Рассказы о джазе и не только

Efim Likstanov 2:5020/1048.19 12 Jan 99 01:45:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (3 и 4)
Юрий Маркин
3. МЕТАМОРФОЗА
После "авангардного" квартета я некоторое время работал в различных местах,
пока Герман Лукьянов не попросил сменить его (он был пианистом и
аранжировщиком) в ансамбле, работавшем с танцором-солистом Владимиром
Шубариным. Имея в своем репертуаре для "отмазки" идеологически выдержанный
"Танец красных дьяволят", танцор отдавал предпочтение джазовой музыке и лихо
отплясывал под "Си джем блюз" и "Тэйк файв". Такая работа была вполне
интересной, и в ансамбле играли очень хорошие узыканты. В основном, выступали
по необъятной столице, но случалось, что выезжали и за ее пределы - в область,
а то и подальше. Так я, учась на дневном, умудрился съездить в Ленинград и даже
в Омск. Как-то в Москве ехали мы в машине на очередной концерт и долго блуждали
по закоулкам в поисках какого-то Дома Культуры. Отчаявшись найти нужное место,
решили спросить у прохожего. Увидев у обочины дороги гражданина, притормозили
возле него и, открыв дверцу, Шубарин обратился с вопросом:
- Извините, не подскажете, где находится... Не дослушав окончания вопроса,
наш прохожий неожиданно сел на снег (была зима), решив, что сидя беседовать
сподручней - при этом ноги его оказались под колесами нашего автомобиля. Тут-то
мы и заметили, что он мертвецки пьян - какие уж вопросы! Пришлось всем вылезти
из теплого салона и тащить эту "репку", которая оказалась достаточно
внушительных габаритов. На концерт чуть не опоздали, а Дом Культуры находился в
двух шагах - наш культурно отдохнувший гражданин как раз и шел оттуда. Вот
такие, порой, случались забавные казусы.
Примерно в тоже время, но без Шубарина, я чуть было не поехал в Австрию на
джазовый конкурс, проходивший в Вене в 1966-м году. Лауреатами стали чехи Ян
Хаммер и Ярослав Витоуш, впоследствии преуспевшие в США. На эту поездку меня
подбивал известный московский джазовый деятель и саксофонист-любитель Витя
Алексеев (ныне израильтянин). Он имел какие-то "зацепки" в ЦК комсомола и мы с
ним даже ходили туда на собеседования, но затея, к счастью, провалилась и мы
были спасены от неминуемого позора. В дальнейшем мы работали с Витей в муз.
училище (г. Электросталь). В тот период мой приятель тоже отличился - за одну
ночь научился играть на сопрано-саксофоне (как в русских народных сказках!) -
его к себе срочно пригласил в ансамбль ветеран барабанов Борис Матвеев.
Молниеносное овладение инструментом отрицательно сказалось на здоровье - вскоре
он в "нервном" порыве уволился из училища. Но вернемся к танцам.
Кульминацией работы с Шубариным стали съемки фильма о танцоре, включавшем
все его концертные номера, объединенные незамысловатым сюжетом. Помимо
"фирменных" мелодий, там звучала и моя музыка, и я впервые соприкоснулся с
работой в кино. Опять же в первый и последний раз. Фильм этот, "Танцы в
современных ритмах", до сих пор чудом сохранился в анналах телевидения и даже,
говорят, снова демонстрировался, но увидеть мне его не довелось. Значительно
позже, спустя тридцать лет, я снова вернулся к танцам, но уже без танцора. В
1997 году был напечатан первый мой авторский сборник "Старинные танцы в
джазовом стиле" для ф-но. Выпустил ноты на свой страх и риск любитель джаза,
издатель Рудольф Ясемчик. Раньше, при коммунистах, такое было бы просто
невозможно - я не член Союза композиторов, а госиздательства печатали только
опусы членов этого мафиозного союза.
Недавно в программе дневного "Времечка" (НТВ) я вновь увидел Шубарина, с
ним беседовал ведущий. Сравнивая внешне себя и его (прошло столько лет!),
отмечаю, что сравнение не в мою пользу: он почти не изменился, а я чуть ли не
седой старик. Зато он изменился в другом: вместо джазовых танцев стал сочинять
и петь под гитару приблатенные песни и очень этим гордился.
- Мои компакт диски нарасхват даже у эмигрантов в Америке! - похвалялся он
с экрана.
"Наслаждаясь" передачей, я позвонил Лукьянову, чтобы и он порадовался
за общего знакомого. Герман также смотрел "ящик" и охотно разделил со мной
радость. И, если у ЖДАНОВА от "саксофона до финского ножа один шаг", то у
Шубарина от "Танцев в современных ритмах" до блатных песен - 30 лет!
Такой, происшедшей с человеком метаморфозой, верный сталинец был бы очень
доволен!
4. ПАТОЛОГИЧЕСКАЯ ЧЕСТНОСТЬ
- Алло! - я поднимаю трубку.
- Это Герман, привет! - говорят на другом конце.
- Да, привет, привет, - отвечаю я, - давненько что-то не звонил.
- Да, давненько, давненько... Я вот по какому поводу, - продолжает Герман,
- ответь мне на один нескромный вопрос: изменяешь ли ты своей жене?
- А почему это тебя интересует? - потупился я.

- Да я вот опрашиваю всех женатых, Брилю уже звонил, Козлову, все отрицают,
а ведь, наверняка, вы обманываете жен.
- Ну и что из того? - защищаюсь я, - может кто и обманывает...
- А я вот хочу в этом вопросе честности. Надо заранее известить свою
супругу и предоставить и ей свободу действий, - развивает свою мысль
собеседник, - тогда будет честно и справедливо.
- И что же дальше? - недоумеваю я.
- Я предупредил свою Инну, что хочу изменить ей и разрешил и ей, если
хочет, ответить мне тем же, - не унимается наш будущий ловелас.
- Ну и как? Изменил? - полюбопытствовал я.
- Да, изменил! - в голосе появились строгие нотки.
- А она? - переживаю я за жену.
- Нет. Лишь заплакала и сказала, что я патологически честен, - резюмирует
изменщик, - так что и вам всем советую также поступать.
- Спасибо за совет, - благодарю я и пристыженно вешаю трубку.
Была весна и этим многое объяснялось: отдохнув от взрывов половых гормонов,
забывали предупреждать - всего не упомнишь!
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 13 Jan 99 07:29:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только"
Юрий Маркин
5. РАЗНОЕ ОБ УЧИТЕЛЕ
Герман Лукьянов всегда был (и остается по сей день) самым серьезным и
авторитетным музыкантом среди джазменов. Не в пример многим своим коллегам,
первоначально бывшими инженерами, физиками, химиками и прочими технарями,
Герман почти закончил Московскую консерваторию, где учился у А.И.Хачатуряна по
классу композиции. Ушел он с 4-го курса, дабы избежать распределения в
Тмутаракань. Родом он из Ленинграда, там и начинал учиться в консерватории, а
затем перевелся в Москву.
Многие считали и считают Лукьянова своим учителем, очень многих он наставил
на путь праведный, но встречаются и недовольные и даже критикующие и
высмеивающие его. Среди его учеников и партнеров по разным ансамблям были:
В.Васильков, Л.Чижик (знаменитое трио без баса), И.Яхилевич и И.Высоцкий, ныне
живущие в США , А.Григорович и, конечно, автор этих строк.
Когда я, студент 1-го курса консерватории по композиции, с моим другом
Александром Раквиашвили впервые посетили кабинет-квартиру Германа и, показав
ему свои первые джазовые опыты в композиции и импровизации, некоторое время
пообщались с ним, то испытали настоящий шок. Для того времени было почти
невероятным иметь такие условия для занятий джазом, какие были у Лукьянова.
Отдельная немаленькая комната с роялем, магнитофоном, с набором его любимых
труб и альт-горнов и чуть ли не полным набором ударной установки! - Репетируй и
записывайся, не выходя из дома!
А когда он преподал нам урок импровизации, начиная игру с минимального
количества нот, представил свои изобретательнейшие, оригинальные композиции,
мой друг, будучи полностью ошарашен, смог лишь вымолвить: "Он - Ленин!"
Я же добавил: "Лукьянов-Ленин! Вождь, одним словом!"
Я довольно долго ходил в его учениках, в числе достаточно обширной группы
людей. Это были интересные дни: бесконечные споры по поводу прослушанных
записей или передач Виллиса Конновера, обсуждения концертов и выступлений.
Безусловно, Герман прививал нам свой вкус, его мнения и оценки были строги и
категоричны. И дело не ограничивалось лишь джазом, возникали философские споры,
обсуждалась литература, как проза, так и поэзия.
Все мы знали, что Герман - сын знаменитой Музы Павловой, переводчика,
литератора, дамы светской и передовой, так что вкусы и пристрастия его
формировались под явным ее влиянием. Когда я сказал своему консерваторскому
педагогу Родиону Щедрину, что познакомился с Германом Лукьяновым и его мамой,
он как-то загадочно улыбнулся и заметил: "Да, я знаю, что у Музы Павловой сын
известный джазист, - и добавил, - В свое время в светских кругах ее величали
"Тенью Назима Хикмета". К тому времени я знал, что H.Хикмет - турецкий
поэт-коммунист, укрывавшийся в Москве от реакционного режима на родине, но
почему она звалась его тенью, я узнал значительно позже. Однако вернемся к
сыну. Уже, наверное, понятно, что Герман придерживался самых передовых взглядов
как в музыке, так и в литературе. Кумирами джаза в его кругу были: Т.Монк, Дж.
Колтрейн, Л.Тристано, Дж. Рассел и, конечно, Майлс Дэвис. В литературе: Д.Хармс
(настольная книга), японская поэзия, Э.Ионеску (Муза Павлова первой перевела
его "Носорогов"). Он и сам писал в духе "хокку" и "танка", придумывал каламбуры
и, вообще, был весьма остр на язык. Славился он и верлибром. Строчки,
прочитывающиеся одинаково в обоих направлениях: МЫЛИ ЖОПУ ПОЖИЛЫМ, приписывают
ему. Ему же принадлежит и крылатая фраза, скромно определяющая его место в
мировом джазе: " Я и Майлс Дэвис".
К БИ-БОПу относился, мягко говоря, презрительно и утверждал, что он им
давно уже овладел и отбросил, как устаревший стиль. "Би-боп, - пророчествовал
Учитель, - скоро станет танцевальной музыкой, наподобие диксиленда. Однако
сейчас этого все еще не произошло. Трудно быть Нострадамусом в джазе.

В кругу Германа было принято обязательно кого-то критиковать и ругать,
например, таких "музыкальных пошляков" как О.Питерсона и С.Гетца. Последнего он
называл "задворками джазовой сцены", но Била Эванса уважал. Будучи в то время
поклонником творчества Т.Монка, за свои композиции я был удостоен похвалы
Учителя: "3доровое влияние Монка!"
Не только хорошему вкусу учил своих "детей" Лукьянов, но и хорошим манерам.
Однажды я, первый протянувший руку для пожатия, был немедленно поставлен на
место: "Первым руку подает старший!" Все же разница в целых восемь лет.
Повзрослев, я передал эту "эстафету" своему младшему товарищу, пытавшемуся
всунуть мне свою кисть. Он до сих пор боязливо косится в мою сторону при
встречах. Подобные уроки остаются как рубцы от ожогов, на всю жизнь.
Непререкаемый авторитет Учителя и личный его пример позволили мне избежать
дилеммы: бросать или закончить консерваторию, когда пребывание там стало
совершенно бесполезным. Герман сказал просто: "Бросай!", и я последовал его
примеру, несмотря на долгие беседы с Р.Щедриным и его великой супругой о
неразумности подобного поступка.
Учителем он был настоящим, обладал даром убеждения. И как Иисус своих
учеников постепенно подготавливал к тому, чтобы они, как бы невзначай, стали
называть его "Господи", так и наш Учитель плавно подводил к тому, что называть
его хотелось не иначе, как "Гений". Недоброжелатели, конечно, словосочетание
"Герман-гений" использовали скорее, как дразнилку. Очень многие хотели вывести
его на чистую воду и уличить в шарлатанстве.
Вот, послушайте, как рассказывал о своем единственном уроке, взятом у
Учителя, ныне американский трубач Валерий Пономарев: "Подражая К.Брауну и
Л.Моргану, я, поначалу, не вполне был уверен в правильности выбранного мной
пути. Дабы разрешить все сомнения, напросился в гости к Герману, в надежде
получить авторитетный совет. Для начала он попросил меня поиграть то, что я
умею, и я начал "чесать" выученные ходы. Вскоре Герман прервал меня словами:
- Это слишком традиционно, попробуй посовременней.
Тут мне пришла мысль разыграть его: я начал специально "выдавать" какую-то
белиберду, нарочно извлекая из трубы случайные звуки.
- Вот, молодец, уже лучше, - похвалил Учитель.
Мне многое стало понятным, я постарался побыстрее зачехлить трубу, заплатил
положенное и распрощался".
Комментарии, как говорится, излишни. Анатоль Франс говорил: "Не
прикасайтесь к идолам, их позолота остается у вас на пальцах". Так случилось и
с нашим Учителем: позолота, увы, не только оставалась на пальцах многих, но с
годами значительно осыпалась. Те, кого в молодости он нещадно высмеивал и
презирал, постепенно вошли в круг его друзей или он сам вошел в их союз (в
частности, в Союз Советских композиторов, чем невероятно горд). Незаметно приобрелась
"тачка", затем другая, сегодня она превратилась уже в престижную
"Grand Cherokee". Вдруг появился загородный дом. Будучи убежденным атеистом,
стал собирателем икон. Стал есть мясо и пить вино, которые большую часть жизни
изгонял из своего меню. Стал более терпим и умерен в оценках. Стал делать
обработки песен своих коллег, советских композиторов. Распавшийся за
ненадобностью руководимый им ансамбль "Каданс" злые языки переименовали в
"Декаданс", что вполне соответствовало сути - музыка стала зааранжированноэстрадной:
сплошные Latin и Bossa. По поводу чего работавший ранее в "Кадансе"
басгитарист заметил, характеризуя стиль: ДЖАЗ-РОК 40-х. (!?)
И изреченное когда-то Учителем предсказание, что джазмен в России созревает
лишь к 60-ти годам, если, конечно, не помрет, тоже не сбылось. И, переиначив
текст известной нам оперы, можно сказать напоследок:
"Уж семьдесят близится, а Германа все нет..."
Мирового признания и известности нет, как и не было, хотя бы потому, что
основную часть своих жизней мы все прожили за железным занавесом, который, увы,
слишком поздно для нас приоткрылся. Напоследок, еще одна псевдоцитата:
"Лишь нонешнее поколение людей будет жить при джазовом коммунизме! Вечная
память нам, жертвам социализма!"
Ура! или Аминь! (Кому что больше нравится).
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 14 Jan 99 06:26:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (6 и 7)
Юрий Маркин
6. ШИРОТА НАТУРЫ
Я работал у Шубарина. Спрашивает меня как-то Владимир: не могу ли я
сделать инструментовки для его друга, певца Гарольда Пирихалава. Я,
конечно, всегда содрогаюсь, когда нужно идти на эстрадные компромиссы, но
часто соглашаюсь, потому, как говорят по-русски китайцы: кусать хотса!
Согласился и на этот раз. Я тогда еще учился в "консе" и жил в "общаге" на
Малой Грузинской. Назначил мне певец встречу в ВТО часов эдак в шесть
вечера. Я пришел без опоздания, без опоздания и он подъехал на своей
"Волге".

