Жанр: Мемуары
Последний солдат третьего рейха
.... - Метрах в двадцати
отсюда окоп, рядом с проволокой. Быстро туда.
Гальс и Линдберг заскользили по-пластунски в указанном направлении.
- Куда попало? - спросил ветеран у раненого, тронув его за плечо.
Мальчишка поднял лицо, вымазанное грязью и слезами.
- Я не могу пошевелиться, - сказал он. - Болит здесь. - Он дотронулся до бедра.
- Задело осколком. Не двигайся. Мы пришлем тебе помощь.
- Хорошо, - сказал парень и снова уткнулся в грязь.
- Наши войска должны быгь здесь через десять - пятнадцать минут, если все
пройдет хорошо, - сказал фельдфебель, посмотрев на часы.
На горизонте замаячил рассвет. Вскоре встанет солнце. Мы лихорадочно ждали.
- Разве вначале не будет артподготовки?
- Нам повезет, если ее не будет, - произнес ветеран. - Нам от нее будет не
легче, чем Иванам.
- Артподготовки не будет, - объяснил сержант. - Первые отряды должны неожиданно
напасть на противника. Нас же послали нейтрализовать его оборону.
- Но наши солдаты могут принять нас за русских и перерезать глотки.
- Не исключено, - усмехнулся ветеран. До нас доносились голоса русских.
Слышимость была такая, что казалось, мы сидим рядом с ними в траншее.
- Они-то уж не беспокоятся, - заметил чех.
- А что толку беспокоиться? Через час мы все равно будем на том свете, -
произнес ветеран так, будто думал вслух.
Быстро светало. Мы уже различали пехоту русских, находившуюся на прицеле
пулемета ветерана, а ниже слева неподвижную серую массу: это затаились Гальс,
Линдберг и пулемет.
- Ты, парень, - обратился ко мне ветеран. - Заменишь моего напарника. Давай
сюда, ложись слева от меня.
- Сейчас, - сказал я и пополз в указанном направлении, уткнувшись через минуту
носом в ленту пулемета.
Теперь мы могли как следует рассмотреть позиции русских, находившиеся в ста
метрах от нас. С нашего холма, расположенного прямо напротив противника, мы
видели серые, испачканные лица. Теперь я сам удивляюсь, как это русские не
захватили наш холм. Однако повсюду вокруг были такие же возвышенности, и занять
их все противнику не представлялось возможным. Фельдфебель указал нам на что-то
происходившее слева от нас.
- Глядите! - Он едва не закричал.
Мы осторожно повернулись. По земле ползли немецкие солдаты, они прорывались
через защитную проволоку русских. Повсюду, насколько хватало глаз, виднелись
распластанные на земле фигуры.
- Наши! - произнес ветеран. На его лице появилась слабая улыбка.
- Приготовьтесь стрелять, как только противник пошевелится, - добавил
фельдфебель.
Неожиданно по моему телу прошла дрожь, которую я был не в силах остановить. Я
дрожал не от страха: просто теперь, когда наша задача близилась к завершению,
страх и напряжение, которые я до сих пор держал в себе, вырывались наружу. Мне
удалось открыть затвор магазина и при помощи ветерана запихнуть туда пулеметную
ленту. Чтобы затвор не щелкнул, я не до конца закрыл его.
Слева начался бал, достойный музыки Сен-Санса. Он будет продолжаться несколько
дней. Через секунду кто-то из немецких солдат задел проволоку, прикрепленную к
минам. Все вокруг - позиция русских, тела Гумперса и его противника, наш холмик
и даже наши сердца - сотрясли взрывы, напоминавшие раскаты грома. Нам
показалось, что ползущих солдат разнесло на куски. Но воины гитлерюгенда - ведь
это они ползли в нашем направлении - поднялись и рванули через проволоку. Гальс
открыл огонь. Ветеран защелкнул затвор и прислонил пулемет к плечу.
- Огонь! - скомандовал фельдфебель. - Сотрите их с лица земли.
