Жанр: Мемуары
Рассказы о джазе и не только
...а стояла отличная: легкий морозец, солнце,
ослепительный снег, чудесный воздух. Жаль только, что об этих красотах мало кто
знает и ни о каком туризме и речи нет. Но вернемся в пансионат. Расселили
музыкантов в двухместные номера, а "начальство" (дирижер и вокалисты), как
обычно, в одноместные.
Я оказался с Васильковым - тогда у нас был период дружбы. Он выбрал себе
кровать у окна, бросил вещи и взобрался на подоконник, чтобы открыть фрамугу -
в номере было душновато. Не успел он к ней прикоснуться, как та с грохотом
обрушилась, чуть было не придавив ему ноги. Вот вам и пансионат ЦК!
Здесь, также как и везде, в период знойного застоя процветала халтура. Наше
настроение было испорчено и никакие альпийские прелести за окном не могли его
улучшить. Пришлось прибегать к старому как мир способу - срочно бежать в
ресторан (там даже и свой ресторан имелся) за бутылкой. Сбегал я - не бежать
же пострадавшему. Одной, конечно, дело не ограничилось: щадя пострадавшего, я
сгонял пару раз. Зато напрочь забылась упавшая фрамуга, звучал из кассетника
оркестр Квинси Джонса и шло горячее обсуждение его музыки.
Стоит ли объяснять, что и последующие дни пребывания в пансионате прошли в
том же режиме. Вечером концерт, а с утра и весь день сплошной К.Джонс! На
концерт нас возили, конечно, специальным автобусом. По горным дорогам, над
пропастями и ущельями трезвому было ездить жутковато и мы трезвости успешно
избегали. Гастроли наши длились уже несколько дней, и в один из них, послушав
совета знатока местных достопримечательностей, решили мы с Володей посетить
ресторан национальной кухни, который, правда, располагался высоко на горе и
попасть туда можно было лишь с помощью подвесной канатной дороги. Какая
экзотика - как там не побывать!
Знаток объяснил, что в ресторане том все мясные блюда только из конины.
Этим он окончательно заинтриговал нас и мы поехали. Хлюпкий вагончик плавно
поплыл в сторону указанной горной вершины. Это был, конечно, не Эверест, но
все-таки гора как гора. Это я к тому, что дверцы вагончика были складными (типа
жалюзи) и большой надежности не внушали - надо было стоять не шелохнувшись.
Чувства комфорта, а тем более безопасности, не было. До земли не менее метров
ста будет, а то и больше. Если оборвется - это, пожалуй, похлеще фрамуги
станет! Но пронесло: гондола припарковалась на вершине горы, и мы, счастливые,
входим в экзотический ресторан.
Удивляемся, что, несмотря на сложность доступа, зал почти полон. Вон,
оказывается, сколь много их, любителей конской колбасы и кумыса. Но кумыс мы
точно пить не будем! Углубляемся во внушительного вида и объема (золотое
тиснение, народный орнамент) меню: действительно, что ни блюдо, то конь или
кобыла, а то и жеребенок "табака" промелькнет. Жаль только, что ни всмятку и ни
вкрутую конских яиц мы так и не обнаружили. В общем, не меню, а какое-то
пастбище! Ишь они какие, эти скотоводы, гурманы. Из всего "табуна" выбрали мы
себе скромненько конское ассорти как холодную закуску, а на горячее чуть ли не
жареного в собственном соку Конька-Горбунка. Стоил он не дешево, ну, конечно,
никакой там не кумыс, а море водки!
Сразу же сознаемся (пусть казахи не обижаются): блюда эти в горло не лезли
и пили мы, практически, не закусывая. Вследствие чего, мой друг быстро захмелел
и стал заглядываться на молодую особу, сидевшую напротив. Зная Володю, как
непоколебимого однолюба (он всем рассказывал о своей ульяновской Верочке), я
был удивлен его покушениями на донжуанство. Вроде бы и кумыс мы не пили.