- Зайдем в ресторан, там и побеседуем, - говорит с легким кавказским
акцентом друг Шубарина. Я соглашаюсь. Входим, садимся за уютный столик. Я,
бедный студент, впервые в таком фешенебельном месте. Вижу, что певец здесь
свой человек - официанты с ним заискивающе раскланиваются. Гарольд
спрашивает - пью ли я и что? Я не церемонюсь - говорю, что пью и все. Он
скромно заказывает триста грамм коньяка, какие-то закуски, воду. Нас
обслуживают молниеносно.
Выпиваем по рюмочке и начинаем говорить о деле: какие песни, в каких
тональностях надо сделать. Он мне показывает принесенные ноты - я, жуя,
пробегаю их глазами. Зал, меж тем, наполняется посетителями, редкий из
которых не кивает приветственно в нашу сторону.
"Ну и знаменитость", - думаю я, - "Почему же я о нем ничего не слышал"?
Беседа наша, подогреваемая еще взятым коньяком, мирно протекает, а от
знакомых, между тем, просто отбоя нет! Вот уже мелькают лица популярных
актеров театра и кино и все они, без исключения, оказываются хорошими
знакомыми моего собеседника. Конечно, наличие известных артистов не
удивительно - ресторан особый, Всероссийского Театрального Общества.
Наш разговор постепенно уходит от первоначальной темы, а количество
закуски на столе и выпивки все растет и растет. Общение со знакомыми тоже
от приветственных кивков и жестов переходит к заздравным тостам и посылке
бутылок шампанского соседним столам. Вот уже и к нам кто-то подсаживается и
пьется на брудершафт. Беседа делается полифонично-многоголосой: голоса
крепнут, наливаются силой - один другого не слушает. Наливаются и бурно
опустошаются бесчисленные бокалы, фужеры и рюмки. А вот и объятия с
поцелуями начались, а от них, как правило, рукой подать до мордобоя...
Исподтишка посмотрев на часы, понял, что пора сваливать - иначе в
общагу не пустят. Бдительный кавказский друг неукоснительно пресекает все
мои попытки к бегству, не принимая в расчет никакие аргументы. Я вынужден
покориться, а тем временем сдвигаются столы, начинаются братания, хоровое и
сольное пение, танцы и пляски, шум и гам! Прощай мое общежитие! Третий час
ночи, а зал ходит ходуном. В центре буйного веселья мой новый знакомый.
Надеюсь понятно, что всех угощает он - а ведь начали мы так скромно -
коньяк, водка и шампанское льются рекой! Наконец, какие-то пьяные дамы
увлекают за собой щедрого Гарольда. Я понимаю - миг настал, и даю деру.
Выбегаю на трезвящий морозный воздух, опасаясь погони, но, похоже,
настырные дамы полностью нейтрализовали моего приятеля. Теперь надо
переться на вокзал - дожидаться утра.
Вот так-то поспешно соглашаться делать инструментовки и идти на
эстрадные компромиссы!
7. КМ-КВИНТЕТ
"Завязав" с обучением в "консе", что было равносильно избавлению от
тяжелой болезни, я продолжал работать у Шубарина. Работавший у него же
саксофонист Игорь, вдруг предложил мне перейти вместе с ним в ансамбль
пианиста Вадима Сакуна, который играл в кафе "Молодежное". Притом, - в
качестве басиста! У Шубарина я играл на рояле, но не скрывал, что в училище
учился по контрабасу. Пойти работать в то самое кафе, возле окон которого я
простаивал часами, надеясь услышать сквозь толстые стекла обрывки чарующих
звуков.
- На басе джаз не играю, - ответил я на лестно-заманчивое предложение.
- Ничего, было бы желание, постепенно научишься, - успокоил меня Игорь, -
Мы будем там работать вторым составом, помимо квартета Фомы (Владимира
Сермакашева).
Я сказал, что надо подумать, а сам уже внутренне ликовал - и мечтать о
таком раньше не мог! Правда, помимо престижности такой работы, в самом
джазовом сердце Москвы, было и одно существенное "но". Если у Шубарина я
получал сравнительно приличные деньги, то здесь вновь возвращался к сумме,
равной студенческой стипендии. Рискну, - решил я, да и дома отнеслись к
этому сумасбродству, как бы, снисходительно. Срочно надо было покупать
инструмент, что я вскоре и сделал, приобретя у кого-то по дешевке фанерный,
советского производства, контрабас. На первых порах и такой сойдет, а
дальше видно будет.
Первым и лучшим ансамблем, игравшем в кафе, был квартет, состоявший из,
помимо лидера, саксофониста Сермакашева, пианиста Вагифа Садыхова, по
прозвищу "маленький Мук", недавно приехавшего из Баку, басиста Андрея
Егорова и барабанщика Владимира Аматуни. Наш состав, который похуже,
включал в себя Валерия Пономарева (труба), Игоря Высоцкого (сакс-тенор),
ударника Владимира Василькова, уже напрочь разругавшегося с бывшим своим
кумиром Лукьяновым и, наконец, пианиста и руководителя Вадима Сакуна.
Понятно, что еще и я на фанерном контрабасе. Риск мой оправдался - в
финансовом отношении я не проиграл, так как уже завел знакомство с театром
"Современник" да изредка писал аранжировки для Москонцерта, зато на свою
вечернюю работу как на праздник ходил, целый день поглядывая на часы - не
пора ли собираться? Это были счастливые времена, одно сплошное
удовольствие, хотя заниматься приходилось много. Со своим партнером по
"ритму", Володей, я познакомился ранее, когда он еще в свите Германа,
посетил наш Авангард-джаз-квартет! Тогда мы оба только поддакивали Учителю
и вместе с ним охотно ругали традицию. Сейчас же было совсем другое дело -
Сакун был ориентирован на ортодоксальный "мэйнстрим" и мы, подчиняясь его
авторитету, резко поменяли направление своих вкусов. Надо заметить, что и
Высоцкий (не путать с бардом!) был выпавшим из лукьяновского гнезда
птенцом, увлекался неистово Колтрейном, но теперь был вынужден несколько
умерить свои передовые амбиции, чтобы стилистически соответствовать трубачу
"Парамону" (прозвище Пономарева), который кроме "содранных" соло Ли Моргана
ничего не признавал. Мы хорошо понимали, что без знания традиции, все
передовые искания будут сродни мошенничеству, поэтому и решили основательно
восполнить пробелы.

Выдающийся самоучка, физик Вадим Сакун, стал нашим новым Учителем. Знал
он массу тем, гармонии которых никогда не вызывали сомнений. Не дружа с
нотами, он все запоминал на слух, а слух и память были у него отменными.
Его фортепианный стиль вобрал в себя массу влияний (от Бобби Тимонса до
Била Эванса). Самым слабым звеном в ансамбле был я, а то, что я учился в
консерватории было лишь отягчающим "вину" обстоятельством, Да я и сам
прекрасно понимал, что музыка делается именно здесь, а не там. И я
старался, как мог, загладить свою "вину". Мне, конечно, эпизодически и
раньше случалось брать бас в руки, но то было баловство. Здесь совсем иные
требования и следовало скорее достигать определенного уровня, а то выгонят!
И я очень серьезно взялся за освоение джаза на басе. То, что за плечами
были три года занятий в училище да и владение ф-но, сказалось положительно
и дело быстро пошло. Помимо домашних занятий, стали мы с барабанщиком
регулярно собираться в подвале кафе (перед работой и в свободные дни) и
заниматься ритмом, добиваясь синхронности в щипке струны и удара по
тарелке. Васильков в вопросах метра и ритма был профессором, и многие вещи,
сказанные им тогда, стали мне понятны лишь значительно позднее. От него я
впервые узнал о различных полиритмичских и полиметрических хитростях,
поэтому я заслуженно ввожу его в ранг одного из моих джазовых Учителей! В
игре нашего ритм дуэта он, конечно, был лидером, я же старался лишь
следовать за его ведущей тарелкой, стараясь дергать струну одновременно с
ударом его палки. Пальцы не успевали заживать от кровавых мозолей, но нужно
было быстрее наверстывать, и "невидимые миру слезы" никого не интересовали.
Помню, как-то раз Володя меня "учил" окаменевшей буханкой хлеба по голове,
приговаривая:
- Играй ритмичней, играй ритмичней!
Не скрою, что во время этого "урока" мы оба были весьма под градусом,
чем и было вызвано такое болезненное для меня аргументирование. Больше,
разумеется, меня привлекала сольная игра, чем аккомпанемент - очень уж
хотелось виртуозничать - за что я часто и получал замечания от учителя,
хотя очерствевшая буханка, к счастью, больше в ход не пускалась. Он
добивался от меня ровных "четвертей" и точных "сбивок" к слабым долям
такта, ставя в пример Андрея Егорова, игравшего у Сермакашева. Ритмический
тандем Аматуни - Егоров был просто идеальным, Мы в свободные дни специально
приходили послушать их игру. Егоров также занимался в подвале. Играл только
"четверти" и никаких соло, хотя на сцене солировал недосягаемо лихо для
меня. Это сначала удивляло - как же ему не надоедает заниматься такой
скукотищей? Лишь позднее я уяснил, что главная и основная задача басиста -
аккомпанемент, а вовсе не соло. Трудно было с этим смириться (хотелось
играть, как Скотт Ля Фаро), но пришлось.
Несмотря на официально малые деньги, которые платило МОМА, случались у
нас и "халтуры", резко поправлявшие финансовое положение. Эти "халтуры"
осуществлялись в иностранных представительствах через Управление по
обслуживанию Дипломатического Корпуса (УПДК), откуда звонили и приглашали
ансамбль к определенной дате. Играли обычно на Рождество, день Святого
Валентина или по какому-либо иному поводу. На таких "халтурах" мы ненадолго
погружались в иной, весьма отличный от российско-хамского, мир. Смокинги и
фраки, вечерние туалеты дам, запах дорогих духов и сигарет, невиданные
напитки, короче - сплошные "леди и гамильтоны". Если квартет Сермакашева
"застолбил" за собой американское посольство, то мы играли во всех
остальных - от Норвегии до Ирана. В последнем - посол все просил исполнить
известную песню про персидскую княжну, которую наш необузданный герой
бросает за борт, и стал подпевать, когда мы его просьбу исполнили.
Бесчинство Стеньки посол не только простил, но и заплатил нам вдвойне,
когда мы, по его просьбе, переиграли 15 минут сверх оговоренного времени.
Не менее щедрым был и Новый год в посольстве Норвегии - викинги оказались
добрее всех. Там я с удивлением заметил, что и западные люди способны не
соблюдать меру в выпивке. Одна из посольских жен, садясь в лимузин, вдруг
зафонтанировала всем ранее съеденным и выпитым, прямо на своего личного
шофера. Это зрелище нам дико понравилось - и им знакомы наши пороки!
Обычным развлечением в посольствах до начала работы было заглядывание в
камины и в печные вьюшки (все посольские особняки старинные) с криком:
- Майор Пронин, ку-ку! или что-то в этом роде, чтобы позлить вездесущих
чекистов. На столах обычно, для гостей, были разложены сигареты вроссыпь
рядом с фундаментальными зажигалками и, конечно, вкуснейшие соленые орешки.
Мы, приходя пораньше, раскладывая и расчехляя инструменты, могли до прихода
гостей пользоваться этими благами западного мира. Очень оборотистый в этих
вопросах был будущий американец Парамон. Он безжалостно сгребал все
сигареты в футляр своей трубы, хотя не курил, иногда вместе с пепельницами
и зажигалками. Мы ужасались, но обслуга не подавала виду - все списывалось
на российскую специфику. Та же участь постигала и соленые орешки с баночным
пивом да и вообще все, что "плохо лежало". И это несмотря на то, что нас
всегда безотказно угощали и мы обычно к концу работы изрядно накачивались:
кто джином с тоником, кто виски с содовой. Вот уж действительно - пусти
козла в огород!

Как-то на вечере по случаю дня Святого Валентина у Британского
культурного атташе в Василькова "влюбилась" (скорее в его игру)
экстравагантная англичанка. Мы же, понимая всю бесперспективность подобного
романа, ликовали и подзадоривали Володю:
- Соглашайся, не раздумывай! На Лубянке и свадьбу сыграете...
Но надо отдать должное товарищу - он вовремя спохватился, и мы все
вернулись восвояси целыми и невредимыми. Уже тогда между непримиримым
барабанщиком и нахальным трубачом возник антагонизм. Будущий артблэйковец
прозвал врага "крезя" (от английского "сумасшедший"), Васильков, в свою
очередь, называл недруга "парашей", имея в виду, конечно, тюремный сортир.
Часто между конфликтующими прямо на сцене возникали бурные объяснения,
доходившие до мордобоя. "Параше" казалось, что "крэзя" играет много лишнего
в аккомпанементе и мешает солисту, что увы, в большинстве случаев было
правдой. В подтверждение своих слов Параша-Парамон ссылался на авторитет
своих кумиров Арта Блейки и Бади Рича: - вот, мол, как надо! Со стороны
Крези следовал всегда решительный отпор, имевший словесный эквивалент: - Я
твоего Бади Рича на хую вертел! Надо признать - сказано сильно, вполне по
русски. На такое будущему американцу возразить было нечего..., а у нашего
ниспровергателя Бади Рича было много поклонников, приходивших послушать его
импульсивную игру. Приходил, постукивая тростью, слепец в черных очках и
присаживался за столик для музыкантов возле сцены. Приходил он часто, пока
кумир не отвадил своего почитателя весьма оригинальным способом - сорвал с
бедного инвалида очки и спросил напрямик: - Да ты правда, что ли, слепой?
После этого вопроса бедняги и след простыл.
Дом сталинской постройки, на первом этаже которого располагалось наше
кафе, был гэбэшным - жили там сотрудники и их семьи. Не правда ли, лучшего
места для джаза и не придумаешь? Всегда под присмотром! Были и
отрицательные стороны такого соседства. Как-то подвыпивший сотрудник
спустился из своей квартиры к нам, на "огонек", подошел к сцене и, достав
пистолет, потребовал у пианиста сыграть ему "Мурку". Ну, прямо, как на
Диком Западе! Только репертуар не тот. Неизвестно, чем бы закончился этот
"вестерн", если бы бдительные комсомольцы - дружинники вовремя не подоспели
и ласково не увели "старшего брата" от греха подальше, домой отсыпаться.
Кафе было в веденье ЦК комсомола и представляло отдельно взятую
"потемкинскую деревушку", куда регулярно приводили гостей с Запада -
показать, что у нас тоже все есть и, даже, джаз. А гостей было хоть
отбавляй: тут тебе и угнетенные африканцы, и дружественные кубинцы, и
американцы - дезертиры Вьетнамской войны (здесь их чествовали как героев),
и передовой Дин Рид собственной персоной, и Анджела Девис, и много-много
прочей разной шпаны, плясавшей под советскую дудку. Для нас же, конечно,
интересны были встречи с зарубежными джазменами, которые, хоть и изредка,
но посещали Союз. "Джемовали" на этой сцене с Бадом Джонсоном, но это было
до меня. Я же помню "джем" с Джерри Маллиганом, который приезжал на
очередной Московский кино-фестиваль в качестве мужа супруги, кинозвезды.
Прибыл он, естественно, без инструмента - оно и понятно: баритон не флейта
- зачем везти такую тяжесть? Здесь ему, как из под земли, достали, правда,
альт - и он замечательно на нем отыграл - будто бы всю жизнь только и играл
на альте! Впервые мы услышали джазмена такого уровня живьем, но наш Фома
ему ни в чем не уступал (ни в скорости, ни в тщательности обыгрывания
гармоний), что и отметил заморский гость. Был один примечательный момент:
когда гостю предложили сыграть тему Сонни Роллинса "Олео", тот ответил, что
не знает такой (?!). Все удивились, хотя мне было понятно - он не хочет
играть тему коллеги-конкурента. Не сыграв темы, он прекрасно потом
импровизировал на стандартную гармонию последней. Когда же заиграли его
знаменитую "Лайн фо лайн", тут уж он был "на коне"!
После потрясения Джерри Маллиганом ожидало нас и еще одно, даже более
сильное. Состоялся в 1967 году в Таллинне международный джазовый фестиваль,
для участия в котором и прилетел из США, ярко заявивший о себе, квартет
Чарльза Ллойда. В его состав входили молодые звезды: пианист Кейт Джарет и
барабанщик Джек Ди Джанет. На фестивале с их выступлением вышла некоторая
заминка - власти долгое время не давали санкции на их концерт, боясь, что
после этого Эстония уж точно потребует отделения от СССР (шутка!). Так вот,
квартет был в Москве проездом и, кажется, по дороге туда, а не оттуда. Их,
разумеется, должны были привести в наш джазовый "уголок Дурова". Я пришел
пораньше, как свой, проникнув черным ходом через кухню. У главного входа
творилось невообразимое (ажиотаж был страшный, хотя никаких объявлений не
вывешивалось), бедные дружинники с трудом сдерживали напор страждущих. И
вот идут... Зная их имена, мы еще не знали, как они выглядят. Впереди -
высокий и худой, больше похожий на индуса, чем на негра-мулата, с
саксофоновым футляром в руках. Ну это, без сомнений, сам Ллойд. За ним
остальные: басист с зачехленным басом (белый) - забыл его имя. Ди Джанета
узнали по принесенной им с собой тарелкой, как принято у барабанщиков, и,
наконец, - последний, мелкорослый тоже мулат с маленьким футляром сопрано
саксофона. Еще один саксофонист! Что же они без рояля? Где же Кейт Джарет?!

Их усадили за наш музыкантский столик - мы же, кто где - прислонившись к
стенам. Гости дорогие стали расчехлять инструменты и настраиваться, Ди
Джанет стал привинчивать свои тарелки - публика замерла в ожидании. Пока
ведущий, комсомольский деятель, вещал что-то вступительное, Ллойд
демонстративно погрузился в чтение библии, держа книгу на коленях.
- Вот это класс! - подумали мы, атеисты.
Наконец, ведущий пригласил гостей на сцену и они "грянули". Заиграли в
два саксофона (сопрано и тенор) без рояля, под барабаны и бас.
- Кто же второй саксофонист? Где же пианист, может не приехал? - ломали
мы головы. Ллойдовцы, тем временем "залудили" на полчаса что-то очень
передовое, поздне-колтрейновское, фугообразное без определенного метра и
ритма. Не скажу, что это очень потрясло нас - такую "современку" и мы могли
"месить" не намного хуже - это же значительно легче, чем правильно традицию
играть! Наигравшись вдоволь на своей дудке (надо отметить, очень
виртуозно), сопранист сел к роялю - тут стало ясно, что это и есть
"пропавший" Кейт Джарет. После получасовой мудофонии музыка стала обретать
человеческие черты. Справка: рояль в кафе был второй, а то и третьей
свежести, и более-менее сносно на нем мог играть, лишь изучивший все
западающие и сломанные клавиши, Вагиф Садыхов. Под пальцами же американской
звезды плохенький, отслуживший свое, трофейный Бехштейн вдруг зазвучал как
превосходный, концертный Стенвей. Вот это было действительно чудом! Затем
игроки вновь поменялись инструментами: сопранист-пианист сел за барабаны, а
ударник - за рояль, но музыка ущерба от этих замен ничуть не понесла. Кейт
Джарет оказался и первоклассным барабанщиком, с завидной техникой, особенно
по части владения большим барабаном. Джек за роялем тоже мало чем уступал
своему партнеру. Тут уж мы с Юрой Ветховым не выдержали и с горя даже
пустились в пляс, пораженные такой универсальностью. Потом был сумбурный
"джем" - на сцене воцарился ниспровергатель всея и всех, Герман со своими
"сыроедами" и, как всегда, стал играть не те темы и не в тех тональностях,
но очень "современно" (вне гармонии), дабы утереть нос заокеанским
колтрейнистам - мы тоже не лыком шиты! Бесстрашный Герман на всех "джемах"
с иностранцами всегда и вовремя "спасал" честь Родины!
Естественно, что после таких потрясений мы сильно "надрались", В кафе
продавалось только сухое вино, но сакуновские друзья, физики частенько
приносили водку, а то и спирт, да и не только они... Ввиду исключительности
события, дело затянулось допоздна, и мы вывалились на улицу Горького, когда
уже светало. Ночи короткие - начало лета. Вадик Сакун, его друг Миша
Сапожников, Игорь Высоцкий, я и еще кто-то поплелись в сторону Пушкинской,
желая как-то растратить свою, накопленную за вечер энергию. Повод вскоре
представился. Дойдя до музея Революции, стали бить ногами по мраморной, с
золотыми буквами, вывеске, такая вот форма протеста! Так ее и не разбив, но
испачкав, поплелись дальше, отчаянно шумя. Когда вышли на бульвар и
свернули к Никитским, было уже совсем светло. Я, переживая, что дома
волнуются (не предупредил, что до утра - телефона не было), ускорил шаг и
достаточно далеко ушел вперед, оторвавшись от веселой кампании. Вдруг слышу
и вижу: от Никитских едет навстречу "воронок". Ну, думаю, патруль как
патруль - это их работа милицейская такая. Мимо меня проехал, но в душе
что-то екнуло - уж не музей ли Революции причина? Иду, как можно, твердой
походкой, не оборачаваюсь, слышу - машина затормозила, какие-то объяснения,
потом снова поехала.
Оборачаваюсь: бульвар пуст. Сомнений нет - повязали! Связь с
надругательством над музейной вывеской становится все отчетливей. Наверное
кто-то, разбуженный шумом, увидел из окна антисоветское бесчинство и
позвонил. Народ у нас бдительный! Но, слава Богу, что в противовес неуемной
народной бдительности существовало и могущественное "телефонное право".
Вадиков отец занимал какой-то важный пост в верхах - недаром Сакун детские
годы провел с родителями в Штатах. "Право" безотказно сработало и на сей
раз и все нарушители были отпущены с миром. Но от хулиганских выходок
вернемся снова к музыке.
Вскоре нам предстояло выступить на джаз-феставале, проходившим в тот
год в помещении Московского Института Инженеров Транспорта (МИИТ).
Готовились заранее и тщательно. Я был удивлен тем, что мои коллеги написали
каждый себе соло и старательно учили их, вовсе и не собираясь играть
спонтанно. Заставили и меня. Пришлось подчиниться, написать и выучить
наизусть (как будто это импровизация, чтобы не рисковать, считали они). Я
же этого делать не любил, всегда надеясь на авось! Ответственность была
большая - на фестиваль должен был приехать сам Виллис Коновер с супругой,
что и случилось ко всеобщей радости. И даже выходка опекавшего джаз
композитора Вано Мурадели не смогла испортить праздничность происходящего.