Русские бросились в окопы. По моим рукам со страшной быстротой прошла лента
патронов калибра 7,7; грохот пулемета оглушил меня.
Сквозь дымку от выстрелов я с трудом наблюдал за происходящим. Пулемет
подпрыгивал на станине, вместе с ним трясся и ветеран. Его стрельба поставила
окончательную точку в завязавшейся схватке. Вдалеке за нами палила из всех
орудий немецкая артиллерия, обстреливавшая вторую линию окопов неприятеля
Русские, не ожидавшие нападения, отчаянно пытались организовать оборону, но
отовсюду из темноты выпрыгивали на них "молодые львы". Они разносили на куски и
солдат, и оружие. Повсюду в долине слышался оглушительный грохот тысяч взрывов.
Впереди, за позициями русских, немецкая авиация бомбила довольно крупный город.
От огромных пожарищ по земле на расстоянии пятидесяти метров стелился дым. Я
заправил в магазин пулемета вторую ленту. Ветеран безостановочно палил по живым
и мертвым людям, укрывшимся в передовых окопах советских войск. Тут, среди всего
этого грохота, мы ясно различили рокот танков.
- Наши идут! - радостно закричал чех.
Гальс с Линдбергом оставили свою позицию и вприпрыжку побежали к нам; мы даже
подумали, что кого-то из них ранило. Они ушли вовремя. Секунду спустя по земле,
на которой они только что лежали, прошел танк, который подмял гусеницами
проволоку. Развороченная земля сотрясалась от взрыва мин, останавливавших танки
или осыпавших осколками пехотинцев. Танк, а за ним еще два подошли близко к нам,
направляясь к позициям врага, которые мы уже обстреливали в течение нескольких
минут. И вот танк уже переходит траншею, в которой полно трупов русских солдат.
Через кровавое месиво проходит второй, а затем и третий танк. К их гусеницам
пристали остатки человеческих тел, от вида которых наш фельдфебель непроизвольно
вскрикнул. Молодые солдаты, которые до сих пор знали только удовольствия
казарменной жизни, поняли наконец, какова действительность. Мы услышали, как
кто-то закричал от ужаса, а затем раздался победный клич: первая волна немецкого
наступления продолжала продвигаться вперед. Из лесов позади появлялись новые
танки. Они подминали под себя молодые деревца и кусты и шли прямо на отряды
пехоты. Пехотинцы разбегались, освобождая им путь. Если где-то на земле лежали
раненые, значит, им крупно не повезло.
Первый этап атаки намечалось пройти молниеносно: ничто не должно задерживать
продвижение танков. К нам присоединился отряд пехоты. Их фельдфебель
разговаривал с нашим, когда танк пошел прямо на нас. Все разбежались. К танку
побежал солдат. Он махал танкистам, чтобы они остановились, но танк, будто
ослепшее чудище, продолжал ползти по земле, пройдя в паре метров от нашего
холма. В спешке я зацепился за станину пулемета и растянулся на противоположной
стороне холма. Чудовищная машина прошла по линии нашей обороны; ко мне с
угрожающей быстротою приближались ее гусеницы.
Что было дальше, я почти ничего не помню. Лишь отдельные моменты всплывают в
моей памяти. Трудно вспомнить, что происходит, когда ты ни о чем не думаешь, не
пытаешься что-либо предвидеть или понять, когда под стальной каской одна пустая
голова и пара глаз, остекленевших, как глаза животного, столкнувшегося со
смертельной опасностью. В голове звучат взрывы: одни ближе, другие дальше, одни
сильнее, другие слабее, слышатся крики обезумевших людей, которые затем, в
зависимости от исхода битвы, будут названы криками героев или безжалостных
убийц. Слышатся и стоны раненых, тех, кто умирает в муках, взирая на свое
изувеченное тело, панические крики солдат, которые бегут, не разбирая дороги.
Мелькают в сознании наводящие ужас зрелища: внутренности, которые тянутся от
одного мертвеца к другому среди развалин; дымящиеся орудия, напоминающие
разделанных животных; деревья, поваленные на землю; окна домов, превратившихся в
пыль... Офицеры и фельдфебели среди всего этого ужаса проводят перегруппировку
взводов и рот.