Неужели так конина действует? Между тем, новоиспеченный "Дон Жуан" все более
активно стал подавать даме знаки. Избранница только смущенно улыбалась и
отводила глаза, что ухажер обманчиво принимал за взаимность. Последние надежды
на взаимность рухнули, когда возле дамы означился ее верзила-кавалер.
Пока тот справлял свою нужду, Володя успел влюбиться в его подругу... Ко всему
прочему, кавалер оказался офицером, а с военными шутки плохи. Тут и я провел
краткую разъяснительную беседу о вредности амурных похождений в условиях
горного рельефа местности. Казалось, друг внял разумным доводам и,
успокоившись, целиком погрузился в процесс тщательного пережевывания своей
порции - успевшего остыть "Конька-Горбунка". Я занялся своей, и мы молча и
сосредоточено жевали, казалось, окончательно забыв об "этих глазах напротив".
Вскоре все допили и, несмотря на невкусность, доели.
- Пора, чуваки! У вас вечером концерт, - говорили стрелки часов.
Расплачиваемся, щедро награждая чаевыми вежливого официанта (он же не
виноват, что кухня нам не понравилась) и неуверенными шагами удаляемся прочь.
Снова фуникулер. Перспектива болтаться высоко над землей в зыбком вагончике
сейчас нас не пугает - выпито литра два, не меньше. Какой уж тут страх!
Плавно движемся вниз. В салоне не многолюдно. Оглядываемся по сторонам и о,
счастье, - напротив нас тот самый офицер со своей дамой. Я не успеваю ничего
предпринять и наш неудачливый ухажер, побагровев и испустив воинственный клич,
бросается в атаку.
- Мой отец на фронте погиб, а такие, как ты, по тылам отсиживались! -
обрушивается он на соперника.
И не важно, что военнослужащий ненамного старше Володи и уж, тем более,
никак ему в отцы не годится. Надо же было найти зацепку, а дальше - больше:
"мстя" за отца, Володя кинулся с кулаками на предполагаемого тыловика. Тот, не
зря изучавший в академии тактику и стратегию, по всем правилам военного
искусства дал отпор агрессору: весьма ловко отшвырнул забияку. Вагончик заходил
ходуном, дверцы заколыхались, дамы взвизгнули. Так и вывалиться недолго... Если
бы хоть выдавали парашюты, а то камнем на землю. Наш Дон-Жуан, теперь, больше
походивший на Дон-Кихота, не унимался и продолжал свои наскоки. Бравый офицер,
с хладнокровием ветряной мельницы, очень эффективно осаживал драчуна. Наскок,
отпор, содрогание вагончика, колыхание дверок, визг дам - так продолжалось до
самого окончания поездки. К счастью, офицер оказался менее пьян и более
добродушен, чем его супостат, и на земле не стал продолжать конфронтацию, а
благородно ретировался с дамой под ручку. Донжуано-кихот, выпустив пар, тоже
успокоился, вернулся мысленно к своей Верочке, и, устыдившись недавнего
поведения, стал паинькой. На вечерний концерт мы поспели и, несмотря на трудный
"лошадиный" день, отработали нормально - никто ничего не заметил.
Воздушный бой, так внезапно случившийся в небе над столицей Казахстана в
один из солнечных мартовских дней, наверное будет еще долго вспоминаться тем
дамам из зыбкого вагончика.
26. ФИЛ ВУДС И ПОЛУМЕСЯЦ.
Уже работая в муз. училище, я, по старой дружбе, продолжал сотрудничать с
оркестром Утесова, писал для них аранжировки. Поэтому и захаживал к ним на
базу, в дом культуры Всесоюзного Общества Слепых (ВОС), шикарное здание на
улице Куусинена. Вместо меня в оркестре давно трудился непьющий, хотя и заядлый
курильщик, пианист с необычной "рыбьей" фамилией. От него я и узнал, что
оркестр приобрел, наконец, электро-пиано "Родес". Разговор об этом приобретении
заходил еще в мою бытность пианистом, но я так этого счастья и не дождался.