А было следующее: в ответ на свист в зале, а как известно, в джазе это
лучшая похвала солисту, наш грузный телом "опекун" поднялся со своего
кресла и грозно потребовал: - Если свист не прекратится, прекращу
фестиваль!!!
Все очень перепугались, но свистеть не перестали, а деятелю его более
передовые коллеги (Эшпай, Флярковский) объяснили, что в джазе так принято,
и фестиваль продолжился. Очень интересно выступил оркестр Вадима
Людвиковского, исполнивший "Дивертисмент" Георгия Гараняна. Имел громадный
успех и ансамбль "Крещендо", сыгравший "Былины-Старины" Алексея Зубова.
Одна несущественная, но деталь. Перед началом каждого концерта в
радио-записи звучали фанфары, которые я по просьбе комсомольского деятеля
Владимира Дмитерко сочинил. Записал же их наложением в четыре голоса
Валерий Пономарев. Сей факт имел место, хотя вряд ли об этом кто помнит и
знает...
Вот на сцене КМ-квинтет п/у Вадима Сакуна. В числе прочих пьес,
исполняется и обязательная, советская, мелодия Андрея Эшпая из к/ф "Карьера
Димы Горина" в обработке руководителя. Свое написанное соло я, конечно,
забываю, но "от фонаря" играю даже лучше. С тех пор, упаси Бог, никаких
больше соло никогда для себя не пишу!
По окончании фестиваля Коновер приглашает всех участников на банкет и
показ джазовых фильмов в американское посольство, откуда потом отважные
счастливчики выносили охапками джазовые пластинки - была бесплатная раздача
"слонов". Наши комсомольские шефы, в чьем веденье кафе, категорически
запретили нам идти на поклон к капиталистам. Ослушание грозило увольнением!
Мы покорно не пошли - потом кусали локти от зависти.
Фестивальное выступление нашего КМ-квинтета (одна лишь пьеса Эшпая) попало
в сборную пластинку, как тогда было принято. Мы же стали лауреатами и
продолжили свою работу в кафе, пока меня и Василькова не сманили в свой
ансамбль Козлов и Пищиков.
В заключение хочу сказать, что общение с физиком-джазменом Вадимом
Сакуном дало мне очень много в познании этой музыки - то были настоящие
джазовые "мои университеты"! И самым лестным были слова Вадика, сказанные
им, правда, "по киру": - Ты играешь сейчас лучше, чем Егоров. Я тешил себя
тем, что это близко к правде, - ведь, что у трезвого на уме, то у пьяного
на языке. Впоследствии мой тогдашний кумир Егоров пошел в народный оркестр
Людмилы Зыкиной играть на треугольной бас балалайке и с нею объездил чуть
ли не весь мир (!).
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 15 Jan 99 06:17:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (8 и 9)
Юрий Маркин
8. БАЙКИ ПРО ФОМУ
Жил в 60-е годы в Москве музыкант по прозвищу Фома. Играл он на теноровом
саксофоне и был лучшим из лучших. Играл как "штатник", т.е. как американец.
Играл, конечно, джаз. Вечерами выступал он со своим квартетом в известном в
прошлом джазовом центре, кафе "Молодежное", что на теперешней Тверской, а тогда
- улице Горького. Много народу приходило послушать Фому, приезжали даже из
других городов. Квартет был известен в Союзе, но за рубеж еще не выезжал. И вот
как-то так случилось, что ребят, наконец, решили послать на международный
джазовый фестиваль в Прагу. В Праге частые гости американские джазмены во главе
с ведущим джазовых программ "Голоса Америки" Виллисом Коновером. Это ли не верх
блаженства? И вот встречает ликующий Фома своего пианиста и спрашивает:
- Ты что будешь брать с собой в дорогу, ведь едем не надолго?
- Ну как что? - отвечает коллега, - Раз едем не надолго, то - самое
необходимое: мыло, полотенце, зубную пасту и щетку, смену белья...
- А! - прерывает Фома чистюлю пианиста, - Ну тогда я вообще ничего не
возьму!
Коллега не удивился, потому что всем было известно, что маэстро не дружит с
Мойдодыром. Эта недружественность проявилась с еще большей силой уже в
Чехословакии... После успешного выступления на фестивале наш герой решил себе
сделать скромный подарок, обновить уже изрядно поношенную обувь и отправился в
магазин. Москва в те советские времена была столицей всяческих дефицитов и на
этом фоне чешская обувь котировалась достаточно высоко. И, побывав за границей,
даже в соц-стране, не купить себе что-нибудь из шмоток, было бы непростительной
глупостью.
Зашел Фома в обувной магазин, выбрал нужный размер и решил примерить, а в
Праге, как никак Запад, хоть и социалистический. Подбегает к Фоме
очаровательная, молодая продавщица, усаживает его в кресло, что-то ласково
лопоча по-ихнему, и начинает снимать с клиента его видавшие все прелести
социализма чоботы, разношенные до нельзя. И вот шустрая продавщица уже держит в
руках один из Фомовских башмаков. У них принято так обслуживать клиента -
культура!
О, гонимый МОЙДОДЫР! Надо ли объяснять догадливому читателю, что
спартанское отношение нашего маэстро к предметам туалета, распространялось и на
носки. Сняв с Фомы его московский ботинок, девушка лишь на мгновенье
отшатнулась под напором мощной струи характерного запаха, ударившей в ее нежный
носик. Подавив свою слабость, она как ни в чем не бывало, стала помогать
клиенту надеть, выбранную им пару элегантных туфель. Отдадим должное мужеству и
выдержке труженице прилавка: юная пражанка обслужила советского клиента, не
прибегая к помощи противогаза или других средств химической защиты, а наш
спартанец Фома вернулся в Москву в шикарнейших туфлях и был этим не менее горд,
чем успешным выступлением.

В начале 70-х приоткрылся эмиграционный клапан и потянулся народ на Запад:
кто в Израиль, а кто и в Штаты. Джазу партия родная окончательно перекрыла
кислород: закрылись кафе, перестали проводить концерты и фестивали. И решил
Фома, как все умные люди, дать деру - назвавшись евреем, подался за океан, на
его (джаза) историческую родину. Да вот незадача: хотя наш Фома и был лучшим
саксофонистом, но играл очень традиционно, ориентируясь на своего кумира Джонни
Гриффина, а кругом уже бушевали колтрейнисты, ладовый джаз и джаз-рок. В музыке
Фома был честен и принципиален до консервативности и "современку" не любил и не
играл. Но оказавшись в Штатах, понял, что без этого здесь не обойтись, и решил
найти себе учителя, чтобы заполнить пробелы. Учитель нашелся достаточно быстро
- под Колтрейна здесь не играл только ленивый - и Фома явился на первое
занятие. Преподаватель попросил ученика поиграть то, что он умеет. Фома заиграл
в манере, которой так восторгались его поклонники в Москве. Играет и играет, а
учитель слушает и слушает и не останавливает. Тогда ученик остановился сам и
покосился на учителя - не уснул ли он? Учитель вместо того, чтобы упрекнуть в
традиционности, как ожидал ученик, упал перед Фомой на колени и чуть ли не со
слезами на глазах сказал:
- Научите меня этому! Научите традиции, а я вас буду взамен учить тому,
чему вы хотите научиться, и денег с вас не возьму.
Это вполне устраивало не отягощенного излишними баксами эмигранта - на том
и порешили. Научился ли Фома "современке"? Неизвестно. Говорят, что он там
играет все больше на ф-но, но вот в то, что штатник традицией овладел, под
руководством Фомы, охотно верим!
Хоть в чем-то сбылась мечта дорогого H.С. Хрущева - догнать и перегнать
США... в мясе и молоке - бесполезняк, а вот в джазе, что почтя невероятно, один
все-таки умудрился! Догнал! За это простим Фоме все его странности: нелюбовь к
Мойдодыру и прочие спартанские штучки.
9. ТИШЕ ВОДЫ, НИЖЕ ТРАВЫ
На пике своей популярности квартет Козлова - Пищикова был приглашен в
Вильнюс на джазовые концерты. Остальные участники: Васильков - на барабанах, я
- на контрабасе.
Шел 1968-й год. Лето в разгаре. Ехали мы все в одном купе. В вагоне было
пусто. Лишь еще одно купе было занято двумя мужчинами. Притом по соседству с
нами, а мы - возле купе проводника. Выехали под вечер. Чтобы было не так
скучно, прихватили с собой литра два сорокоградусной - из расчета на троих.
Козлов человек непьющий и некурящий и вообще... архитектор! Он не в счет. Как
только поезд тронулся, так сразу и началось откупоривание и разливание. Очень
уж не терпелось начать резвиться. Алексей Семеныч все же с нами пригубил для
приличия и стал что-то интересное рассказывать: про какие-то запрещенные книги,
про белоэмигрантов Савенкова и Шульгина, про еще что-то увлекательноантисоветское.
А за стеной соседи, те самые мужчины, о которых мы забыли на время. Да они
и не подавали никаких признаков своего присутствия поблизости. После
увлекательных и серьезных историй, рассказанных Козловым, требовалось немного
расслабиться, потому и последовали бурные выходки нашего барабанщика. Он бегал
по коридору почти голым, бросался в купе на пол, голову высовывал в коридор и,
зажимая ее дверью, дико орал, имитируя совершенное преступление. Голова,
торчащая из купе на уровне пола и зажатая дверью, должна была пугать идущих по
коридору случайных пассажиров, что и происходило, приводя автора трюка в
неописуемый восторг. Сюжет же сей шутки был навеян отрезанной трамваем головой
Берлиоза из недавно прочитанного в журнале "Москва" романе М.Булгакова.
Все эти художества длились до самой ночи. Но, по мере улетучивания винных
паров, наше поведение становилось все более спокойным. Наконец, почти
окончательно протрезвев, мы совсем успокоились и завалились спать. Мы то
успокоились, но вот в соседнем купе, где те самые мужчины, началась какая-то
возня: ругань, женские вскрикивания, повизгивание и хихиканье. Помним, что
никаких женщин там сначала не было.
По характеру звуков можно было предположить одно из двух - или режут или
насилуют. Скорее - второе. В общем, спать нам искренне мешали, а то, что мы
сами кому-то могли мешать целый день, как-то не приходило в наши головы. В
своем глазу бревно не заметив, - как говорится, - в чужом... за что и поплатились!
Алексей Семеныч, решительно натянув штаны, пошел выяснять причину шума. Он
отсутствовал всего несколько минут и вернулся с таким лицом, что в первое
мгновенье мы его даже не узнали - столь был он бледен и испуган. В чем дело?
Что случилось? - стали допытываться мы, перебивая друг друга. Наш старший
товарищ, как-то ссутулившись и приложив палец к губам, стал подавать нам знаки,
чтобы мы резко сбавили нюанс громкости. Мы перешли на шепот. Тревога мгновенно
передалась и нам: страх - чувство стадное.

- Леша, не томи! Что стряслось? - не терпелось нам.
И наконец, присев на койку - в ногах правды нет - Семеныч вымолвил
надтреснутым голосом:
- Там КаГэБэшники каких-то баб ебут!
- Почему КаГэБэшники? - усомнился кто-то из нас.
- Да потому, что я только рот открыл, а они тут же мне в нос малиновые
книжечки с гербами тычут, - развеял Алексей наши сомненья, - да и говорят:
- Еще раз сюда сунешься - мы тебя и твоих дружков мигом из поезда
вышвырнем! Понял? Мы - при исполнении, а ты нам мешаешь!
Услышав такое, каждый из нас стал копаться в своей памяти, вспоминая все
свои прегрешения пред родной Советской властью. На дворе был конец оттепели, и
гайки опять начинали закручивать потуже. Наше дневное веселье теперь выглядело
как сплошное непотребство, а то и того хуже...
Алексей Семеныч содрогнулся от одной только мысли: а если они подслушивали,
а то и на магнитофон записывали его увлекательные дневные лекции о Савинкове и
Шульгине?
Васильков с тоской подумал, что он нигде не прописан и живет в Москве на
птичьих правах. Пищиков тоже нашел у себя какой-то грешок, и не один. Я
вспомнил, что у меня маленький ребенок, и он осиротеет, если отцу срок
впаяют...
Жутко стало от подобных мыслей. Всем известно всесилье "органов" и то, что
они шуток не понимают. Занятие джазом является, конечно, отягчающим вину
обстоятельством. Вот с такими гадкими мыслями ожидали мы утра - какой уж тут
сон - казалось, что вот сейчас распахнется дверь и нам крикнут магическое:
- Вы арестованы!
Никогда еще у нас не тряслись так поджилки - мы явно не годились ни в
диссиденты, ни в правозащитники. Но никто к нам не врывался, да и за стеной все
стихло. Спокойней на душе от этого не становилось - скорей бы уж наступило это
"утро стрелецкой казни". Часы тянулись как пункты бесконечного обвинительного
заключения... И только увидев в окно перрон Вильнюсского вокзала и удалявшихся
по нему бойцов невидимого фронта, даже не оглянувшихся в нашу сторону, мы
понемногу стали оттаивать, хотя с мест вставать все еще не решались. Вдруг все
же подъедет "воронок" и нас вежливо, но строго попросят пройти. Немного
успокоил нас по-утреннему бодрый голос проводника:
- Вы что, выходить не собираетесь? Или решили назад ехать?
Проводник (он то уж наверное был бы в курсе дела) был весел, значит
пронесло, - подумал каждый из нас. Ура, не повяжут! - веселье вагонного
служащего передалось и нам. К счастью, история продолжения не имела. Нас слегка
припугнули и только. Чекисты ведь тоже люди и им иногда нужно расслабиться, а
тут какие-то фраера вдруг мешаются под ногами - как не припугнуть!
Но эта здравость суждений вернулась к нам на обратном пути в Москву. Надо
ли объяснять, что вели мы себя на сей раз "тише воды, ниже травы".
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 16 Jan 99 23:42:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (10 и 11)
Юрий Маркин
10. БУЛКИН
Он принадлежал к плеяде выдающихся самоучек, таких как Гаранян, Громин,
Зубов, Бахолдин, Козлов, Сакун, Егоров. Все они по основной специальности были
"физиками", а "лириками" их сделала любовь к джазу. Они сумели себя проявить
активно в обеих областях, большинство из них с годами сделалось
профессиональными музыкантами и даже членами Союза композиторов (Гаранян,
Козлов). Лишь один остался верен первой профессии и сделал карьеру ученого, это
пианист Вадим Сакун.
Герой нашего повествования Валерий Буланов (Булкин - прозвище) тоже был
физиком и без кавычек, но любовь к джазу взяла свое. "Барабаны, которые
вальсируют тоже" (название знаменитой сольной композиции Буланова) стали для
него в жизни всем. Буланов, как барабанщик, был представителем новой школы и
потеснил таких корифеев, как Лаци Олах и Борис Матвеев. Коронным его трюком
было исполнение тремоло на малом барабане одной левой рукой, в то время как
правая - "выписывала кренделя" по другим барабанам.
В числе других джазменов - самоучек он впервые представлял советский джаз
за рубежом, неоднократно выезжая на международные фестивали. Валерий Буланов,
наряду с Гараняном, Громиным и Козловым, приобрел европейскую известность. Его
друзьями были швейцарский барабанщик Пьер Фабр и польский - Тадеуш Бартковский,
да и с самим Виллисом Коновером он был "на ты". Вершиной признания его успехов
была ударная установка "Людвиг", полученная им в дар от одного из почитателей,
богатого финского меломана. В ту пору, кроме чешской "Тровы", других моделей в
стране не было (английские "Премьеры" появились позднее), и иметь американский
"Людвиг" да с тарелками "Цильджиан" было невероятным чудом. Но с годами, по
мере все большего погружения Буланова в мир Бахуса, легендарная установка была
почти вся утеряна по частям...