Вот так мне впервые пришлось участвовать в немецком наступлении к северу от
Белгорода; под приказы, еле доносящиеся из-за шума и облаков пыли, идя за
танками. Сопротивление неприятеля было сломлено; снова все или попало в руки
немцев, или было уничтожено. Полчища русских солдат отступили в глубину своей
огромной страны.
Помню и то, что мы захватили тысячи военнопленных. Среди них были те, кто
перешел на нашу сторону и тут же передал нашим солдатам, которым было на все
наплевать, списки тех, кого следовало расстрелять в первую очередь. Мне
вспоминаются русские грузовики, в которых укрылось две-три тысячи солдат
противника, намеренные во что бы то ни стало остановить наше наступление, и
пулемет, который мы с ветераном непрерывно подпитывали патронами, пулемет
Гальса, а также 10-й роты, которая была переформирована. Солдаты 10-й роты
стреляли и смеялись: они мстили за павших товарищей. Мы обстреляли танки врага
противотанковыми снарядами и слышали вопли русских, которые уже не отваживались
двигаться, сдаваться или перейти в наступление. А затем все поглотил огонь. Жар
стал настолько сильным, что мы отошли.
К полудню советские войска попытались перейти в наступление. Они осыпали градом
снарядов новые волны "молодых львов". Но ничто не могло их задержать даже на
мгновение. К исходу второго дня выжженные останки Белгорода перешли в руки
победителей.
Обезумев от успеха, мы без передышки продолжали наступление, увеличивая клин,
которым врезались в центральный фронт советских войск. Как утверждали наши так
называемые информационные службы, против нас сражалось 150 тысяч солдат. На
самом деле их было скорее 400-500 тысяч; их сопротивление смогли сломить 60
тысяч немцев.
К вечеру третьего дня непрерывного боя, во время которого нам удалось сомкнуть
глаза лишь на полчаса, не более, мы совершенно обезумели: нам казалось, что мы
способны на все. Из нашего взвода выбыли чех и фельдфебель, которые либо
погибли, либо были ранены и остались лежать среди развалин; в наши ряды влилось
два гренадера, оторвавшиеся от своих частей. Теперь мы разделились на три группы
- среди них был одиннадцатый взвод, в котором сражался Оленсгейм, и семнадцатый,
снова влившийся в наши ряды. Ими командовал лейтенант. Нам было приказано
уничтожить очаги сопротивления на развалинах деревни. Там еще продолжались бои,
хотя отступающие советские войска уже оставили эти позиции.
Перед нами открылось зрелище, которое напоминало судный день. Впрочем,
возможность уснуть в тихом углу занимала нас больше, чем шальная пуля русских.
От взрывов, раздававшихся с переднего края наступления, содрогался воздух,
засоряя наши ослабевшие легкие. Все молчали, лишь изредка слышались команды:
"Стой! ", "Смирно! ", и мы бросались на горящую землю. Мы настолько устали, что
поднимались лишь тогда, когда полностью подавляли очередной очаг сопротивления -
оставшихся без подкрепления солдат, засевших в каком-нибудь окопе. Иногда из
укрытия появлялись солдаты с поднятыми руками: те, кто желал сдаться в плен. И
каждый раз повторялась одна и та же трагедия. Краус по приказу лейтенанта
пристрелил четверых капитулировавших, судетец двух, а солдаты из 17-й роты
девятерых. Юный Линдберг, который с самого начала наступления пребывал в
состоянии панического ужаса (он или рыдал, или хохотал), взял у Крауса пулемет и
уложил двух большевиков. Двое убитых были намного старше парня и до последнего
момента молили о пощаде. Еще долго мы слышали их крики. Но Линдберг, которого
охватил приступ гнева, стрелял, пока крики не затихли.