Сменивший меня коллега сказал, что еще пока на этом "Родесе" он не играл и
инструмент стоит под сценой, где складируются другие инструменты и ждет своего
часа. Не скрою - я питал слабость к электро-пиано, к его таинственно
завораживающему звуку, да и игра Чика Кориа и Херби Хэнкока звучала в ушах.
Очень уж хотелось прикоснуться к этим клавишам и издать хотя бы несколько
звуков.
Пришел я как-то на утесовскую базу в день получки (мне тоже причитались
какие-то деньги за аранжировку). Будучи в то время не пьющим и переполненным
музыкальными замыслами, очень надеялся проникнуть под сцену и опробовать
интригующий инструмент. Но получив деньги, я сразу же попал в привычно жаркие и
цепкие объятия бывших коллег-собутыльников. Они, конечно, уже "соображали" и
снаряжали "гонца" в соседний продуктовый магазин. Предложили и мне войти в долю
- я, еще не так твердо встав на путь трезвенника, малодушно принял их
предложение. Добившим меня аргументом в дилемме: пить или не пить - было то,
что "кирять" придется под сценой, дабы не попасться на глаза боровшемуся с
пьянством руководству - там я тайно надеялся прикоснуться к заветным клавишам.
Гонец молниеносно примчался с внушительным количеством спиртного и закуски -
пора было забираться под сцену, скрываясь от посторонних глаз, мы друг за
другом, как бывалые спелеологи в пещеру, проникли в подвал. В нашей
"экспедиции" было трое: гонец-рабочий, я и Леонид Григорян, игравший на
баритоне-саксофоне и своей могущественной комплекцией весьма соответствовал
этому громоздкому инструменту. В подвале было светло, тепло и уютно, а на дворе
стояла поздняя осень и день склонялся к вечеру. Несмотря на уютность, чего-то
подобного столу, куда можно было поставить бутылки и стаканы, не оказалось.
Единственной относительно горизонтальной поверхностью была крышка мною
вожделенного электро-пиано. Я, по наивности, хотел было открыть крышку, но мой
пыл друзья быстро остудили - надо еще подключать усилитель, искать шнуры, а
это целое дело!
- Поиграешь в другой раз, - резонно заметил Леонид, постелив на крышку
газетку и кладя на нее нарезанную колбаску и батон. Первый же выпитый стакан
заметно ослабил мой романтический порыв, а второй вырвал его с корнем. Играть
уже не хотелось и без игры стало на душе хорошо и спокойно. Полились беседы о
джазе. Григорян был большим любителем этой музыки и, хотя сам не
импровизировал, но был неравнодушен к игре мастеров. Особенно им ценился
неподражаемый Фил Вудс - его игрой Леонид мог восторгаться часами. Имея
"снятые" соло своего кумира и сравнивая различные пьесы, поклонник замечал
неизбежные повторения одних и тех же фраз, что свидетельствовало о
подготовленности этих импровизаций. Но это на трезвую голову! Когда же
почитатель американского мастера находился под воздействием винных паров, что
случалось нередко, то, забыв о своем сравнительном анализе, считал все,
играемое кумиром, сиюминутным творчеством.
- Это от Бога! - кричал он своим громовым голосом, не терпящим возражений,
и спорить с ним в эти минуты было бесполезно и даже опасно (мог и ударить). Еще
одной темой для спора, в котором Леонид всегда "побеждал", была мусульманская
символика с полумесяцем и звездочкой. Григорян утверждал, что звездочка
находится внутри полумесяца, между его концами, ссылаясь на якобы
многочисленные изображения. Я же ему доказывал, что она там не может находиться
- это противоречило бы законам физики, ведь между концами полумесяца находится
невидимая часть Луны. Как же сквозь тело Луны может просвечивать неугомонная
звездочка? Она, по идее, должна находиться рядом с полумесяцем, - твердил я. Но
никакие аргументы моего друга не убеждали: быть звездочке между концами
полумесяца - и все тут!