В середине 60-х появился у Валерия конкурент. Из Ульяновска приехал
Владимир Васильков, тоже самородок, ставший профессионалом, закончив Гнесинское
училище. Первоначально конкурент был "зачислен" к более старшему товарищу в
ученики - сподвижники (вместе выпивали, слушали магнитофон и пластинки,
спорили). Надо отметить, что Булкин-Буланов, не зная практически нот - партию
для него приходилось писать словами: здесь молчи, здесь ударь - держал в памяти
огромный репертуар. Он помнил массу тем и мог безошибочно напеть любое место из
прослушанной записи (барабанщик с хорошим слухом!). Общение двух незаурядных
исполнителей привело к появлению необычного ансамбля (ф-ное трио), в котором
роль пианиста возложил на себя Васильков, Буланов остался при своих барабанах,
а басистом стал автор этих строк, тесно общавшийся с первыми двумя.
Ульяновский уникум интересовался не только барабанами, но и списывал с
магнитофона соло мастеров (Колтрейна, Дэвиса, Сильвера), проверяя результат на
всегда имевшимся под рукой плохеньком ксилофоне. Особенно тщательно в записи
отражались все ритмические тонкости исполнения. Васильков подготовил несколько
концертных номеров, включавших его кумира, Хореса Сильвера, буги-вуги и что-то
из Питерсона (!). Чтобы барабанщик так лихо "чесал" на ф-но, было редкостью, а
ритмической безукоризненности (это ставилось во главу угла) могли позавидовать
многие "настоящие" пианисты. Когда давали кому-нибудь послушать наши записи, то
слушатели не верили, что на рояле так играет не пианист.
Конечно, для Америки такое не было в диковинку: как известно, Арт Блэйки
первоначально - пианист, а Джэк Ди Джанет почти не уступает в пианизме своему
постоянному партнеру Кейту Джаррету...
Выступали мы в кафе "Ритм" на Миуссах и трио имело оглушительный успех.
Тогда же Буланов отметил мои достижения в игре фразой:
- За тобой, как за каменной стеной!
Имелась ввиду пульсация, создаваемая мной на басе, - я был на седьмом небе
от счастья, играли мы с большим "заводом", что передавалось восторженной
публике, для "завода" мы и засаживали перед началом по полному стакану коньяка.
По окончании концерта были абсолютно трезвы - хмель выходил с потом во время
игры. Увы, жизнь трио оказалось краткой - друзья стали врагами. Поводом для
ссоры, конечно же, послужил спор о ритме и метре. У стойки бара в кафе
"Печора", тогдашнем джаз клубе, конфликтующие стороны обменялись пощечинами и
плевками в лицо, после чего отношения были порваны навсегда.
С наступлением джаз-роковых 70-х наш маэстро стал постепенно сникать как
музыкант. Появление в джазе бас-гитары и новых ритмов он не принял и ответил на
эти новшества лишь усиленным употреблением спиртных напитков. Одного из молодых
джазменов, игравшего на бас-гитаре, он называл не иначе как просто
"бас-гитара", без имени и фамилии.
Регулярное пьянство джазовой звезды стало серьезной помехой в общении с
коллегами. Валерий стал ненадежным партнером и у него появился друг-дублер,
Валя Погожев, который в критический момент заменял звезду, если та делалась
невменяемой. Так было в один из приездов гитариста Громина из Дании.
Николай, давно живя за границей и будучи несколько не в курсе многих
московских перемен, по старой памяти, пригласил Булкина выступить с ним. На
сцене возвышались две ударных установки, и, когда "звезда", будучи изрядно под
градусом, не справлялась, то на помощь приходил безотказный ассистент Валя. А
исполнялась популярная композиция Пола Десмонда в размере пяти четвертей,
которую и трезвому играть нелегко...
Жил Валерий вдвоем с престарелой мамой, имел вполне взрослую дочь - жена
давно его покинула - кормился редкими частными уроками да маминой пенсией. Как
позже выяснилось, мать охотно составляла компанию сыну в алкогольных вопросах и
сама резво бегала в магазин за бутылкой. Валерий Юрьевич никогда и никому не
признавался, что страдает "русским недугом" и, если ему на это намекали,
страшно возмущался и обижался. Он был человеком гордым и помощи ни у кого не
просил, поэтому о лечении не было и речи. Долгие годы Булкин нигде не работал
(по трудовой книжке) и, когда я в начале 80-х, предложил ему поступить
преподавателем в Электростальское муз. училище, то он охотно согласился.
Душка-директор был падок на имена и звания (Буланов был рекомендован как
гордость советского джаза) и поэтому простил вновь поступившему большой перерыв
в стаже - обычно такой вопрос без объяснения в милиции не решался. Валерий
Юрьевич, насколько мог горячо, взялся за работу, но... порок вскоре напомнил о
себе, и новый педагог стал появляться на работе все чаще в черных очках и
как-то говорить в сторону (заплывшие глаза и перегар). А вскоре и совсем исчез
на несколько месяцев, как раз после ранее описанного выступления с
русско-датским гитаристом (настолько это эмоционально выбило из колеи впечатлительного
Булкина).

К этому периоду относятся и потери последних частей знаменитого "Людвига",
а вскоре и совсем уж печальное известие: Валерий скоропостижно скончался.
Притом произошло это вполне детективно. Мать утром пошла в магазин, ей стало
там плохо и она умерла, не дождавшись "скорой". Когда об этом сообщили сыну, то
помер и он. Похоже, не перенес шока - в миг оказаться беспомощным! Вероятней
всего, что это было утро тяжелого похмелья. Вот так погасла, в прошлом звезда
первой величины! Валерию Юрьевичу Буланову было еще далеко до пятидесяти...
11. ОТКУДА БЕРУТСЯ ПРОЗВИЩА?
Дело было возле кафе "Времена года", что в Лужниках. В то время там играли
джаз и работал состав под руководством Берлаги (Берлага - кличка, имя
забылось).
Берлага - могучей комплекции, роста не низкого, но хромал и ходил с палкой,
а играл на басе. В состав его ансамбля входили, кроме прочих, ныне неизвестных,
Данило и будущий трубач "Вестников джаза" Валерий Пономарев или, проще,
Парамон.
Как-то летом сидели они в перерыве на свежем воздухе, возле кафе, отдыхали.
Внезапно появилась надежда правящей в то время партии и всего мирового
пролетариата в лице уборщицы с метлой. Как и положено, в неизменном синем
халатике, неопределенного возраста и пола, и начала мести, поднимая клубы пыли.
Клубы эти, как туман над Темзой, скрывающий из виду Тауэр, плавно поглощали
тела мирно беседующих Данилы и Парамона. И под энергичное шарканье метлы
силуэты беседующих окончательно скрылись из виду.
Берлага, пришедший сообщить, что антракт заканчивается и пора продолжать
работу, никого не заметил и, начав аллергически громко чихать, поспешил
ретироваться. А уборщица продолжала, неистово размахивая метлой, наступать на
своих классовых врагов (как никак - представители культуры, музыканты, хоть и
ресторанные).
Из глубины серого облака первым раздался жалобно-примирительный голос
Данилы:
- Нельзя ли мести в другом месте? Видите - мы тут сидим...
Рьяная ударница дворницкого труда хладнокровно проигнорировала заискивание
оппонента. Тогда в поединок включился наглый от природы Парамон:
- Мать, иди-ка на х.. отсюда! - бескомпромиссно изрек будущий артблейковец.
Этого уже не смогла выдержать "раба любви" к метле и, замахнувшись на
обидчиков, завопила в сердцах:
- Молчи, рыжий пес! И ты, дятел, заткнись!
Слова эти, донесшиеся из эпицентра взрыва гнева, услышал вновь возникший
руководитель Берлага, они ему очень понравились, так как точно соответствовали
характерам и внешности правонарушителей, и вот с тех-то пор в полку московских
джазменов прибыло: появились два новых титула: "Парамон-рыжий пес" и
"Данило-дятел"!
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 17 Jan 99 23:57:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (12 и 13)
Юрий Маркин
12. НЛО
Еще живя в Астрахани и учась там в муз. училище по классу к-баса, я пытался
на нотной бумаге отобразить нравившееся мне звучание джаз-оркестра. Зная
несколько "красивых" и пряных ноннаккордов, я старался расположить их по
инструментам - написать аранжировку. Радиопередачи Виллиса Коновера я тогда уже
слушал, а из грампластинок в моем распоряжении был лишь "Наш ритм" в исполнении
оркестра Утесова с интригующим соло тенор саксофона и не указанным солистом,
что органично вписывалось в общую картину неуважения к личности в советской
стране. Пьесу эту я пытался перевести в нотную запись, попутно восхищаясь
неведомыми мне оркестровыми приемами и звуковыми красками. Я, разумеется,
считал, что Утесов сам пишет музыку и инструментует ее (!). Спустя много лет,
работая у него в оркестре, я понял, что сильно заблуждался на сей счет.
Надо заметить, что в те времена (конец 50-х) в стране наблюдался настоящий
бум больших джазовых оркестров. На гастроли к нам периодически приезжали: то
Гос-джаз Азербайджана п/у Тофика Кулиева, то оркестр Бориса Ренского из Минска,
то джаз из Киева и, наконец, Олег Лундстрем. Я, естественно, не пропускал ни
одного концерта и старательно запоминал, даже зарисовывал, составы оркестров,
их посадку на сцене, исполнителей и репертуар. Наиболее близким к джазу из всех
гастролеров был Лундстрем (он к тому времени, кажется, уже перебрался из Казани
в Москву). Я решил предпринять отчаянный шаг - показать маститому артисту свои
опыты. Набравшись храбрости, пришел я в гостиницу, где поселились гастролеры,
узнал номер комнаты маэстро и вот стучусь. Открыл дверь сам Олег Леонидович. Я
представился: вот, мол, учусь по контрабасу, увлекаясь джазом, пробую писать.
Не затруднит ли вас посмотреть?
Маэстро был приветлив и, охотно взяв из моих рук нотную тетрадь, стал
листать ее. Несмотря на наличие в номере рояля (жил в "люксе"), Олег Леонидович
просмотрел мою рукопись лишь глазами. Меня это очень поразило: надо же - и без
инструмента все слышит (!). Мэтр вернул мне рукопись и сказал, что надо
продолжать в том же духе, в общем - неплохо, но следует больше изучать то, что
уже создано мастерами этого жанра. Окрыленный, я покинул гостиницу, надеясь с
еще большим усердием продолжать постижение тайн аранжировки. К сожалению, в
городе, не было ни одного человека, с кем можно было бы обсуждать
интересовавшие меня вопросы.

Прошло несколько лет и я приехал в Москву летом погостить у дяди. Кажется,
тем летом и удалось мне попасть в Лужники, на концерт Бэни Гудмана, без проблем
купив билет в обычной театральной кассе. Впечатление было ошеломляющим, хотя,
по большей части, джаз был еще для меня темным лесом. В тот же приезд попал я и
на концерт оркестра Лундстрема в Зеркальном театре сада Эрмитаж. Запомнилось,
что на концерте присутствовал, недавно вернувшийся из космоса, Герман Титов,
который, приковав к себе всеобщее внимание, входя в театр, позволил мне,
успешно перемахнув через ограду, тоже оказаться в числе зрителей. В антракте и
после концерта мне удалось попасть в поле зрения Олега Леонидовича и напомнить
о себе. Возможно от того, что не столь уж часто на гастролях заходят в гости
начинающие аранжировщики, он меня вспомнил и был радушен. Я же спросил:
- Нельзя ли попользоваться нотами из библиотеки оркестра для анализа?
Лундстрем представил меня библиотекарю оркестра, контрабасисту Александру
Гравису, и тот любезно дал мне на дом несколько партитур (взамен я оставлял
свой паспорт), которые я ликуя быстро переписал. Среди них были: "Я начинаю
видеть свет" Эллингтона, "Юмореска" и "Экспромт" самого маэстро и еще ряд,
тогда мне еще не известных, джазовых "стандартов", привезенных непосредственно
из Шанхая. Эти работы очень мне помогли и я, учась в консерватории, показывал
их своему педагогу по инструментовке, Евгению Петровичу Макарову, который живо
интересовался джазом, несмотря на свою кровную связь с военными духовыми
оркестрами.
Следующая, третья встреча с Лундстремом состоялась в 80-х годах. К тому
времени я успел достаточно "наследить" в джазовом мире Москвы. Мэтр всегда
ратовал за использование народных мелодий в джазовых композициях и аранжировках
и подтверждал это личным примером. Поэтому, когда я предложил для его оркестра
свою фольклорную композицию "Богатырская поступь", он проявил к ней искренний
интерес. Правда, первая репетиция прошла - "блин комом". Встречает меня у входа
басист и жалуется:
- Вчера переезжал на новую квартиру, таскал мебель, повредил руку - играть
не могу, извини!
Встречает - барабанщик и вторит басисту: - Я только что из больницы, у меня
экзема, я не в форме - играть не могу, извини!
Не отстает от первых двух и трубач: - Вчера перепил, подрался, губу разбили
- где уж тут играть, извини!
Я в недоумении - не оркестр, а лечебно-трудовой профилакторий... Неужели и
у них там, "за бугром" тоже такое отношение к работе возможно? Думаю, что
"безжалостный" капитализм к таким вещам не располагает. Но, несмотря на столь
трудное начало и не очень удобный размер (пять четвертей), композицию все же
одолели и даже исполнили на фестивале. Дальнейшего творческого контакта однако
так и не получилось.
Оркестр был постоянным полигоном, превозносимого мной как гения,
аранжировщика Виталия Долгова, а с ним соперничать было сложно. Но была и более
простая причина. На репетиции я несколько раз сделал замечание за несмолкаемую
болтовню одному из саксофонистов, который "блистал" старательно выученным соло
Колтрейна из "Гигантских шагов" (оно было у него на все случаи жизни!).
Колтрейнист, как потом выяснилось, состоял "тайным советником" Олега
Леонидовича, и имел, как поговаривали, на него влияние, поэтому с той поры от
оркестра я был прочно и надежно отлучен.
В заключение - снова о приятном. Общение с маэстро на репетициях было
позитивным и в смысле энергетики: он для своих почтенных лет был всегда
юношески бодр, ясен мыслью и неравнодушен к юмору. Поэтому, и абревиатура в
названии рассказа расшифровывается не как Неопознаный Летающий Объект, что
привычно, а как - Неутомимый Лундстрем Олег, что вызывает восхищение!
13. ДВЕ БАЛЛАДЫ
Первая. "Баллада о невеселом кабачке".
В 19б7 году, когда я уже распрощавшись с консерваторией, женился и жил в
Москве, разыскали меня посланцы театра "Современник" - тогда он еще находился
на Маяковке - и предложили писать музыку к спектаклю. На вопрос, откуда они
узнали обо мне, ответили, что им посоветовал Родион Щедрин, к которому они
первоначально и обратились с этим предложением. Сам он, по занятости, отказался
и, таким образом, мне впервые в жизни предстояло написать музыку для театра и
для какого (!).
Пьесу американского автора Эдварда Олби "Баллада о невеселом кабачке"
ставил молодой исландский режиссер, стажировавшийся в Москве. Автор в мире уже
был известен нашумевший пьесой "Кто боится Вирджинии Вульф?" В Союзе же он
ставился впервые и это было сенсационным. Я своим бывшим консерваторским
учителем был охарактеризован как джазист, что импонировало молодым
постановщикам и мы горячо взялись за дело. Надо заметить, что в этом театре
тогда скопилось достаточно много любителей джаза. Из них самые ярые - Михаил
Козаков и Валентин Никулин. Муз. руководителем работал, в прошлом джазовый
ударник, Владимир Маганет. Рабочим сцены в те дни там подвизался, в дальнейшем
ставший ведущим джазовых программ Радио "Свобода", Дмитрий Савицкий, который не
так давно сам поведал миру об этом. Так что, компания подобралась теплая и
вполне одержимая. Я с увлечением включился в работу. Наконец-то на практике
можно было воплотить свои джазовые идеи.

Моя музыка имела успех, многие даже напевали некоторые мелодии. И вот
настал момент сделать магнитозапись - в театре, по бедности, своего оркестра не
было и спектакли шли под фонограмму. Обратились на радио. Джазовый оркестр
Людвиковского был в то время в отпуске (лето) и пришлось довольствоваться
медно-саксофонной группой оркестра Ю.Силантьева (написал я для биг-бенда без
струнных). Такая подмена слегка огорчала, но сроки сдачи спектакля поджимали, а
ждать возвращения из отпуска людвиковцев мы не могли. И вот силантьевцы стали
озвучивать мою партитуру. Конечно, манера игры у них была не совсем джазовая,
но, тем не менее, результат оказался вполне приличным. Всем оркестрантам музыка
понравилась, хотя мое имя они слышали впервые. Солист оркестра, Товмас
Геворкян, имевший звание заслуженного, даже попросил написать специально для
него пьесу, на что, конечно, я с радостью согласился.
На этом и заканчивается история со спектаклем "Баллада о невеселом кабачке"
и начинается другая, тоже весьма невеселая.
Вторая. Баллада для саксофона-альта с оркестром.
Получив столь лестное предложение от солиста оркестра Силантьева, я
принялся за работу. Ввиду того, что солист не был джазменом и не
импровизировал, импровизацию пришлось для него написать. Манера игры тоже,
конечно, была не бесспорной (старая школа А.Ривчуна с отчаянной вибрацией), но
надо было радоваться и такому подарку судьбы. Пьеса заказчику понравилась и он
решил ее записать в фонд радио. Дирижер тоже не был против, но вышла какая-то
заминка с муз. редактором, главенствовавшим над оркестром. Мне аккуратно
намекнули: чтобы запись состоялась, надо редактора угостить.
- Но как? - подумал я, - подойти и сказать незнакомому человеку: пойдемте
выпьем? Но больше никто в этом деликатном вопросе мне ничего дельного
посоветовать не мог. День записи наступил, мне выписали пропуск и я оказался в
студии. На дирижерском пульте перед Юрием Васильевичем возвышалась внушительных
размеров кипа партитур - не я один желал быть исполненным и записанным. Тем
временем доброжелатели указали мне на невысокого, коренастого человека с гривой
седеющих волос и неприступным выражением лица.
- Вот, - сказали доброжелатели, - это он самый!
- Да как же подойдешь-то к такому? - подумал я в отчаянии, - Да он и
значительно старше меня, к тому же! А время неумолимо приближалось к началу.
Куда надо было пригласить для угощения, мне тоже посоветовали. В двух шагах от
Дома звукозаписи (Садовое кольцо перейти) находилось популярное в народе кафе
"Олень", где на розлив продавалось шампанское и коньяк. Борясь со своей
природной застенчивостью, я с неимоверным трудом "взламываю" себе рот словами:
- Не хотите ли пройти в кафе "Оленъ", напротив?
За точность слов не ручаюсь, но смысл их суровым редактором был уловлен и
тот, вместо: - Да как вы смеете?! - вдруг, расплывшись в улыбке, согласился и
даже стал торопить меня: - Пойдем быстрее, а то не успеем!
Мы галопом домчались до "Оленя" и вот я уже заказываю два по 250 "Бурого
медведя", убойной смеси коньяка с шампанским. Торопливо закусив конфеткой,
бегом назад - запись начнется с минуты на минуту. Суровый и молчаливый редактор
преображается на глазах - теперь я чуть ли не его лучший друг. Он, весело
хохоча, успевает поведать, что семь раз попадал в вытрезвитель, но на службе
никто не знает, потому что его верная подруга вовремя перехватывает почту, Я
дивлюсь такой откровенности, но не долго - вот мы и в студии.
Ким Иваныч (кажется, так звали редактора) бросается к дирижерскому пульту
и, отыскав в куче нот мою пьесу, кладет ее сверху, значит с нее и начнем.
Силантьев согласен - с начальством спорить не привык. Запись проходит успешно и
все остаются довольны. В перерыве мне все те же умные люди объясняют дальнейший
сценарий. Теперь мне вместе с другими исполненными авторами нужно идти в
ресторан Дома архитекторов, что расположен поблизости, и заказать там столик.
Туда через некоторое время, как бы невзначай, заглянет сам "лохматый", так за
спиной называли дирижера за его неуемную копну волос. "Лохматому" надо подать
знак, мол, сюда, Юрий Васильич, к нам, к нам! И, оказавшегося "случайно" в
нужное время, в нужном месте маэстро, следует хорошенько угостить. Прямо
какой-то детектив! Столик мы, авторы, заказали, а дальше шло все как по
нотам... и ушли мы из ресторана под закрытие.
Вот так завершилась вторая баллада, превратившись из баллады для саксофона
в балладу о ставшем в тот вечер весьма веселом, кабачке "Дома архитекторов".
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 18 Jan 99 07:15:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (14 и 15)
Юрий Маркин
14. ДЖАЗ В ТЕАТРЕ И НА ТЕЛЕВИДЕНИИ
ИЛИ
... И МУЖА ВАШЕГО... ПОМНЮ.
После успешного дебюта с "Балладой..." поручили мне писать музыку и к
следующему спектаклю "Декабристы". Хотели сначала Шостаковича, но тот отказался
(слишком мелко, наверное, для него), а тут я под рукой, да и платить меньше -
не велика птица! Музыка на сей раз нужна была серьезная, симфоническая, что мне
тоже было жутко интересно. По ходу пьесы должны были звучать: мазурка, марш,
вальс и полонез. Я взялся за дело с большой охотой, написал быстро и
постановщик был доволен, а ставил на сей раз сам Олег Николаевич. Запись музыки
осуществлял теперь оркестр Кинематографии под управлением Эмина Хачатуряна
(один из представителей знаменитого семейства). Очень меня поразили тогда два
обстоятельства: первое - записывали практически без репетиций - глазами
просмотрели, что называется "с листа", второе - в группе тромбонов играла
женщина (!) да притом была концертмейстером, т.е. главной.