Помню еще "хлебный дом". Мы его так назвали, потому что, перебив всех, кто в нем
засел, нашли несколько буханок хлеба и расправились с ними в качестве
вознаграждения за ужасы, которые свалились на нашу голову. От страха и усталости
мы обезумели. Нервы наши были напряжены до предела. Мы с трудом повиновались
приказам и крикам, предупреждающим об опасности, которые сыпались непрерывной
чередой. Брать пленных нам было запрещено. Мы знали, что и русские не берут в
плен, поэтому, как ни хотелось нам спать, приходилось поддерживать себя в
полусонном состоянии, зная, что где-то поблизости бродят большевики. Или они,
или мы - вот почему и я, и мой друг Гальс кинули в "хлебный дом" гранаты, хотя
русские выставили там белый флаг.
Когда наше бесконечное наступление подошло к концу, мы растянулись на дне
воронки и долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Мы все словно
онемели. Кители наши были расстегнуты, изорваны в клочья, а от приставшей к ним
грязи сливались с цветом земли. В воздухе по-прежнему грохотали взрывы и
ощущался запах гари. Погибло еще четверо наших, а с собой мы несли пять-шесть
раненых, среди которых был и Оленсгейм. В окопе нас собралось человек двадцать.
Мы пытались привести в порядок мысли, но невидящий взор блуждал по выгоревшей
окрестности, а в головах было пусто.
По радио объявили, что наступление под Белгородом увенчалось успехом. С него
должно было начаться дальнейшее продвижение немецких войск на восток.
На четвертый или пятый день мы прошли через Белгород, не останавливаясь в
городе. Солдаты, участвовавшие в наступлении, собирались с силами. На обочинах
дороги спали бесчисленные пехотинцы. Вскоре нас погрузили в грузовик и привезли
на новую позицию. Я не понимаю, в чем заключалось стратегическое значение
полуразрушенной деревни, но, вероятно, с нее должно было начаться следующее
наступление. Красивый ландшафт - сады крепких деревьев и ручьи, по берегам
которых росли ивы, - напомнил мне почему-то Нормандию. Повсюду виднелись
оборонительные сооружения и сборные пункты наступательных немецких
подразделений.
Среди развалин деревенских изб мы начали сооружать позицию. Прежде всего надо
было избавиться от трупов тридцати большевиков, лежавших среди руин. Мы сбросили
их в небольшом садике, за которым когда-то, по-видимому, тщательно ухаживали.
Стояла невыносимая жара. От ярких лучей солнца мы жмурились, и складки на наших
лицах обозначались еще более резко. Свет лился и на лица убитых русских,
остановившиеся зрачки которых были неестественно расширены. Я смотрел на них, и
внутри у меня все переворачивалось.
- Разве не удивительно, - спокойно заметил судетец, - как быстро растет борода у
мертвецов. Ты только посмотри. - Он ногой перевернул труп. В рубашке мертвеца
зияло семь-восемь отверстий, вокруг которых запеклась кровь - Небось вчера
побрился, как раз перед тем, как его пристрелили. Посмотри на него. У него
борода, которую, будь он жив, пришлось бы отращивать неделю.
- А вот гляньте на этого, - засмеялся другой солдат. Он расчищал здание, в
которое попал тяжелый минометный снаряд. У русского солдата, которого он с собой
притащил, не было головы.
- Ты лучше пойди да сам побрейся, а то, когда завтра настанет твоя очередь, тебя
никто и не узнает. От твоих глупостей тошно становится. Можно подумать, ты такое
впервые увидел. - Ветеран присел на кучу обломков и открыл котелок.
Мы обнаружили подвал, из которого вышел отличный оборонительный пункт, и втащили
туда оба наших пулемета. Мы прорыли вентиляционное отверстие, которое засыпало,
когда дом обрушился, и даже расширили его. На несколько минут прервали работу и
смотрели на пролетающий немецкий самолет. Где-то неподалеку на иванов посыпался
целый дождь бомб.
Гальс пробил в каменной стене дыру, соображая, как лучше устроить бойницы.
Линдберг, который тоже участвовал в сооружении убежища, радовался до безумия.