Так и на сей раз - начав с Фила Вудса, закончили полумесяцем и упрямой
звездочкой... Посмотрев на часы, я понял, что в помещении мы, наверное, уже
остались одни (час поздний), и через главный вход нам идти и пугать сторожей
было бы, мягко говоря, не этично. Я поведал об этом распалившемуся в споре
собеседнику. Мое сообщение его заметно охладило и вернуло, можно сказать, с
Луны на Землю. Он оценил ситуацию и предложил по-хорошему расходиться по домам.
Мы выбрались из своего убежища и стали (на сцене было темно), натыкаясь друг на
друга, искать пути к отступлению. Наконец, за кулисами мы нащупали большую (до
потолка) дверь, которая открывалась прямо на улицу - через нее грузились
громоздкие декорации.
Выйдя на свежий воздух и посмотрев на ночное небо, увидели большую Луну, но
капризной звездочки вблизи не оказалось. Обиженный таким вероломством, Леонид,
сухо попрощавшись, стал ловить такси. Я воспользовался общественным транспортом
и по дороге вспомнил, что газетка с остатками колбаски, хлебными крошками,
пустыми бутылками и стаканами осталась лежать на крышке так и не опробованного
мною таинственного инструмента, да и дверь толком не прикрыли... украсть могут
электро-пиано!
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 24 Jan 99 22:44:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (29 и 30)
Юрий Маркин
29. НЕХОРОШИЙ ГОРОД.
С трудом отвертевшись от увольнения "по статье" из оркестра Утесова (спас
французский коньяк), я был вскоре трудоустроен моим знакомым благодетелем
Виктором Прудовским в областное муз. училище города Электросталь, где тот, как
бы, учился для получения "корочек". Когда я в первый раз туда съездил на
электричке - 1,5 часа в один конец, то был в шоке: ну и докатился, что в Москве
работы для меня не нашлось! Но, несмотря на такое первое горькое (кстати,
горьковское направление с Курского вокзала) впечатление, сумел отбарабанить там
целых 13 лет, притом в классе №13, и ничего! Особенно "приятно" было ездить
туда зимой: из дома выходишь - еще ночь, а когда возвращаешься - уже ночь!
Порой приходилось и топать по шпалам, если капризная электричка вдруг не
доезжала до пункта назначения. Как я потом понял, это место работы было мне
предопределено судьбой: еще в дошкольном возрасте я был привезен матерью из
Астрахани в Ногинск (сосед Электростали) на лето погостить у дяди, который был
военным и часто колесил с семьей по стране.
Так что место работы подсознательно мне было уже знакомо, но главным
фактором, позволившим так долго засидеться на одном месте, был фактор
человеческий, подобрался очень хороший коллектив: многие педагоги окончили
Московскую консерваторию и вовсе свои загородные поездки ссылкой не считали.
Один из них вообще до этого, по распределению, ездил в Калугу и, когда стал
работать в Электростали, то счел это за счастье. Насмотревшись на такие судьбы,
вскоре и я "оттаял". Главное же, что всех удерживало на этой работе, это сам
директор. Несмотря на свою "ужасную" фамилию (Шмуленсон), Роман Натанович был
просто ангелом, душкой, добрейшим из людей. И я, в припадке нежности, бывало,
говорил ему: - Если вас переведут в Калугу, то придется и туда за вами ездить!
Но начало, как я уже говорил, было тяжелым. Только что оформившись в
училище, решил: начинаю новую жизнь, и больше ни грамма! Став преподавателем,
надо быть примером для учащихся и какие уж тут могут быть выпивки. Настроен был
решительно и бесповоротно, но бес или дьявол-искуситель не дремали...
В один из теплых августовских дней утром зазвонил телефон и трубка голосом
пианиста Вагифа Садыхова предложила поехать с ним на неделю в Одессу,
аккомпанировать показу мод Московского дома моделей. Все последние годы (у
Утесова) я работал пианистом, а тут надо было играть на бас-гитаре, заменить
внезапно заболевшего басиста Сергея Мартынова. Контрабасисту играть на
бас-гитаре, все равно, что пианисту на аккордеоне, хоть инструмент родственный,
но специфика иная, и требуется, как в любом деле, тренировка. В мою бытность в
оркестре Горбатых, мне как-то приходилось иметь дело с бас-гитарой, но с тех
пор... Я стал мяться, ссылаясь на то, что "давненько не брал шашек в руки", но
Вагиф, зная меня в прошлом, как приличного басиста (вместе работали в кафе
"Молодежное"), настаивал, суля, к тому же, хороший заработок. Я малодушно дал
себя уговорить, не слушая протест внутреннего голоса.