Впервые я встретился с живым симфоническим оркестром, но, увы, это было в
первый и последний раз. "Декабристы", как и "Баллада", долго еще не сходили со
сцены и я, даже, получал какие-то копейки в виде авторского гонорара. Вскоре
Михаил Козаков занялся режиссурой и, реализуя свои джазовые симпатии, решил
поставить на телевидении спектакль "Черные блюзы Лэнгстона Хьюза". Он сам
должен был читать стихи негритянского поэта на фоне джазовой музыки, написать
которую попросил меня.
Работа опять была увлекательной и я с удовольствием отдался ей. Увы,
фонограмму снова пришлось поручить записывать медной и саксофонной группам
оркестра Ю.Силантьева - людвиковцев, почему-то, как и прежде, заполучить не
удалось. Но вышло не плохо, и все остались довольны. Помимо большого оркестра,
потребовался также малый состав и живая певица, изображавшая, по замыслу,
негритянку. Это попросили сделать популярную в то время джазовую вокалистку
Лолу Хомянц, а аккомпанировали ей Вадим Сакун (ф-но), Валерий Пономарев
(труба), Игорь Высоцкий (тенор саксофон) и, наконец, я сам на к-басе. Этим
составом мы вечерами играли в кафе "Молодежное", московской джазовой Мекке.
Трубач и саксофонист, помимо игры, также и снимались в этом спектакле в роли
музыкантов-статистов. Поэтому, когда они с общим потоком эмигрантов оказались в
Штатах, бдительная служба немедля пленку с записью спектакля размагнитила,
наказанными оказались все! Также поступали и с кинофильмами: недаром, тоже
уехавший народный любимец, Савелий Крамаров, надолго исчез с советских экранов.
Значительно позже М.Козаков снова вернулся к этой теме и сделал повторную
версию, но уже на фирме "Мелодия" (вышла пластинка) с музыкой Бориса Фрумкина и
с "негритянкой" Ларисой Долиной, тогда еще баловавшейся джазом.
Я к тому времени с этой, достаточно высокой социально-культурной полки уже
успел свалиться почти на пол - играл по ресторанам и связь с театрами и
телевидением была утеряна навсегда. Но вернемся опять в то хорошее время.
"Засветившись" столь удачно на телевидении с Козаковым, я был вскоре
замечен и другими режиссерами. Так я познакомился с Александром Прошкиным и
Константином Худяковым, тоже большими ценителями джаза. С первым из них мы
стали работать над спектаклем по детективному роману Грэхема Грина "Третий
человек". Помню, что на главную роль режиссер собирался пригласить входившего
тогда в моду Армена Джигарханяна, и девицы из постановочной группы уже визжали
от восторга, ожидая, что он даст согласие, но до этого, как и до многого
другого дело так и не дошло...
По части музыки, режиссер хотел получить от композитора главную тему,
лейтмотив. Я долго приносил ему все новые и новые мелодии, но они неумолимо
отвергались. Когда подобная ситуация затягивается, невольно задаешься вопросом:
- Или я полный бездарь или просто не понимаю, чего хотят от меня?
Я лез из кожи до тех пор, пока не понял, что требовалось нечто
"запоминающееся", т.е. похожее на все, что звучало в советских фильмах тех лет.
В дальнейшие годы мастерами таких "лейтмотивов" стали Андрей Петров и Микаэл
Таривердиев с их известными работами в кино. Принеся нарочито пошлую, на
все похожую мелодию и, внутренне краснея, я неожиданно был похвален возгласом
режиссера: - Вот это - то, что надо!
Но "продажа души дьяволу" снова не состоялась - вмешались более
могущественные силы: советские танки вошли в Прагу, а Г.Грин что-то вякнул в
защиту чехов. Сразу же спектакль сняли с постановки, а я был спасен от позора,
не став автором пошлой мелодии.
Со вторым режиссером, К.Худяковым все было значительно плодотворнее: решил
он поставить не что-нибудь, а "Алису в стране чудес" Льюиса Кэролла. Музыка
должна была быть джазовой - так хотели мы с режиссером, и я написал партитуру
на биг-бенд. Но события в Чехословакии уже произошли и партия, нагадив в чужой
стране, как обычно, начала закручивать гайки в своей. Напуганный и танками, и
звучанием биг-бенда, музыкальный редактор Михаил Бланк умолял заменить медь
деревянными духовыми, по-видимому считавшимися политически более нейтральными:
флейтами, гобоями, кларнетами. Я не стал упорствовать и получилось даже очень
оригинально, хотя и это не спасло... Но о печальном чуть позже.
А пока происходила запись музыки в Доме на улице Качалова. Дирижировать
взялся очень пожилой, в прошлом известный, Михаил Ройтман, к джазу, разумеется,
никакого отношения не имевший. Но ладно бы - к джазу! На репетиции выяснилось,
что он очень туговат на ухо и все время переспрашивает (человек давно на
пенсии, а тут халтура подвернулась). Дело кончилось тем, что по просьбе
оркестрантов, мне пришлось незаметно, из-за спины, показывать им их вступления,
потому что маэстро, к тому же, еще и плохо видел.
Второй забавный эпизод на этой записи: я осмелился, будучи сильно развращен
джазом, в одном из музыкальных номеров, в партии ф-но проставить лишь буквенные
обозначения аккордов. Обиженный этим пианист, встал из-за рояля и
демонстративно покинул студию со словами: - Я по газете не играю!

Так что аккомпанировать Вале Никулину, проникновенно исполнявшему джазовую
балладу, пришлось мне самому.
Теперь об обещанном печальном. Спектакль прошел в эфире и даже повторялся,
но, когда через несколько лет, двое из снимавшихся в нем, мои друзья Валерий и
Игорь покинули Союз, то пленку... правильно! - размагнитили. Очень уж
распространенным это было методом воздействия на непатриотичное поведение.
В дальнейшем телевидение возобновило спектакль с таким же названием, но с
музыкой Евгения Геворгяна и новым режиссером.
Тем временем или чуть раньше угораздило меня снова написать музыку для
"Современника", и опять джазовую. То была пьеса Эдуардо де Филиппо "Искусство
комедии" в постановке молодого стажера Людмилы Голубковой. Записывали музыку
Герман Лукьянов (труба), Андрей Русанов (саксофон), ставший позднее
преуспевающим американцем, Виктор Дорохин (барабаны), ставший в дальнейшем
преуспевающим попсовым композитором, и я (к-бас), так никем и не ставший.
Еще чуть раньше, в промежутках между телевидением и "Современником", мой
приятель Владимир Маганет сосватал меня (из лучших побуждений, конечно) театру
Советской Армии. Понятное дело, название отпугивающее, но я, по слабости воли и
тяге ко всему неизведанному, согласился. Долго мы встречались с солидным,
ходившим с тростью, дядечкой, режиссером Александром Шадриным, и обсуждали
музыку к пьесе Лопе де Вега "Овечий источник" (Фуэнтэ Овехуно). Музыка,
разумеется, должна была быть испанизированной, и мне пришлось некоторое время
изучать народные испанские песни и романсеро, чтобы проникнуться нужным
колоритом. Режиссеру понравилось написанное мною, но спектакль по каким-то
причинам так и не был поставлен. У меня, как память о том периоде, сохранился
"Испанский вальс". Но режиссер на этом не успокоился и решил ставить пьесу
комсомольского поэта Михаила Светлова "Бранденбургские ворота" на военную
тему. Режиссер был сам бывший фронтовик, да, к тому же, инвалид, потому и ходил
с тростью. Сами понимаете - с джазом тут выходит натяжка и опять попахивает
"продажей души", так как музыка, в основном должна состоять из песен,
стилизованных под песни военных лет. Скрепя сердце, я все же решил попробовать
и захотел как-то джазировать подобные песни. По мере написания, я показывал
заготовки режиссеру, приезжая для этого в известное своей пятиконечностью
здание. Там я и столкнулся, притом вторично, с достаточно известным
впоследствии композитором Владимиром Дашкевичем.
Первая встреча произошла в начале 60-х, когда я приехал в Москву на
разведку - узнать, как поступают в консерваторию. Зашел и в Гнесинский
институт. Там и встретился с общительным и словоохотливым абитуриентом,
который, успев закончить ВУЗ по химии, теперь собирался учиться на композитора.
Что же, стремление похвально, Бородин тоже был химиком! Я, показав на радостях
будущему Бородину свою юношескую сонатину в духе Моцарта, получил ряд поучений,
не со всеми из которых я был согласен, но промолчал, учитывая более зрелый
возраст нового знакомого. В тот год бывший химик и поступил в гнесинский к
Николаю Пейко, а я спустя два года - в консерваторию к Щедрину.
И вот в стенах театра Советской Армии вторая встреча, когда я принес на суд
режиссера очередную порцию джазированных военных песен. Шадрин (почти Щедрин,
мистика!) чем-то был неудовлетворен в моих эскизах и призвал, в качестве
третейского судьи, музыкального руководителя театра, коим и оказался вездесущий
Дашкевич. Опять я выслушал ряд поучений, впрочем вполне справедливых
(неуместная джазовость портила дело). О той, первой встрече он, разумеется, не
вспомнил и видел меня "впервые". Режиссеру понравились дельные замечания
муз-рука, а я подумал: ну вот, пускай он сам вам и пишет. Последующее
сотрудничество Дашкевича с мелодекламатором Еленой Камбуровой подтвердило,
что подобные пафосные, псевдогероические опусы и были его стихией.
Я же, придя домой, осознал, что взялся не за свою тему и опять стою на
пороге "продажи души дьяволу". Жил я тогда без телефона и связь была
односторонней, что порой спасало от ненужных контактов. В то время с Пресни,
где я жил, до площади Коммуны еще ходил уютный трамвай. Положив подмышку
пухлый сценарий, и, решив прервать этот затянувшийся и уже ненужный контакт, я
воспользовался удобным транспортом. Войдя в пятиугольное здание, я отдал
сценарий тосковавшему привратнику и попросил его передать сей талмуд хромому
режиссеру.
Естественно, что меня больше никто не разыскивал, но и в театральном
репертуаре знакомое название так и не появилось. Примерно похожим образом
завершился мой роман и с "Современником". Решила Галина Волчек поставить "На
дне" Максима Горького (о как далеко от джаза !), а тут я опять болтаюсь -
ну она и ко мне: напиши музыку. Я, понятно, встрепенулся: какую же, неужели
джаз? Ан нет! Говорит: надо использовать мелодию каторжно-тюремной песни
"Солнце всходит и заходит, а в тюрьме моей темно", и чтобы она видоизменяясь,
звучала на протяжении всего спектакля, передавая различные состояния героев.

Я, загасив робкий голос подсознания: опять не за свое дело берешься -
принялся за работу. Решил: коль не джаз, то пускай будет "современка". Написал
вариации на тему этой мерзкой песни в духе Шенберга и для струнного квартета.
Результат конечно предугадать не трудно. Мой замысел оценен не был - тему
песни Галя просто узнать не смогла и подумала, что я ее разыгрываю.
Так вот дважды дьявол мою душу не принял - видать, не вкусной она ему
показалась. Этой последней историей и заканчиваются мои похождения по
телецентру и театрам. Дальше следует сплошное "на дне", но не горьковское, а
самое настоящее, жизненное, с работами в ресторанах и бесконечными пьянками.
Всплыть удалось, но ой как не скоро! Ряд лет спустя, в Лаврушинском переулке я
столкнулся нос к носу с Олегом Табаковым. Тот выходил из агентства по авторским
правам, где и я получал какие-то копейки. Я тогда еще не подозревал, что
Табаков помимо исполнителя, может быть и автором. А он таки был им, и весьма
преуспевающим.
На мой вопрос, сопровождаемый, вероятно, не слабым перегаром, типа:
- Леонид Ильич, я Крупская. Вы меня помните? - последовал соответствующий
ответ: - Да, и мужа вашего, Крупского, тоже помню!
15. КАК Я ХОТЕЛ ПРОДАТЬ ДУШУ ДЬЯВОЛУ.
Был на радио в 60-е годы замечательный джаз-оркестр п/у В.Людвиковского,
официально именовавшийся как Концертно-Эстрадный. Слово "джаз" резало слух
партийным бонзам. Играли в этом оркестре лучшие музыканты страны: Г.Гольдштейн,
К.Носов, А.Зубов, В.Чижик (трубач, не путать с пианистом), Б.Фрумкин,
А.Гареткин и др. В тот период муз. руководителем был Г.Гаранян, а сам
В.Людвиковский считался - художественным руководителем. Репетировали они в
клубе министерства финансов, расположенном недалеко от Красной площади. Многие
музыканты захаживали к ним в гости - центр города - удобно! Захаживал и я,
принося иногда свои пьесы, в надежде, что сыграют.
Я тогда работал тоже в оркестре, но п/у Л.0. Утесова. Из множества пьес,
приносимых мною, ни одна так и не прозвучала в эфире. Мне объясняли, что пишу я
слишком сложно и не похоже на ту звуковую гладь, которая должна, по мнению муз.
редакции, услаждать неискушенный слух простого советского человека. Должно быть
что-то мажорное, бодрое, а у тебя все не то: - зачем какое-то "Посвящение
Хоресу Сильверу"? Да и диктор-то запнется, произнося непривычное, несуразное
имя! Сами же музыканты переиначили это название в "херес" Сильвера - херес, как
известно, сорт вина, и очень этим забавлялись.
Сознаюсь: не хотелось мне писать как все, в бодро-советском стиле. Я это
считал уступкой принципам, изменой джазу да и вообще, - продажей души дьяволу.
Но меня Жора Гаранян стал убеждать: напиши одну пьесу попроще, для отвода глаз
- редакция пропустит, а дальше легче будет и дело пойдет. В ту пору был я
весьма морально неустойчив: пил, безобразничал, потом раскаивался, просил
прощения и пр. Короче - дал себя уговорить!
Решил: продам один раз душу дьяволу, посмотрю, что из этого получится. И
вот, буквально насилуя себя, я сочинил какую-то пьесу в стиле тех, что звучали
в эфире. Мало того, я еще и партии сам из партитуры выписал - уж так хотелось,
чтобы побыстрей сыграли. Пришел я на репетицию, раздал ноты. Все какие-то сидят
насупленные, мрачные, но сыграли и Жора говорит:
- Теперь то, что нужно, но, увы - нас разгоняют...
Я слегка опешил. Вскоре выяснились и подробности: на днях сам Людвиковский
по пьянке угодил в милицию и на Радио незамедлительно пришла "телега", а этого
только и ждали. Руководство во главе с Лапиным давно уже точило зубы на этот
рассадник джазовой заразы и повод представился.
Собрал я ноты, положил в портфель и пошел гулять по Москве. Шел и
размышлял: хотел я продать душу дьяволу, а тот не принял. Значит делать мне это
противопоказано! Меня же и наказали. Размышляя, вышел я на набережную
Москвы-реки.
- И зачем мне теперь нужны эти ноты? - думал я. - Куда их деть?
Затем раскрыл портфель, достал партитуру, партии (сколько потрачено
времени и сил!) и пустил их по ветру. И полетели над водой белыми чайками
нотные листы в сторону Крымского моста.
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 19 Jan 99 21:23:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (20 и 21)
Юрий Маркин
20. ПОЧЕРНЕВШИЙ ОТ ТРУДА
В конце 60-х, после известных событий в Чехословакии, начались очередные
гонения на джаз: закрылись кафе "Молодежное" и "Синяя птица", прекратились
фестивали и концерты. Надо было как-то трудоустраиваться, и многие подались, и
я в том числе, в Москонцерт. Нанялись в легендарный оркестр п/у А.Е.Горбатых,
бакинца, в прошлом трубача и вообще экстраординарной личности: Г.Лукьянов,
А.Аваков, А.Сухих, В.Шеманков, H.Панов, Л.Чижик, Л.Журов, И.Высоцкий и ваш
покорный слуга.