Все, что работало в нашу пользу, приводило его в жуткий восторг. А он только
плакал от страха и мочился в штаны. Мы с ветераном пытались скобами закрепить
вентиляционное отверстие, но дело не ладилось. При каждом движении наши каски
бились о низкий потолок. За нами Краус с двумя гренадерами убирали камни и
прочий мусор, валявшийся на полу. Один поднял пустую бутылку и, по гражданской
привычке, поставил ее у стены.
Как я уже говорил, мы потеряли фельдфебеля. Командование нашим взводом взял на
себя ветеран, получивший звание обер-ефрейтора. Но мы по-прежнему подчинялись
приказам другого толстого фельдфебеля, который погиб через два дня. Этот
мерзавец дотошно проверял нашу работу: он заставлял доделывать то одно, то
другое, и даже не знал, что жить ему осталось всего два дня.
Целый день мы наблюдали за тем, как мимо проходят солдаты, с которых ручьем льет
пот. А в отдалении раздавались взрывы и вспыхивали огни осветительных ракет.
Именно тогда начались наши новые мучения. Придя потихоньку в себя, мы стали
осознавать, что же, собственно, с нами произошло. Нам вдруг пришло в голову, что
с нами рядом больше нет ни фельдфебеля, ни Гумперса, ни чеха, ни раненого парня,
предоставленного своей участи. Мы пытались стереть из памяти воспоминания о
русской траншее, которую сами же обстреляли из пулемета, и о танках, кативших
прямо по человеческим телам, о деревне, переполненной трупами большевиков, о
разрывах снарядов вражеской артиллерии на узких улочках, напичканных солдатами
гитлерюгенда, - пытались забыть о всем, что нас пугало и вызывало отвращение.
Нас внезапно охватил ужас, от которого по коже бежали мурашки, а волосы вставали
дыбом. Я больше не мог ощущать внешний мир: было такое впечатление, будто я
раздвоился. Я знал, что не способен такое вынести - не потому, что я лучше
других, а потому, что такое не должно происходить с молодым человеком, который
живет нормальной жизнью, как другие люди.
Три гренадера стояли у лестницы. Ветеран, расположившийся в одиночестве у
вентиляционного отверстия, через которое заглядывало в комнату солнце, шарил по
карманам и раскладывал свои припасы на гладком камне. Гальс свернулся на скамье
и молчал, а Линдберг и судетец молча смотрели в дыры, пробитые в стене, хотя
мысли их были явно далеко отсюда. Я подошел к Гальсу и лег рядом. Несколько
минут мы смотрели друг на друга, не в силах произнести слова.
- Какого дьявола нам здесь понадобилось? - наконец произнес Гальс. Черты его
лица со времен нашего пребывания в белостокских казармах ужесточились.
Я ограничился жестом, давая понять, что и сам не знаю.
- Спать хочется, да не могу заснуть, - произнес он.
- Да уж. Здесь такая же жарища, как снаружи.
- Может, все-таки пойдем прогуляемся? Мы выбрались наружу и сделали несколько
шагов по освещенному солнцем дворику.
- Может, хоть там холодная вода. - Я указал на сад, перед которым тек ручеек
- Я пить не хочу - и есть тоже, - к моему изумлению, ответил Гальс
А я-то привык к его прожорливости!
- Ты что, заболел?
- Да нет, просто тошно. Я чертовски устал, а как посмотрю вон на тех парней,
становится совсем паршиво. - Он кивком указал на тридцать трупов, разлагавшихся
в садике.
- Что поделать. Теперь они нам не страшны, - ответил я тоном, которму удивляюсь
до сих пор.
- Наших подобрали еще до того, как мы сюда пришли, - продолжал Гальс. - В
деревне свежевскопанная земля. Не знаю, сколько они туда впихнули. А скольких мы
застрелили!
Несколько минут прошли в молчании.
- Как знать, может, скоро нас сменят.
- Да уж, - сказал Гальс. - Хотелось бы. Когда мы расстреляли иванов в "хлебном
доме", то вели себя как последние подлецы.