Ехать нужно было уже на следующий день. Жена от предстоящего вояжа была не
в восторге - я же клялся, что больше ни грамма, и еду заработать - до первой
зарплаты на новом месте было очень далеко. Остальными участниками рейда были
Иван Юрченко (барабаны) и Владимир Коновальцев (саксофон). Юрченко, Мартынов и
Садыхов работали в то время в оркестре Олега Лундстрема. И вот мчимся на такси
в аэропорт. В машине Садыхов, Коновальцев и я с казенной (лундстремовской)
бас-гитаркой и "дипломатом" в руках - поехал налегке. Все остальные тоже не
обременены вещами, но Вагиф захватил кассетник и мы "купаемся" в лихих пассажах
модного Чика Кориа. В приподнятом настроении прибываем в аэропорт. До полета
есть еще некоторое время и все - прямиком в буфет. Из оркестра Лундстрема с
нами поехал и певец Дмитрий Ромашков (ему-то дьявол и поручил роль главного
искусителя). Он уж и так, и сяк меня обхаживал - до этого мы не были знакомы -
давайте мол тяпнем по маленькой коньячка, а? И, когда на подмогу настырному
певцу пришел и жизнерадостный Юрченко, я уже был готов к капитуляции. Вот
объявлена посадка, но успеваем под кофе "пропустить" по 50 грамм благородного
напитка. И ... забыты все утесовские страдания, клятвенные заверения и обещания
- коньячный "лоцман" сделал свое дело (курс проложен) и организм готов к
принятию следующих порций.
Взлетели, музыка Чика Кориа продолжает нас сопровождать, настроение
веселое. Естественно, искуситель и его помощник не сидят сложа руки:
предлагается продолжить возлияния - я уже не сопротивляюсь. Миловидная
стюардесса приносит нам еще коньяка. Не успели мы "уговорить" бутылку, как дело
пошло на посадку и светящееся табло предложило пристегнуть ремни. Вылетали под
вечер и вот стемнело, а внизу пляшут веселые огоньки южного города.
Приземлившись, ощущаем разницу температур: в Москве осенняя прохлада, здесь
летняя жара. Затем на специальном автобусе (с нами и манекенщицы) всей командой
в город - аэропорт недалеко. Поселяемся в старую гостиницу, в 2-х местные
номера. Я, почему-то, оказываюсь в компании рабочего сцены. Ну, да ладно!
Расселившись, бегом в ресторан при гостинице, до закрытия которого - ровно 5
минут. Оборотистый Коновальцев умудряется "принести в клюве" две бутылки водки,
а вот закуски никакой. Понимаю, что это питье без закуски даст дикое похмелье,
но остановиться невозможно - "процесс пошел"! Отмечается прибытие, участвуют
Коновальцев, Садыхов, я и рабочий. Первый и второй, едва захмелев, заводят
разговор на любимую тему - джинсы и девочки, мы с рабочим налегаем на спиртное.
Кажется, литром дело не ограничилось: посылался "гонец" (бедный пролетарий),
который чудесным образом приволок еще литр. Далее всеобщий провал в тяжелый сон
и кошмарное пробуждение на утро. Голова раскалывается, вид помятый (спал в
одежде), и - на поиски буфета. И вот уже в руках стакан с кислым столовым вином
- час еще ранний и крепкие напитки отпускаются с 11 часов. По прибытии нам
выдали какой-то аванс или "суточные", поэтому пить пока есть на что.
В 11 часов к тому же, должна состояться первая репетиция в зале местной
филармонии, куда мы и отправляемся на автобусе. Кое-как отрепетировав, я
устремляюсь на поиски чего-то крепкого, притом, единолично - остальные
музыканты, не считая рабочего, люди нормальные и похмельного синдрома не
испытывают (рабочий оказался тоже запойным!). Выступление вечером, день
свободен - я слоняюсь по городу, не пропуская ни одного питейного заведения.