Пытались пристроить туда и будущего артблэйковца В.Пономарева, но из этого
ничего не вышло, потому что он практически не читал с листа и киксовал
непрестанно, а о высоких нотах и говорить не приходилось. Так что, не подойдя в
оркестр п/у А.Горбатых, он подошел в дальнейшем Арту Блэйки. Бывают же такие
чудеса!
Настал черед трудоустройства и Василькова - он долго сидел без работы,
проживал в квартире ученика-товарища Андрея Русанова на улице Станкевича
бесплатно, питаясь колбаской и водкой, кои регулярно приносили друзья-товарищи.
Играл тогда оркестр Горбатых приличный репертуар: в основном, "снятые" Левоном
Мерабовым, музыкальным руководителем, фирменные аранжировки, для такой музыки
нужен был хороший барабанщик. Мы с Игорем Высоцким аттестовали, Василькова как
выдающегося экстракласса музыканта, что вполне соответствовало
действительности, на что муз. рук. сказал: - Хорошо, приглашайте!
Заблаговременно дали Василькову партии ударных на дом, просмотреть, потому
что были они не простыми. Времени на просмотр, как выяснилось потом, у нашего
виртуоза не нашлось (между попойками практически не было перерывов). Надо
добавить, что Володя всегда считал всех оркестровых музыкантов жлобами
неритмичными, что было недалеко от истины, а себя, разумеется, эталоном, что
тоже приближалось к ней. Притом всех с его точки зрения неритмичных он именовал
не иначе как: - Эх вы, мразь белокожая!
И на резонный довод: "Ты же сам белый", отвечал решительно:
- Я черный! Я почернел от труда!
(И вправду, о трудолюбии его ходили легенды).
И вот решительный час настал - идет долгожданная репетиция. Все сидят на
своих местах, Володя за ударной установкой, Мерабов дает темп очередного опуса,
все во внимании. Зазвучала пьеса К.Бэйси. Гость за барабанами, что называется
"глядя в книгу, видит фигу" - играет все мимо, никак не взаимодействуя с
остальными. Отыграли одну пьесу, затем другую - та же картина, все "мимо
денег". Наконец, антракт, и народ выходит в фойе: кто в сортир, кто покурить,
кто - и то и другое - в зале остались двое: испытуемый и испытатель. Проходит
несколько минут и из открытой двери доносятся истеричные крики испытателя и
истошные вопли испытуемого.
Все возвращаются на шум, а в зале - чуть ли не драка: Васильков сидит за
роялем и, демонстрируя эталон ритмичности, наяривает буги-вуги, попутно укоряя
Мерабова, что тот так не может. Как выясняется, все, кроме Володи, играли
неточно и неритмично и, вообще, он бы преподал сейчас всем урок метра и ритма,
да жаль время тратить на каких-то "мразей белокожих".
Подводит конец дискуссия контр-довод муз. руководителя:
- Заткни свое самомнение в ж... !
Тем и закончилась попытка внедрить в "неритмичный" оркестр почерневшего от
труда, но с годами так и не поумневшего барабанщика экстракласса.
27.4.97.
21. ТОЛСТОВЕЦ И СУРДИНА ДЛЯ ТРУБЫ.
Находились мы с оркестром Горбатых в Новосибирске на репетиционном периоде,
готовили большую программу с кордебалетом и прочими радостями. Надо сказать,
что это было роскошью - везти оркестр, певцов, балет, костюмы, декорации и
прочий реквизит в другой город, расселять всех в гостиницах, платить (и не
мало) за аренду сцены оперного театра, чтобы отрепетировав и показав здесь
премьеру, лететь обратно в Москву и оттуда, уже после московской премьеры,
начинать гастроли по Союзу. Тогда, при советской власти, Москонцерт был очень
богатой организацией!
Но наш рассказ не о богатых организациях, a о забавных случаях, имевших
место в то время. В оркестре из звезд первой величины был лишь один Герман
Лукьянов. Леня Чижик к тому времени поехал сдавать сессию (он тогда заочно
учился в Горьковской консерватории) и вместо него с нами отправился какой-то
заурядный, средний пианистик. Я же играл на контрабасе и писал аранжировки, но
вернемся на сцену Новосибирского театра.
Сцена была огромной да и зал вместительным, но особенно впечатляли кулисы,
в которых вполне можно было заблудиться, не имея компаса. На служебном входе я
заметил весьма необычного человека. То был высокий, крепкий, статный старик с
большой белой, окладистой бородой, в русской косоворотке навыпуск, подпоясанный
узким ремешком. Ну просто вылитый Лев Николаевич - впору писать портрет с
натуры. Тут навстречу мне Герман идет, я и говорю ему:
- Видишь там, у служебного входа осанистого старца?
- Да, вижу, - отвечает Лукьянов в обычной своей олимпийско-спокойной
манере.
- Так вот, он толстовец: не пьет, не курит, вегетарианец, - импровизирую я,
- Не хочешь ли с ним познакомиться?
Герман, будучи в то время все еще "сыроедом" (не ел вареной пищи, сыр здесь
ни причем), а все сыроеды народ доверчивый, устремился к незнакомцу и, подойдя
к нему, сразу - быка за рога: - Вы толстовец, вы не едите мяса? А я тоже...
- Какой еще толстовец? - басит возмущенный псевдо-Лев Николаевич, - я член
партии, заслуженный пенсионер!

Герман, теряя олимпийское спокойствие, в гневе бросается ко мне, а меня уже
и след простыл!...
Это случай первый, а второй - чуть позже, в день Новосибирской премьеры.
... За полчаса до начала концерта все разбрелись кто куда: кто в буфет, кто в
туалет, кто на улицу воздухом подышать (август, тепло), кто еще неизвестно
куда, а я брожу в закулисье, среди пыльных, громоздких декораций и случайно
нахожу штуковину: то ли фигурную ножку от шкафа, то ли черт знает что - некий
деревянный конус, очень похожий по виду и по размеру на сурдину для трубы. Ну
прямо вставляй и играй!
Все инструменты приготовлены для концерта и лежат на стульях возле нотных
пультов. Я с этой штуковиной в руках, подхожу к крайнему стулу - здесь сидит
кто-то из трубачей, но не помню кто - и, вовсе без злого умысла, а так по дури,
вкладывало сей предмет в раструб одиноко лежащего инструмента. Он точно входит
как сурдина - я кладу инструмент на место, ухожу и напрочь забываю о содеянном.
Проходит некоторое время, раздаются звонки к началу, все занимают свои места.
Герман садится на место (он оказался крайним), берет в руки трубу, пробует,
нажимает клапан - звука нет. Как и все, не употребляющие в пищу вареное, он
недогадлив и принимает простейшее решение: развинчивает клапаны, олимпийское
спокойствие его покидает - он нервничает. Звенит третий звонок, гаснет свет в
зале.
- Все на месте, все готовы? - спрашивает взволнованный дирижер.
- У меня не играет труба! - шепотом "кричит" наш сыроед.
- Что еще у вас там приключилось? - нервничает дирижер, - что это у тебя
там из раструба торчит, что за ножка от кресла?! (Со стороны-то виднее!)
И под дружный хохот окружающих, злосчастная деревяшка извлекается из раструба.
Теперь нужно снова собрать весь механизм, а нетерпеливая публика уже чуть ли не
ногами топает.
- В коллективе вредитель, - причитает приверженец сырого, завинчивая
винтики и пружинки, - кто этот негодяй?
Но все окончилось благополучно - задержали начало на несколько минут, как и
положено на премьерах, и концерт прошел с большим успехом, а вредитель-негодяй
так и не сознался до сих пор.
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 19 Jan 99 00:18:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (18 и 19)
Юрий Маркин
18. ЗАПЛЫВ И САТИСФАКЦИЯ.
Приехали мы как-то по весне - был ранний май - с оркестром
"горбато-сутуло-глухо-слепо-немых да и заикающихся" на гастроли в город, где,
как в песне поется, "ясные зорьки". Приехали после полудня, когда "зорек" уже и
след простыл! Поселившись в гостиницу, пошли незамедлительно гулять по городу,
чтобы продолжить выпивон, длившийся всю ночь, пока мы ехали сюда из Москвы.
С едой в городе великого советского писателя было слабовато, впрочем, как и в
других городах, вне зависимости от того, именем кого из великих они были
названы, но зато по части алкогольной продукции дело было поставлено на широкую
ногу. Это, наверное, инородцы спаивали Россию. Ах они такие-сякие! Нас же сие
вполне устраивало, посему мы и накупили "стеклянной продукции" в большом
изобилии и отправились на берег Волги к тому месту, где в нее впадает Кама.
Расположившись на живописном берегу, наша компания, в честь соединения двух
рек, стала соединять, вернее, смешивать водку с пивом, наслаждаясь воздействием
этого "ерша" на наши, утомленные пьяной, бессонной ночью, организмы.
Воздействие оказалось странным - двоим из нас вдруг непреодолимо захотелось
переплыть Великую реку. Не принимая во внимание никаких доводов, Игорь В. и
Виталий Р. быстро разделись и бросились в холодные воды.
Я и мой товарищ по прозвищу "туркмен" (русский, но родился в Туркмении),
остались на берегу охранять шмотки. Разогретые алкоголем пловцы тем временем
быстро удалялись от берега. Присутствовавшие поблизости местные жители
выказывали нездоровый интерес к необычному зрелищу. Под веселое улюлюканье
толпы две бесшабашные головы постепенно становились все более трудно
различимыми в волнах. Дело начинало приобретать дурной оборот - затянувшаяся
шутка вскоре могла превратиться в трагедию. Мы с "туркменом" стали что есть
мочи кричать и жестикулировать, но вряд ли "спортсмены" нас видели и слышали.
Я припомнил виденную мной сцену в Астрахани. То было в летний полдень, в
30-ти градусную жару. Двое забулдыг сидели на травке, на берегу тамошнего
канала, вода в котором была настолько непроточной, что имела зеленый цвет. Один
из них - инвалид с протезом вместо ноги. Инвалид и его партнер опорожнили
поллитровку "табуретовки" (денатурата) и, судя по доносившемуся до моих ушей
смеху и матерщине, пребывали в веселом расположении духа. Солнце припекало
немилосердно, пот градом катился с разгоряченных физиономий. Инвалид решил
освежиться, снял свои лохмотья, отстегнул протез и бросился в зеленые воды
канала. Собутыльник инициативу не поддержал и остался на берегу. Пловец же
доплыв до середины, скрылся вдруг из виду. Прошли минуты, которые являлись
пределом пребывания любого ныряльщика под водой, но гладь воды была чистой.

Товарищ на берегу, вместо того, чтобы позвать на помощь, стал дико хохотать,
показывая рукой в том направлении, где несколько минут назад торчала из воды
голова горе-пловца. Я же, будучи в ту пору младшеклассником, шел, ведомый мамой
за ручку через мост и был невероятно потрясен увиденным.
Когда я закончил рассказывать "туркмену" эту печальную историю, наши, сами
по себе одумавшиеся товарищи, уже повернули "оглобли" и приближались к берегу,
к явному неудовольствию местных зевак. Мы же обрадовались, что на сей раз
обойдется без утопленника. Посиневшие пловцы дрожа вылезли из воды - хмеля как
не бывало - нужно снова употреблять согревательное зелье. И мы опять
отправились на поиски очередного винного магазина.
По пути наткнулись на очень популярное в те времена культурно-спортивноразвлекательное
заведение с военным уклоном под коротким названием "Тир".
Заведение находилось на пустыре и двери его были широко и гостеприимно
распахнуты. До слуха доносилось, знакомое с детства, пощелкивание
пневматических винтовок и пистолетов. Мы, в плохом настроении после неудачного
заплыва, ввалились туда. Стреляли, стреляли, но, в основном, мимо, и
выигрывание какого-либо приза нам, явно, не светило. Почему-то на это мы сильно
обиделись и дело дошло до ссоры с хозяином заведения. Он нам указывал на нашу
нетрезвость, а мы посчитали, что прицелы специально сбиты, чтобы усложнить
стрелку задачу. Не найдя с хозяином общего языка, мы, рассерженные, покинули
его заведение. Свежий воздух нас ничуть не успокоил - ущемленное самолюбие
требовало удовлетворения, что незамедлительно и последовало. На пустыре кругом
валялось множество камней, коими мы и стали бросать в открытую дверь тира,
стараясь сбить непокорные мишени. Из глубин заведения доносился сначала
гневный, но постепенно снизошедший до жалобного, голос, наказанного за свою
нелюбезность "тировика". Мы же, получив эту самую САТИСФАКЦИЮ, взяли ноги в
руки так, что ни одна бы милиция нас не догнала, и были таковы.
Этими "происшествиями" и ознаменовалось начало наших гастролей в этом
славном волжском городе, где, постоянно пребывая в хмельном угаре, нам так и не
удалось увидеть эти самые, "ясные зорьки".
19. ВСТРЕЧА В САДУ
Вначале анекдот: сидят вечером в парижском ресторане двое белоэмигрантов.
Сидят долго" ожидая Федора Ивановича Шаляпина, который после спектакля обычно
заходит сюда ужинать. Одного из них совсем разморил сон: голова вот-вот упадет
в тарелку.
- Ванька, не спи, Федора Ивановича пропустишь, - тормошит товарищ.
А Ванька, не в силах бороться со сном, так и клюет носом.
- Ванька, не спи! Слышь? Федор Иваныч скоро придет, - тормошит опять бодрый
собутыльник.
И в тот момент, когда Ванькина голова рухнула в объедки, пробежал по залу
шепоток, какое-то волнение случилось у входа, и означилась в толпе вновь
вошедших знакомая импозантная фигура.
- Ванька, Ванька, проснись! Вот он, Федор Иваныч, глянь-ка, - будит сосед,
- Собственной персоной!
Ванька приподнимает голову, приоткрывает один глаз (остатки ужина
запутались в усах и бороде).
- Фед-дыр Ив-ва-ныч? - икает он, - Да-а-а-а? ...Ну и гони его на ... !
Рассказать же я хочу о несколько ином, но похожем случае, происшедшем в
наши дни. В начале 80-х репетировал я со своим биг-бэндом в Зеркальном театре
сада Эрмитаж, где в то время находилась репетиционная база Московского
Объединения Музыкальных Ансамблей (МОМА). Был не то май, не то июнь - весь сад
в буйной зелени, а в аллеях отдыхающие. В антракте иду с трубачом Колей Т. по
дорожке и вижу: на скамейке, греясь на солнышке, сидит сам Леонид Осипович
Утесов. Жил он по соседству, поэтому постоянно отдыхал здесь. Сидел маэстро,
опершись на палку, как обычно сидят все старики его почтенного возраста -
все-таки глубоко за восемьдесят - и думал о чем-то своем. Мы прошли мимо и я
говорю Николаю примерно как в ранее изложенном анекдоте:
- Смотри, вон сам Утесов, собственной персоной!
Никола, наподобие того Ваньки, отвечает мне равнодушно:
- Кто, кто? Утесов? Ну и пошел он на ... !
Вот они какие, эти неблагодарные потомки.
20.04.97.
Байка про Утесова.
Однажды Леонида Осиповича спросили: - Как вы относитесь к Эллингтону?
Чуть помедлив, он без ложной скромности ответил:
- У них - Эллингтон, а у нас - я!
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 21 Jan 99 21:43:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (23 и 24)
Юрий Маркин
23. "...МЫ ЖЕ ТЕБЯ ПРЕДУПРЕЖДАЛИ"
ИЛИ
КАК МНЕ АЛЕКСАНДР БОРИСЫЧ НЕ ЗАПЛАТИЛ.

Поступил я как-то в оркестр Утесова. Было это в начале 70-х. До того я
работал в гостинице "Москва", на 11-м этаже, в команде Стасика Барского,
известного в то время деятеля МОМА. Находился я в "глубокой завязке", т.е. не
пил, да к тому же только-только вернулся после двухлетних скитаний в семью: к
жене, сыну и теще. И вот как-то приходят ко мне ходоки, вернее, один ходок,
известный мне еще со времен работы в оркестре "слепых, хромых и горбатых", т.е.
под управлением, А.Горбатых в Москонцерте. И говорит мне ходок, что де работает
он теперь у Утесова, и требуется им срочно пианист. Не соглашусь ли я?
Я встрепенулся: там же Чижик работал, гигант! Как же я, бывший басист,
смогу после него? Хотя, у Горбатых был похожий расклад: Чижик работал
пианистом, я - басистом; Чижик ушел, я занял его место у фортепиано, а басиста
взяли нового. Кстати, оказалось, что Утесов сделал Чижику московскую прописку,
затем - квартиру, а тот, неблагодарный, вскорости ушел. После этого случая
"Иванов" (так звали Утесова между собой музыканты) больше в жилищных вопросах
никогда никому не помогал.
Оценив предложение как лестное, я согласился. Оркестром Утесова руководил в
то время Константин Певзнер, композитор, автор некогда популярной "Оранжевой
песенки", бодро спетой грузинской девочкой Ирмой Сохадзе. До того Певзнер
возглавлял эстрадный оркестр Грузии "Реро". Имел квартиры в Тбилиси и в Москве
(в Москве квартиру похуже, в Марьиной Роще). Все вокруг называли его ласково
"Котиком", а костюмерша, женщина из простых, - Пензером.
Итак, приняли меня на работу. База (репетиционная, а не военная) находилась
в помещении клуба фабрики по пошиву одежды "Вымпел", где-то в районе улиц
Юннатов и 8-го Марта, сравнительно недалеко от моего дома. Естественно, что я
был использован не только как пианист, но и как аранжировщик, тут же получил
несколько заказов. Программа готовилась новая, в честь 80-летия Леонида
Осиповича. Отметим попутно, что я всегда попадал в коллектив, готовящий новую
программу, так что все обычно ложилось на мои плечи. Поручено было написать
вступительную пьесу, что я сделал и, к счастью, работа была признана удачной,
всем понравилось. Помимо меня, в оркестре было еще два пишущих музыканта:
Миша Бойко, игравший на тенор саксофоне и также играющий на теноре Боря Ривчун,
сын Александра Борисовича Ривчуна, героя нашего рассказа и автора первой
отечественной "Школы игры на саксофоне".
Однако написание вступительной пьесы Певзнер поручил именно мне. Еще
несколько номеров, написанных мной, также были, вроде бы, удачными. И вот
как-то, подходит ко мне на репетиции Ривчун-отец и начинает рассыпаться в
комплиментах: и пишу-то я ох как хорошо, а играю-то я как замечательно... Я
насторожился и думаю: "Куда же это старик клонит? Ведь хвалит-то явно
неспроста, что-то, видать, ему от меня нужно". Слово за слово, картина
проявляется. Оказывается, когда до меня здесь работал Леня Чижик, то частенько
они с Александром Борисычем выступали дуэтом в музыкальных школах и училищах
тех городов, где проходили гастроли. Я поежился внутри.
"Не люблю я играть дуэты без поддержки ритм-секции, не такой уж я ловкий
виртуоз, как Леня", - говорю я А.Б.
Но он меня успокаивает: "Что Вы, - говорит, - Вы Лене ни в чем не уступаете".
Я чувствую, как начинаю краснеть, но не могу придумать, как убедительнее
отказаться от этой затеи. Ощущая мое упорство, А.Б. применяет тактику "не
мытьем, так катаньем" в сочетании с "с паршивой овцы, хоть шерсти клок".
"А знаете ли Вы, Юра, что у меня есть пьеса для саксофона с оркестром? Не
смогли ли бы Вы аранжировать мне ее для оркестра?"
"Час от часу не легче, - думаю, - представляю себе, что это за музыка!"
"А почему бы Вам не предложить ее сыну?", - применяю я контрудар.
Но А.Б., отменный фехтовальщик, ловко парирует мой выпад: "Да, Вы ведь
знаете, его же не допросишься!"
Все, мне крыть нечем, не могу же я отказать ему во второй раз. Покорно беру
ноты и на прощанье слышу: "Вы не волнуйтесь, я Вам заплачу".
"Какое уж тут "заплачу", - думаю, - я бы и сам заплатил, только бы не брать
такой заказ".
На следующее утро спрашиваю музыкантов, заплатит ли А.Б.
"Жди! Он известный шаровик! - смеются в ответ, - Удушится, а не заплатит!"
Подхожу к сыну: "Боря, почему не хочешь отцу пьесу соркестрировать? Он даже
ко мне обратился".
"Да не вздумай! Не соглашайся и вообще, гони его на х..!" - отвечает сын.
Я удивился такой реакции чада: "Что это, Эдипов комплекс?" Но меня
успокоили, что между ними давняя вражда, сын отца ни во что не ставит, даже
рассказали забавный случай: как-то, во время концерта, А.Б. сделал Боре
замечание и услышал в ответ: "Молчи, солдафон!"
Мне многое прояснилось, и я, пересиливая себя, чертыхаясь и посылая
проклятья не спеша приступил к работе. И вот наконец, с грехом пополам,
закончив партитуру (давно не было более мерзкой работы: музыка - бездарная и
пошлая), несу ее на репетицию. Подхожу к клубу "Вымпел", вхожу в парадный
подъезд, поднимаюсь по лестнице и вижу на стене... Что бы Вы думали? Портрет
А.Б. в траурной рамке.