Ему явно не давали покоя те же мысли, что и мне.
- Но теперь с "хлебным домом" покончено, и тут уж ничего не поделаешь, - отвечал
я.
Я до сих пор ощущаю, как бегут по моим рукам пулеметные ленты, вижу, как из дула
пулемета при каждом выстреле вылетает со вспышкой смертоносный свинец, сила
отдачи ранит мне лицо и руки, а в грохоте пальбы раздаются отчаянные крики:
"Помогите! Помогите! " Что-то страшное и отвратительное вселилось в наши души,
не желает выходить и преследует нас.
Солнце светило ярко, но мы понятия не имели, который час. Еще утро или уже
наступил день? Да какая разница: ели и пили мы, когда хотели, спали, когда
могли, а думать пытались, когда снимали каску. Просто удивительно, как каска
мешает думать...
Еще стоял день, когда в сады ворвался грохот заградительного огня противника; но
пострадали от него прежде всего наши войска, которые вели наступление. Мы же
забрались в убежище, в подвал, и со страхом взирали на потолок, с которого при
каждом разрыве сыпалась штукатурка.
- Надо было его укрепить, - сказал ветеран. - Если рядом разорвется бомба, нас
погребет под развалинами.
Обстрел продолжался не менее двух часов. Несколько снарядов упало поблизости от
нас, но рассчитаны они были явно для немецких войск, которые вели наступление.
На пальбу орудий противника отвечали огнем наши пушки, и грохот от
артиллерийских снарядов был столь силен, что больше практически ничего было
слышно Русские гаубицы стреляли на расстоянии всего лишь тридцати метров. К тому
же над нами пролетали снаряды наших гаубиц, и вероятность того, что потолок
обрушится от них, была ничуть не меньше.
Во время обстрела мы чувствовали огромное напряжение. Пытались делать
предсказания, но события опровергали только что сделанные прогнозы. Ветеран с
беспокойством курил одну сигарету за другой и без конца требовал, чтобы мы
заткнулись. Краус забился в угол и там бурчал себе что-то по нос, наверное,
молился.
Вечером у нас побывал взвод, участвовавший в контратаке; солдаты установили
поблизости противотанковое орудие. Немного позднее появился полковник, который
проинспектировал подпорки, поставленные нами, чтобы крыша совсем не обрушилась.
- Молодцы, - произнес полковник. Он обошел наш взвод, предложил каждому сигарету
и затем направился в дивизию "Великая Германия", расположенную еще ближе к
фронту.
Темнело. На фоне сломанных деревьев вспыхивали огни. Битва продолжалось, и
напряжение становилось невыносимым. Нам пришлось выставить снаружи караул, так
что никто из нашего отряда как следует не выспался. На рассвете нас подняли и
приказали оставить обжитое убежище и продвигаться в глубь советской территории.
Немецкое наступление продолжалось.
Мы своими глазами увидели целое поле мертвых солдат гитлерюгенда: они погибли во
время вчерашнего артиллерийского налета. С каждым шагом мы понимали, что может
произойти и с нашей презренной плотью.
- Хоть бы закопали их, нам бы не пришлось на это смотреть, - пробурчал Гальс.
Все засмеялись, словно он пошутил.
Участок, по которому мы шли, представлял собой сплошные воронки. Как кто-то смог
выжить здесь, просто удивительно. За насыпью располагался полевой госпиталь: по
крикам и стонам, доносившимся из него, можно было подумать, что там скотобойня.
Увиденное нас потрясло. Я чуть не упал в обморок, а Линдберг от страха
разрыдался. Пройдя за загородку, мы уставились в небо. Перед нами будто во сне
проходили молодые солдаты с оторванными руками, гноящимися ранами, торчащими из
животов кишками, прикрытыми простынями.