Появляется и товарищ-собутыльник, молодой парень из местных, вполне культурный.
Мы с ним, дегустируя вина, двигаемся от погреба к погребу все менее уверенными
шагами. Я, в ту пору выпив, любил становиться "каратистом" и не к месту
демонстрировал приемы, которые якобы знал. На сей раз эта демонстрация
закончилась потерей часов, которые слетели с руки и разбились. Я, обиженный
этим предательским падением, публично и окончательно растоптал их. Очевидцы
одесситы были в диком восторге!...
Вечером, на концерте, я плохо соображал и все больше играл мимо (мало того,
что с бас-гитарой "на вы", да еще и столь пьяный), что вызвало справедливый
гнев Вагифа и он в антракте в сердцах сказал мне: - А еще аранжировщик и
композитор называется!
Мне было очень стыдно, но, что поделаешь, ни голова, ни руки не слушались.
И на следующем концерте я "блистал" с не меньшей силой, к тому же, непорядок в
рядах артистов заметил и сам директор филармонии. Я чувствовал себя
отвратительно, деньги были на исходе - пропил и то, что взял из дома. Теперь мы
скооперировались с соседом-рабочим и "загудели в два смычка". Ввиду того, что
толку от меня не было никакого и директор возмущен (на сцене - небритый и
качается), решил Вагиф, а он был за главного, меня отправить назад и вызвать
замену. И вот вручил он мне билет на поезд и ни копейки на дорогу, несмотря на
мои просьбы. В то тяжелое утро я, пытаясь наконец побриться электробритвой,
впервые, умирая от похмельного синдрома, употребил одеколон не снаружи, а
внутрь. Экая гадость, однако!
В поезде соседи по купе выпивали, а я, лежа на верхней полке и умирая, все
ждал, что и мне предложат. И, когда предложили, это было вершиной счастья.
Облегчение было кратким и требовалось еще. Соседи же были людьми нормальными и
пили, соблюдая меру. Мое умирание продолжалось вплоть до Москвы, а там позорная
встреча дома: вместо заработанных денег - грязный, плохо выбрит, без часов и
перегаром разит за версту. Жена как в воду глядела!
Так что, Одесса для меня нехороший город. Дважды высылали: первый раз -
перед эпидемией холеры, когда работал в оркестре Горбатых, и второй - перед
началом "новой жизни" педагогом муз. училища.
30. ЧУДО - КЕФИР.
Начало 80-х. Поездка в Ригу на джазовые концерты. Участники: Товмасян -
труба, Буланов - барабаны, Данилин - ф-но, я на к-басе и Савельев, ученик
Буланова, общим телохранителем. Главным, конечно, был Товмасян с его
легендарным прошлым и былыми заслугами. Несмотря на долгое неучастие в
музыкальной жизни по ряду деликатных причин, он сохранил завидную творческую
мобильность. Отправились на гастроль под вечер, как и положено, с Рижского
вокзала. Пора летняя на дворе, тепло.
Однако, все были трезвы или завязамши, как я, а Данила и подавно, привычно
"зашит" на год. Не джазмены, а просто ангелы!
Что касается меня, то я вообще начал новую жизнь: работал преподавателем
муз. училища в г. Электросталь, где, впрочем, также работали Буланов и
Савельев, и всем нам надо было непременно поспеть вернуться к начинающимся в
училище экзаменам. И вот уже мерный стук колес. Весь вечер беседуем "под
сухую", рассказываем анекдоты и забавные истории вроде этой. Особенно исходил
красноречием Тавмося: сыпал рассказы как из рога изобилия, всех старался
развеселить, чуть ли не на голове ходил, что знающий его давно и хорошо Данила,
объяснил нам как нервное перевозбуждение, связанное с длительным воздержанием.