История, конечно, очень печальная, что называется, по максимуму. Но, тем не
менее, вот таким оригинальным способом А.Б. уклонился от уплаты, т.к. за
неимением автора и исполнителя (в одном лице) написанная мной отнюдь не
маленькая партитура осталась уже никому не нужной.
На поминках коллеги мне напомнили: "Мы же тебя предупреждали..."
24. ЛЕНИНГРАДСКОЕ ДЕЛО.
Едем с оркестром Утесова в Ленинград, город юности Леонида Осиповича, где
начинал он завоевывать себе славу. Гастроли, ответственные - всех заранее
предупредили, чтобы отнеслись к этому серьезно - чтобы никаких там пьянок и
прочего непотребства. Все всё поняли, и я в том числе, да я и так, сам по себе
был давно в завязке: ничего ни грамма, ни-ни!
Люто прохладный май. "Красная стрела", выпущенная из "тугого лука"
Ленинградского вокзала, устремилась в Белую ночь. Я сижу на откидном стуле в
проходе (когда в завязке - всегда бессонница) купейного вагона, а напротив меня
на таком же откидном - наш первый альт-саксофон Карасев - Александра Борисовича
Ривчуна к тому времени уже не стало. Карасев или просто Карась, как называли в
обиходе, - пьян в дрибадан или в усмерть, как кому больше нравится. Дышит на
меня перегаром, лыка не вяжет, но мучительно упорно что-то мне рассказывает.
Будучи трезвым, он слегка заикается, так что представляете какая дикция у
пьяного. Я терпеливо слушаю эту "Шехерезаду" всю ночь до самого прибытия.
Наконец, Московский вокзал - прибыли без опоздания. "Шехерезада" устала и
умолкла, я просто счастлив. Добираемся до Октябрьской гостиницы и расселяемся
по номерам. Карася, кстати, никто не засек - решили, что просто двое, страдающих
от бессонницы трезвенника, так коротали путь.
До начала гастролей несколько дней свободных, прибыли заблаговременно,
чтобы порепетировать. Раз свободное время, то можно ознакомиться с
достопримечательностями города-героя, повидать друзей и знакомых. Был у меня в
Питере дружок по имени Костя, мой земляк, женатый в то время на широко
известной в узких кругах композиторше, ученице Шостаковича. Я у них ранее
бывал, и вот снова набираю знакомый номер. Трубка ответила, Костя на месте,
договариваемся о встрече.
Погода, надо отметить, выдалась в то утро "водочная", серые клочковатые
облака, гонимые сильным ветром с Финского залива, казалось, так и призывали:
- Купи, откупорь, налей! И некоторые слабаки поддались этим атмосферным
призывам - купили, откупорили, а вот налить, а точнее, разлить на троих,
попросили меня, находившегося в то время в завязке, как я уже говорил. Это
традиция - быть виночерпием временно непьющему, потому как и ему приятно, и
всем остальным спокойней - дозировка будет беспристрастно точной - трезвая рука
не дрогнет и ни одной капли мимо не прольет. "Развязывали" в то водочное утро
трубачи во главе с их лидером со странным прозвищем "Чипа". Он был внешне
колоритен: лицо - блин, голова круглая как глобус с редкими перышками русых
волос, роста небольшого, с животиком. Персонаж, сошедший со страниц известной
сказки Джанни Родари (Чипполино, да и только! Сокращенно - Чипа).
Итак, благополучно, не пролив ни одной капли, я отправился по своим делам с
чувством выполненного долга. Встретились с Костей и пошли гулять по городу:
посетили Александро-Невскую лавру, были на могилах великих композиторов. На
постаменте над могилой Мусоргского заметили изображение магендоида, звезды
Давида, и были этим сильно удивлены: неужели и Мусоргский был евреем? А
впрочем, почему бы и нет?!
Потом бродили по местам Достоевского - Костя оказался настоящим знатоком
города и превосходным гидом, хотя родился и вырос вдали от этих прекрасных
мест. Насладившись вдоволь памятными местами, добрели мы, наконец, до рюмочной.
Она тоже могла претендовать на достопримечательность, поскольку в белокаменной
таких заведений открывать еще не отваживались. Как тут устоишь? Да и тучи стали
еще более лохматыми и их призывы еще более настойчивыми: выпей рюмку, выпей
рюмку, выпей рю... Не устоял я, т.к. и друг стал на сторону атмосферных
искусителей. Решительно заходим внутрь! Система оказывается очень милой:
заказываешь рюмку водки, а к ней прилагается кусочек черного хлеба с ломтиком
масла и селедки. Культура - просто Запад!
Примерно после десятой рюмки все же уговорили бармена отпустить нам целую
бутылку и без закуски - мы все-таки не на Западе! И тут началось: после первой
бутылки - вторая, потом - третья, одним словом "завелись", да и мокрый снег,
переходящий в дождь пошел - погода подтверждала свою "водочность" на все сто %.
Нечаянно глянув на часы, Костя понял, что опаздывает на работу в кабак -
пришлось прервать виноизлияние и срочно ловить такси. Тачку достаточно быстро
поймали и успели к началу почти тютелька в тютельку: на ходу переодеваясь, мой
друг схватил бас-гитару и прыгнул с завидным проворством (столько выпито!) на
сцену. Я же прислонился к стене напротив - свободных мест не было. Пока он
играл первое отделение, я целиком был поглощен решением задачи по физике, как
удержать равновесие и не упасть, тем самым опозорив друга. Меня явно разобрало
сильнее, чем его! В школе я по физике учился хорошо.

Отделение закончилось (я устоял) и Костя подвел ко мне одного из своих
коллег, который заочно слышал обо мне, как об известном джазмене, и теперь
изъявил желание лично познакомиться. Познакомились. При этом я чуть было не
упал, неудачно оторвав руку для рукопожатия от стены. Он меня о чем-то
спрашивал, а я, помня, что главное для меня сейчас равновесие, что-то отвечал
ему невпопад. Так я до конца костиной работы и был "застенчивым", не отрывался
от стены.
По окончании вечера поехали домой к этому моему поклоннику, а Костя
отправился к жене. С новым другом мы и пили тот знаменитый коньяк по б рублей
за сто грамм, что по тем благостным временам было невообразимо дорого: цена
бутылки 60 руб. - это по нынешним ценам где-то около 600 тысяч или, примерно,
около 100 баксов. Не дешево и весьма сердито!
На следующее утро было тяжелейшее похмелье: что пили, трудно вспомнить, но
вспомнил я число, и вспомнил, что сегодня Утесов дает вечером первый концерт в
Манеже. Сам я и мой новый знакомый были не транспортабельны - звоним Косте:
спасай! Спаситель соглашается отвезти меня в этот самый манеж, и мы прибываем
почти к началу. Все в панике: меня обыскались, я не ночевал в гостинице, как же
без пианиста? И вот явился, но в каком виде!
Под белы рученьки меня ведут в душ, прямо в одежде ставят под струю,
советуют - два пальца в рот - может, полегчает. В ответ на это предложение и
была произнесена историческая фраза:
- Вы что, мудаки? Я пил "Наполеон", а вы: два пальца... Нашли дурака!
Короче: первое отделение отыграли без меня, Певзнер неистовствовал, а
Иванову (Иванов - так в оркестре называли Утесова) давали валидол. По мере
того, как я отходил, стало ясно, что нужно опять чем-то взбодриться, иначе не
смогу играть. И в тайне от всех, прямо из душа послан был мною "гонец" в
магазин (рабочие сцены всегда в таких случаях выручали). Наконец, когда
закончив водную процедуру и слегка отрезвев, я нарядился в концертный костюм и
приблизился самостоятельно к сцене, случился антракт, а тут и гонец подоспел и,
улучив момент, незаметно вручил мне 0,7 портвейна, так называемый
"огнетушитель" (было воскресенье и напитки крепостью 40 градусов тогда не
продавались).
И вот "избавление" у меня за пазухой! Где же глотнуть? Всюду глаза да
глаза. Безвыходных положений не бывает, - говаривал фельдмаршал Суворов. И в
данном случае он оказался неопровержимо прав! Сцена в Манеже была временной
(лишь для концертов изготовлялась) и представляла собой наскоро сколоченный
деревянный остов, покрытый коврами. Под эти ковры и шмыгнул я, улучив момент.
Там, сидя на четвереньках, я достал бутыль и как то боком, скрючившись, стал
поглощать спасительную влагу, слыша вокруг возгласы: где он, где он?
Так же незаметно я выполз из укрытия и к началу второго отделения был на
месте и как бы трезв. Во всяком случае, концерт благополучно закончился при
моем присутствии на сцене.
Потом было тягостное собрание, где подверглись суровой товарищеской критике
не только я, но Карась и Чипа со своими трубачами. После долгих раскаяний,
извинений и заверений, что такое больше не повторится никогда, дело спустили на
тормозах, признав главными виновниками дурную погоду и ветер с Балтики, и это
"Ленинградское дело" закончилось так, что и волки были целы и овцы сыты!
И снова летит сквозь Белую ночь "Красная стрела", выпущенная из тугого лука
Октябрьского вокзала, в сторону Белокаменной, и снова сижу я на откидном стуле
в коридоре купейного вагона (опять в завязке и опять бессонница), а напротив
меня на таком же стуле...
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 22 Jan 99 22:21:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (25 и 26)
Юрий Маркин
25. ВОЗДУШНЫЙ БОЙ.
В марте 197... года находились мы с оркестром Утесова в Алма-Ате на
гастролях. Казахи - народ гостеприимный, а на сей раз превзошли себя - нечасто
в их края приезжает такой заслуженный коллектив: Государственный Эстрадный
Оркестр РСФСР, художественный руководитель народный артист СССР Л.О.Утесов.
Солидняк! Это вам не какой-нибудь вокально-инструментальный ансамбль...
Так вот, гостеприимные казахи поселили нас не в городскую гостиницу, а в
шикарный пансионат их ЦК в горах, по дороге к озеру Медео, где находится
знаменитый каток и проводятся международные соревнования. Места исключительной
красоты - местная Швейцария! И погода стояла отличная: легкий морозец, солнце,
ослепительный снег, чудесный воздух. Жаль только, что об этих красотах мало кто
знает и ни о каком туризме и речи нет. Но вернемся в пансионат. Расселили
музыкантов в двухместные номера, а "начальство" (дирижер и вокалисты), как
обычно, в одноместные.
Я оказался с Васильковым - тогда у нас был период дружбы. Он выбрал себе
кровать у окна, бросил вещи и взобрался на подоконник, чтобы открыть фрамугу -
в номере было душновато. Не успел он к ней прикоснуться, как та с грохотом
обрушилась, чуть было не придавив ему ноги. Вот вам и пансионат ЦК!

Здесь, также как и везде, в период знойного застоя процветала халтура. Наше
настроение было испорчено и никакие альпийские прелести за окном не могли его
улучшить. Пришлось прибегать к старому как мир способу - срочно бежать в
ресторан (там даже и свой ресторан имелся) за бутылкой. Сбегал я - не бежать
же пострадавшему. Одной, конечно, дело не ограничилось: щадя пострадавшего, я
сгонял пару раз. Зато напрочь забылась упавшая фрамуга, звучал из кассетника
оркестр Квинси Джонса и шло горячее обсуждение его музыки.
Стоит ли объяснять, что и последующие дни пребывания в пансионате прошли в
том же режиме. Вечером концерт, а с утра и весь день сплошной К.Джонс! На
концерт нас возили, конечно, специальным автобусом. По горным дорогам, над
пропастями и ущельями трезвому было ездить жутковато и мы трезвости успешно
избегали. Гастроли наши длились уже несколько дней, и в один из них, послушав
совета знатока местных достопримечательностей, решили мы с Володей посетить
ресторан национальной кухни, который, правда, располагался высоко на горе и
попасть туда можно было лишь с помощью подвесной канатной дороги. Какая
экзотика - как там не побывать!
Знаток объяснил, что в ресторане том все мясные блюда только из конины.
Этим он окончательно заинтриговал нас и мы поехали. Хлюпкий вагончик плавно
поплыл в сторону указанной горной вершины. Это был, конечно, не Эверест, но
все-таки гора как гора. Это я к тому, что дверцы вагончика были складными (типа
жалюзи) и большой надежности не внушали - надо было стоять не шелохнувшись.
Чувства комфорта, а тем более безопасности, не было. До земли не менее метров
ста будет, а то и больше. Если оборвется - это, пожалуй, похлеще фрамуги
станет! Но пронесло: гондола припарковалась на вершине горы, и мы, счастливые,
входим в экзотический ресторан.
Удивляемся, что, несмотря на сложность доступа, зал почти полон. Вон,
оказывается, сколь много их, любителей конской колбасы и кумыса. Но кумыс мы
точно пить не будем! Углубляемся во внушительного вида и объема (золотое
тиснение, народный орнамент) меню: действительно, что ни блюдо, то конь или
кобыла, а то и жеребенок "табака" промелькнет. Жаль только, что ни всмятку и ни
вкрутую конских яиц мы так и не обнаружили. В общем, не меню, а какое-то
пастбище! Ишь они какие, эти скотоводы, гурманы. Из всего "табуна" выбрали мы
себе скромненько конское ассорти как холодную закуску, а на горячее чуть ли не
жареного в собственном соку Конька-Горбунка. Стоил он не дешево, ну, конечно,
никакой там не кумыс, а море водки!
Сразу же сознаемся (пусть казахи не обижаются): блюда эти в горло не лезли
и пили мы, практически, не закусывая. Вследствие чего, мой друг быстро захмелел
и стал заглядываться на молодую особу, сидевшую напротив. Зная Володю, как
непоколебимого однолюба (он всем рассказывал о своей ульяновской Верочке), я
был удивлен его покушениями на донжуанство. Вроде бы и кумыс мы не пили.
Неужели так конина действует? Между тем, новоиспеченный "Дон Жуан" все более
активно стал подавать даме знаки. Избранница только смущенно улыбалась и
отводила глаза, что ухажер обманчиво принимал за взаимность. Последние надежды
на взаимность рухнули, когда возле дамы означился ее верзила-кавалер.
Пока тот справлял свою нужду, Володя успел влюбиться в его подругу... Ко всему
прочему, кавалер оказался офицером, а с военными шутки плохи. Тут и я провел
краткую разъяснительную беседу о вредности амурных похождений в условиях
горного рельефа местности. Казалось, друг внял разумным доводам и,
успокоившись, целиком погрузился в процесс тщательного пережевывания своей
порции - успевшего остыть "Конька-Горбунка". Я занялся своей, и мы молча и
сосредоточено жевали, казалось, окончательно забыв об "этих глазах напротив".
Вскоре все допили и, несмотря на невкусность, доели.
- Пора, чуваки! У вас вечером концерт, - говорили стрелки часов.
Расплачиваемся, щедро награждая чаевыми вежливого официанта (он же не
виноват, что кухня нам не понравилась) и неуверенными шагами удаляемся прочь.
Снова фуникулер. Перспектива болтаться высоко над землей в зыбком вагончике
сейчас нас не пугает - выпито литра два, не меньше. Какой уж тут страх!
Плавно движемся вниз. В салоне не многолюдно. Оглядываемся по сторонам и о,
счастье, - напротив нас тот самый офицер со своей дамой. Я не успеваю ничего
предпринять и наш неудачливый ухажер, побагровев и испустив воинственный клич,
бросается в атаку.
- Мой отец на фронте погиб, а такие, как ты, по тылам отсиживались! -
обрушивается он на соперника.
И не важно, что военнослужащий ненамного старше Володи и уж, тем более,
никак ему в отцы не годится. Надо же было найти зацепку, а дальше - больше:
"мстя" за отца, Володя кинулся с кулаками на предполагаемого тыловика. Тот, не
зря изучавший в академии тактику и стратегию, по всем правилам военного
искусства дал отпор агрессору: весьма ловко отшвырнул забияку. Вагончик заходил
ходуном, дверцы заколыхались, дамы взвизгнули. Так и вывалиться недолго... Если
бы хоть выдавали парашюты, а то камнем на землю. Наш Дон-Жуан, теперь, больше
походивший на Дон-Кихота, не унимался и продолжал свои наскоки. Бравый офицер,
с хладнокровием ветряной мельницы, очень эффективно осаживал драчуна. Наскок,
отпор, содрогание вагончика, колыхание дверок, визг дам - так продолжалось до
самого окончания поездки. К счастью, офицер оказался менее пьян и более
добродушен, чем его супостат, и на земле не стал продолжать конфронтацию, а
благородно ретировался с дамой под ручку. Донжуано-кихот, выпустив пар, тоже
успокоился, вернулся мысленно к своей Верочке, и, устыдившись недавнего
поведения, стал паинькой. На вечерний концерт мы поспели и, несмотря на трудный
"лошадиный" день, отработали нормально - никто ничего не заметил.