Пройдя госпиталь, мы форсировали канал. Вода доходила нам до груди; но ее
прохлада привела нас в чувство. На дальнем берегу поросший травой дерн был
покрыт трупами русских. Черный от гари, стоял русский танк; позади его виднелось
орудие и тела танкистов, которых разнесло на куски. Слева еще с большей яростью
кипел бой. Нам показалось, что один из русских пулеметчиков, лежащий на поле
боя, застонал. Мы подошли к нему. Кто-то из солдат откупорил фляжку и поднял его
окровавленную голову. Русский уставился на нас широко распахнутыми глазами, в
которых сквозил страх. Он вскрикнул, и его голова упала на колесо орудия.
Пулеметчик был мертв.
Мы миновали лесистые холмы, сменявшие друг друга. Здесь в тени деревьев
перегруппировывались и отдыхали войска, вернувшиеся с линии фронта. Многие
солдаты были перевязаны. Белые бинты резко выделялись на фоне их лиц, посеревших
от грязи и усталости. В нашем взводе провели перекличку и всех направили в
назначенные пункты.
Гренадеров из нашего взвода направили в другую часть, а в наши ряды влились два
солдата из дезорганизованных подразделений. К несчастью, возглавил наш взвод
фельдфебель, о котором уже шла речь; теперь ему оставалось жить всего один день.
Как и было приказано, мы на танках добрались до громадного плато, уходившего в
бесконечную даль...
Спрыгнув с танков, которые остановились, мы оказались среди солдат, лежавших
ничком на дне траншеи. Выстрелы из пятидесятимиллиметровой артиллерии противника
показали нам, что здесь уже передовые позиции. Танки развернулись и скрылись за
деревьями, расположенными в пятидесяти метрах позади нас.
Мы протиснулись сквозь толпу солдат, набившихся в окоп. Наше появление они
восприняли без особого восторга. Артиллерия неприятеля вела огонь по движущимся
танкам: по мере того как они удалялись в лес, стихали и звуки разрывов. Тупица
фельдфебель забеспокоился, что вокруг только и делают, что стреляют, и стал
обсуждать создавшееся положение с молодым лейтенантом. Вскоре тот подал знак
своим подчиненным. Согнувшись в три погибели, они направились в лес. Иваны, от
которых не скрылось происходящее, дали по ним пять-шесть очередей. Вокруг нас
засвистели пули.
И снова мы оказались одни в окопе: нас было девятеро, а прямо перед нами -
позиции русских. В небе ярко светило солнце.
- Хватит прохлаждаться, за работу, надо установить пулемет, - рявкнул
фельдфебель голосом, который больше подходил для воинского смотра.
Как и было приказано, мы принялись ворошить кирками пыльную землю Украины.
Времени на разговоры не хватало: солнце палило так, что едва хватало сил
работать руками.
- Нас и пристрелить не успеют, - сказал Гальс. - Мы раньше загнемся от
усталости.
- Голова раскалывается, - тяжело вздохнул я.
Но фельдфебель не желал давать нам поблажки. Он с тревогой вглядывался в даль:
сколько хватало глаз, там простиралась пустыня, на которой не росло ни травинки.
Едва мы поставили пулемет, как раздался грохот танков, отчего нас бросило в
дрожь. В этот превосходный денек невесть откуда возникли танки; они направились
на восток. Позади них, согнувшись, скрытые облаками пыли, шли немецкие солдаты.
Минут через пять русские начали жесточайший обстрел. Все вокруг покрылось дымом,
за огненными вспышками не стало видно солнца. Едва заметные за облаком пыли,
вдалеке, метрах в восьмидесяти-ста, мерцали всполохи. Никогда раньше я не видел,
чтобы так трескалась земля. От обстрела в лесу начался пожар. Мы готовы были
кричать от ужаса, но горло пересохло, и не удавалось выдавить ни звука. Все
полетело в тартарары. В воздухе носились осколки снарядов и огненные искры.
Первый же вал поглотил Крауса и новеньких солдат, прежде чем они успели
опомниться. Я забился в самый дальний угол окопа и безумными глазами смотрел,
как на нас движется смерч. Обезумев от страха, я
...Закладка в соц.сетях