Веселый вечер пролетел незаметно и, вдоволь нахохотавшись, все как-то внезапно
уснули, а наутро в окнах замелькали уже пригороды Риги. Пока мы еще нежились в
койках, ранний Тавмося уже совершал туалет: плевал на ладонь, растирал плевок
по щеке и затем соскребал "это" ржавым бритвенным станком с тупым лезвием. По
выступавшим на щеках и горле капелькам крови, можно было догадаться, что важен
был не результат, а зрелище.
- Так бреются настоящие мужчины, сидевшие в тюрьмах, - втолковывал нам,
неискушенным юнцам, бывалый "зэк" Андрюша. Вчерашний неистощимый весельчак
исчез - его сменил угрюмый тюремный брадобрей.
Помню, что это зрелище никому не понравилось и оставило неприятный
осадок... Ну, да ладно.
Вот и приехали. Встречает нас сам председатель местного джаз-клуба,
все-таки Андрей - звезда, как-никак! Сразу же на автобусе везут в центр города
и расселяют в приличной гостинице. На пороге нас заключает в свои объятья
контрабасовый виртуоз Анатолий Бабий, и он приехал выступать. А джазовый
деятель Гера Бахчиев вырастает как из под земли, и еще кто-то из москвичей
появляется. Ба, знакомые все лица! Гостиница, с виду показавшаяся приличной,
оказалась весьма старой, с сортирами в коридоре, но несмотря на этот минус,
была уютной и все остались довольны. Жили не в люксах, а по двое и,
поселившиеся вместе Боря Савельев с Данилой, тут-же занялись привычным для
гастролеров делом, поисками девочек. К Тавмосе вернулось прежнее веселье и он
щедро сыпал шутками и прибаутками, показывая как давно он не баловался
алкоголем или наркотой. Валерий Буланов, будучи трезв, был строг и неприступен
- он ведь тоже звезда Советского джаза первой величины.
Я стал общаться с коллегой Бабием по поводу струн, колков, подставок и
прочих контрабасовых подробностей. Так и коротали время. Но вот, наконец,
происходит то, зачем сюда приехали - выступление на сцене какого-то клуба. Все
прошло успешно, но ничем выдающимся не запомнилось. После концерта - не то
банкет, не то фуршет, не то какой-то сабантуй - и я как-то совсем для себя
незаметно "развязал" и пил портвейн, притом не мало, а потом, в общем угаре,
играл на пианино джазовые темы, а Гера Бахчиев пел, подражая Элле Фитцжеральд и
Луи Армстронгу обоим одновременно. Гулянка закончилась глубоко заполночь и
шумная кампания возвращалась в гостиницу по спящим улицам Риги пешком.
Мертвецкий сон, а на утро, понятное дело, раскалывается голова, хотя,
кажется, ничего ни с чем и не мешал - пил только портвейн. Наверное, слишком
много! Отправляюсь на поиски чего выпить.
- Начинается, - мысленно осуждаю себя, - опять залетел! Горбатого
могила..., а еще хвалился, что начал новую жизнь - теперь педагог муз. училища.
Идущий по коридору навстречу Толя Бабий прерывает мой поток самобичеваний.
Нет ли у него чем подлечиться?
- Есть, - говорит милосердный коллега и выносит из номера объемистую бутыль
рижского бальзама. Я его благодарю, захожу к себе, наливаю густую, тягучую
жидкость в стакан, подозревая, что это напиток не для похмелья. Но что делать?
Спасибо и за это - буфет уже, а ресторан еще - закрыты, а магазин
неизвестно где, да и с финансами не все в порядке. Выпиваю залпом - какая бяка!
Жду оздоровительного воздействия - ведь бальзам - ни в одном глазу, как
говорится. Тогда наливаю второй стакан, опрокидываю и... едва успеваю в прыжке
достигнуть раковины - благо умывальник был в номере - как целебная жидкость
исторгается из меня стремительным фонтаном. Да так, наверное, и лучше! И,
несмотря на легкое разочарованье (не удержал - печень восстала), хоть и не
физически, но морально чуточку полегчало и можно было уже более целен
...Закладка в соц.сетях