Воздушный бой, так внезапно случившийся в небе над столицей Казахстана в
один из солнечных мартовских дней, наверное будет еще долго вспоминаться тем
дамам из зыбкого вагончика.
26. ФИЛ ВУДС И ПОЛУМЕСЯЦ.
Уже работая в муз. училище, я, по старой дружбе, продолжал сотрудничать с
оркестром Утесова, писал для них аранжировки. Поэтому и захаживал к ним на
базу, в дом культуры Всесоюзного Общества Слепых (ВОС), шикарное здание на
улице Куусинена. Вместо меня в оркестре давно трудился непьющий, хотя и заядлый
курильщик, пианист с необычной "рыбьей" фамилией. От него я и узнал, что
оркестр приобрел, наконец, электро-пиано "Родес". Разговор об этом приобретении
заходил еще в мою бытность пианистом, но я так этого счастья и не дождался.
Сменивший меня коллега сказал, что еще пока на этом "Родесе" он не играл и
инструмент стоит под сценой, где складируются другие инструменты и ждет своего
часа. Не скрою - я питал слабость к электро-пиано, к его таинственно
завораживающему звуку, да и игра Чика Кориа и Херби Хэнкока звучала в ушах.
Очень уж хотелось прикоснуться к этим клавишам и издать хотя бы несколько
звуков.
Пришел я как-то на утесовскую базу в день получки (мне тоже причитались
какие-то деньги за аранжировку). Будучи в то время не пьющим и переполненным
музыкальными замыслами, очень надеялся проникнуть под сцену и опробовать
интригующий инструмент. Но получив деньги, я сразу же попал в привычно жаркие и
цепкие объятия бывших коллег-собутыльников. Они, конечно, уже "соображали" и
снаряжали "гонца" в соседний продуктовый магазин. Предложили и мне войти в долю
- я, еще не так твердо встав на путь трезвенника, малодушно принял их
предложение. Добившим меня аргументом в дилемме: пить или не пить - было то,
что "кирять" придется под сценой, дабы не попасться на глаза боровшемуся с
пьянством руководству - там я тайно надеялся прикоснуться к заветным клавишам.
Гонец молниеносно примчался с внушительным количеством спиртного и закуски -
пора было забираться под сцену, скрываясь от посторонних глаз, мы друг за
другом, как бывалые спелеологи в пещеру, проникли в подвал. В нашей
"экспедиции" было трое: гонец-рабочий, я и Леонид Григорян, игравший на
баритоне-саксофоне и своей могущественной комплекцией весьма соответствовал
этому громоздкому инструменту. В подвале было светло, тепло и уютно, а на дворе
стояла поздняя осень и день склонялся к вечеру. Несмотря на уютность, чего-то
подобного столу, куда можно было поставить бутылки и стаканы, не оказалось.
Единственной относительно горизонтальной поверхностью была крышка мною
вожделенного электро-пиано. Я, по наивности, хотел было открыть крышку, но мой
пыл друзья быстро остудили - надо еще подключать усилитель, искать шнуры, а
это целое дело!
- Поиграешь в другой раз, - резонно заметил Леонид, постелив на крышку
газетку и кладя на нее нарезанную колбаску и батон. Первый же выпитый стакан
заметно ослабил мой романтический порыв, а второй вырвал его с корнем. Играть
уже не хотелось и без игры стало на душе хорошо и спокойно. Полились беседы о
джазе. Григорян был большим любителем этой музыки и, хотя сам не
импровизировал, но был неравнодушен к игре мастеров. Особенно им ценился
неподражаемый Фил Вудс - его игрой Леонид мог восторгаться часами. Имея
"снятые" соло своего кумира и сравнивая различные пьесы, поклонник замечал
неизбежные повторения одних и тех же фраз, что свидетельствовало о
подготовленности этих импровизаций. Но это на трезвую голову! Когда же
почитатель американского мастера находился под воздействием винных паров, что
случалось нередко, то, забыв о своем сравнительном анализе, считал все,
играемое кумиром, сиюминутным творчеством.
- Это от Бога! - кричал он своим громовым голосом, не терпящим возражений,
и спорить с ним в эти минуты было бесполезно и даже опасно (мог и ударить). Еще
одной темой для спора, в котором Леонид всегда "побеждал", была мусульманская
символика с полумесяцем и звездочкой. Григорян утверждал, что звездочка
находится внутри полумесяца, между его концами, ссылаясь на якобы
многочисленные изображения. Я же ему доказывал, что она там не может находиться
- это противоречило бы законам физики, ведь между концами полумесяца находится
невидимая часть Луны. Как же сквозь тело Луны может просвечивать неугомонная
звездочка? Она, по идее, должна находиться рядом с полумесяцем, - твердил я. Но
никакие аргументы моего друга не убеждали: быть звездочке между концами
полумесяца - и все тут!
Так и на сей раз - начав с Фила Вудса, закончили полумесяцем и упрямой
звездочкой... Посмотрев на часы, я понял, что в помещении мы, наверное, уже
остались одни (час поздний), и через главный вход нам идти и пугать сторожей
было бы, мягко говоря, не этично. Я поведал об этом распалившемуся в споре
собеседнику. Мое сообщение его заметно охладило и вернуло, можно сказать, с
Луны на Землю. Он оценил ситуацию и предложил по-хорошему расходиться по домам.

Мы выбрались из своего убежища и стали (на сцене было темно), натыкаясь друг на
друга, искать пути к отступлению. Наконец, за кулисами мы нащупали большую (до
потолка) дверь, которая открывалась прямо на улицу - через нее грузились
громоздкие декорации.
Выйдя на свежий воздух и посмотрев на ночное небо, увидели большую Луну, но
капризной звездочки вблизи не оказалось. Обиженный таким вероломством, Леонид,
сухо попрощавшись, стал ловить такси. Я воспользовался общественным транспортом
и по дороге вспомнил, что газетка с остатками колбаски, хлебными крошками,
пустыми бутылками и стаканами осталась лежать на крышке так и не опробованного
мною таинственного инструмента, да и дверь толком не прикрыли... украсть могут
электро-пиано!
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 22 Jan 99 22:21:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (25 и 26)
Юрий Маркин
25. ВОЗДУШНЫЙ БОЙ.
В марте 197... года находились мы с оркестром Утесова в Алма-Ате на
гастролях. Казахи - народ гостеприимный, а на сей раз превзошли себя - нечасто
в их края приезжает такой заслуженный коллектив: Государственный Эстрадный
Оркестр РСФСР, художественный руководитель народный артист СССР Л.О.Утесов.
Солидняк! Это вам не какой-нибудь вокально-инструментальный ансамбль...
Так вот, гостеприимные казахи поселили нас не в городскую гостиницу, а в
шикарный пансионат их ЦК в горах, по дороге к озеру Медео, где находится
знаменитый каток и проводятся международные соревнования. Места исключительной
красоты - местная Швейцария! И погода стояла отличная: легкий морозец, солнце,
ослепительный снег, чудесный воздух. Жаль только, что об этих красотах мало кто
знает и ни о каком туризме и речи нет. Но вернемся в пансионат. Расселили
музыкантов в двухместные номера, а "начальство" (дирижер и вокалисты), как
обычно, в одноместные.
Я оказался с Васильковым - тогда у нас был период дружбы. Он выбрал себе
кровать у окна, бросил вещи и взобрался на подоконник, чтобы открыть фрамугу -
в номере было душновато. Не успел он к ней прикоснуться, как та с грохотом
обрушилась, чуть было не придавив ему ноги. Вот вам и пансионат ЦК!
Здесь, также как и везде, в период знойного застоя процветала халтура. Наше
настроение было испорчено и никакие альпийские прелести за окном не могли его
улучшить. Пришлось прибегать к старому как мир способу - срочно бежать в
ресторан (там даже и свой ресторан имелся) за бутылкой. Сбегал я - не бежать
же пострадавшему. Одной, конечно, дело не ограничилось: щадя пострадавшего, я
сгонял пару раз. Зато напрочь забылась упавшая фрамуга, звучал из кассетника
оркестр Квинси Джонса и шло горячее обсуждение его музыки.
Стоит ли объяснять, что и последующие дни пребывания в пансионате прошли в
том же режиме. Вечером концерт, а с утра и весь день сплошной К.Джонс! На
концерт нас возили, конечно, специальным автобусом. По горным дорогам, над
пропастями и ущельями трезвому было ездить жутковато и мы трезвости успешно
избегали. Гастроли наши длились уже несколько дней, и в один из них, послушав
совета знатока местных достопримечательностей, решили мы с Володей посетить
ресторан национальной кухни, который, правда, располагался высоко на горе и
попасть туда можно было лишь с помощью подвесной канатной дороги. Какая
экзотика - как там не побывать!
Знаток объяснил, что в ресторане том все мясные блюда только из конины.
Этим он окончательно заинтриговал нас и мы поехали. Хлюпкий вагончик плавно
поплыл в сторону указанной горной вершины. Это был, конечно, не Эверест, но
все-таки гора как гора. Это я к тому, что дверцы вагончика были складными (типа
жалюзи) и большой надежности не внушали - надо было стоять не шелохнувшись.
Чувства комфорта, а тем более безопасности, не было. До земли не менее метров
ста будет, а то и больше. Если оборвется - это, пожалуй, похлеще фрамуги
станет! Но пронесло: гондола припарковалась на вершине горы, и мы, счастливые,
входим в экзотический ресторан.
Удивляемся, что, несмотря на сложность доступа, зал почти полон. Вон,
оказывается, сколь много их, любителей конской колбасы и кумыса. Но кумыс мы
точно пить не будем! Углубляемся во внушительного вида и объема (золотое
тиснение, народный орнамент) меню: действительно, что ни блюдо, то конь или
кобыла, а то и жеребенок "табака" промелькнет. Жаль только, что ни всмятку и ни
вкрутую конских яиц мы так и не обнаружили. В общем, не меню, а какое-то
пастбище! Ишь они какие, эти скотоводы, гурманы. Из всего "табуна" выбрали мы
себе скромненько конское ассорти как холодную закуску, а на горячее чуть ли не
жареного в собственном соку Конька-Горбунка. Стоил он не дешево, ну, конечно,
никакой там не кумыс, а море водки!
Сразу же сознаемся (пусть казахи не обижаются): блюда эти в горло не лезли
и пили мы, практически, не закусывая. Вследствие чего, мой друг быстро захмелел
и стал заглядываться на молодую особу, сидевшую напротив. Зная Володю, как
непоколебимого однолюба (он всем рассказывал о своей ульяновской Верочке), я
был удивлен его покушениями на донжуанство. Вроде бы и кумыс мы не пили.

Неужели так конина действует? Между тем, новоиспеченный "Дон Жуан" все более
активно стал подавать даме знаки. Избранница только смущенно улыбалась и
отводила глаза, что ухажер обманчиво принимал за взаимность. Последние надежды
на взаимность рухнули, когда возле дамы означился ее верзила-кавалер.
Пока тот справлял свою нужду, Володя успел влюбиться в его подругу... Ко всему
прочему, кавалер оказался офицером, а с военными шутки плохи. Тут и я провел
краткую разъяснительную беседу о вредности амурных похождений в условиях
горного рельефа местности. Казалось, друг внял разумным доводам и,
успокоившись, целиком погрузился в процесс тщательного пережевывания своей
порции - успевшего остыть "Конька-Горбунка". Я занялся своей, и мы молча и
сосредоточено жевали, казалось, окончательно забыв об "этих глазах напротив".
Вскоре все допили и, несмотря на невкусность, доели.
- Пора, чуваки! У вас вечером концерт, - говорили стрелки часов.
Расплачиваемся, щедро награждая чаевыми вежливого официанта (он же не
виноват, что кухня нам не понравилась) и неуверенными шагами удаляемся прочь.
Снова фуникулер. Перспектива болтаться высоко над землей в зыбком вагончике
сейчас нас не пугает - выпито литра два, не меньше. Какой уж тут страх!
Плавно движемся вниз. В салоне не многолюдно. Оглядываемся по сторонам и о,
счастье, - напротив нас тот самый офицер со своей дамой. Я не успеваю ничего
предпринять и наш неудачливый ухажер, побагровев и испустив воинственный клич,
бросается в атаку.
- Мой отец на фронте погиб, а такие, как ты, по тылам отсиживались! -
обрушивается он на соперника.
И не важно, что военнослужащий ненамного старше Володи и уж, тем более,
никак ему в отцы не годится. Надо же было найти зацепку, а дальше - больше:
"мстя" за отца, Володя кинулся с кулаками на предполагаемого тыловика. Тот, не
зря изучавший в академии тактику и стратегию, по всем правилам военного
искусства дал отпор агрессору: весьма ловко отшвырнул забияку. Вагончик заходил
ходуном, дверцы заколыхались, дамы взвизгнули. Так и вывалиться недолго... Если
бы хоть выдавали парашюты, а то камнем на землю. Наш Дон-Жуан, теперь, больше
походивший на Дон-Кихота, не унимался и продолжал свои наскоки. Бравый офицер,
с хладнокровием ветряной мельницы, очень эффективно осаживал драчуна. Наскок,
отпор, содрогание вагончика, колыхание дверок, визг дам - так продолжалось до
самого окончания поездки. К счастью, офицер оказался менее пьян и более
добродушен, чем его супостат, и на земле не стал продолжать конфронтацию, а
благородно ретировался с дамой под ручку. Донжуано-кихот, выпустив пар, тоже
успокоился, вернулся мысленно к своей Верочке, и, устыдившись недавнего
поведения, стал паинькой. На вечерний концерт мы поспели и, несмотря на трудный
"лошадиный" день, отработали нормально - никто ничего не заметил.
Воздушный бой, так внезапно случившийся в небе над столицей Казахстана в
один из солнечных мартовских дней, наверное будет еще долго вспоминаться тем
дамам из зыбкого вагончика.
26. ФИЛ ВУДС И ПОЛУМЕСЯЦ.
Уже работая в муз. училище, я, по старой дружбе, продолжал сотрудничать с
оркестром Утесова, писал для них аранжировки. Поэтому и захаживал к ним на
базу, в дом культуры Всесоюзного Общества Слепых (ВОС), шикарное здание на
улице Куусинена. Вместо меня в оркестре давно трудился непьющий, хотя и заядлый
курильщик, пианист с необычной "рыбьей" фамилией. От него я и узнал, что
оркестр приобрел, наконец, электро-пиано "Родес". Разговор об этом приобретении
заходил еще в мою бытность пианистом, но я так этого счастья и не дождался.
Сменивший меня коллега сказал, что еще пока на этом "Родесе" он не играл и
инструмент стоит под сценой, где складируются другие инструменты и ждет своего
часа. Не скрою - я питал слабость к электро-пиано, к его таинственно
завораживающему звуку, да и игра Чика Кориа и Херби Хэнкока звучала в ушах.
Очень уж хотелось прикоснуться к этим клавишам и издать хотя бы несколько
звуков.
Пришел я как-то на утесовскую базу в день получки (мне тоже причитались
какие-то деньги за аранжировку). Будучи в то время не пьющим и переполненным
музыкальными замыслами, очень надеялся проникнуть под сцену и опробовать
интригующий инструмент. Но получив деньги, я сразу же попал в привычно жаркие и
цепкие объятия бывших коллег-собутыльников. Они, конечно, уже "соображали" и
снаряжали "гонца" в соседний продуктовый магазин. Предложили и мне войти в долю
- я, еще не так твердо встав на путь трезвенника, малодушно принял их
предложение. Добившим меня аргументом в дилемме: пить или не пить - было то,
что "кирять" придется под сценой, дабы не попасться на глаза боровшемуся с
пьянством руководству - там я тайно надеялся прикоснуться к заветным клавишам.
Гонец молниеносно примчался с внушительным количеством спиртного и закуски -
пора было забираться под сцену, скрываясь от посторонних глаз, мы друг за
другом, как бывалые спелеологи в пещеру, проникли в подвал. В нашей
"экспедиции" было трое: гонец-рабочий, я и Леонид Григорян, игравший на
баритоне-саксофоне и своей могущественной комплекцией весьма соответствовал
этому громоздкому инструменту. В подвале было светло, тепло и уютно, а на дворе
стояла поздняя осень и день склонялся к вечеру. Несмотря на уютность, чего-то
подобного столу, куда можно было поставить бутылки и стаканы, не оказалось.

Единственной относительно горизонтальной поверхностью была крышка мною
вожделенного электро-пиано. Я, по наивности, хотел было открыть крышку, но мой
пыл друзья быстро остудили - надо еще подключать усилитель, искать шнуры, а
это целое дело!
- Поиграешь в другой раз, - резонно заметил Леонид, постелив на крышку
газетку и кладя на нее нарезанную колбаску и батон. Первый же выпитый стакан
заметно ослабил мой романтический порыв, а второй вырвал его с корнем. Играть
уже не хотелось и без игры стало на душе хорошо и спокойно. Полились беседы о
джазе. Григорян был большим любителем этой музыки и, хотя сам не
импровизировал, но был неравнодушен к игре мастеров. Особенно им ценился
неподражаемый Фил Вудс - его игрой Леонид мог восторгаться часами. Имея
"снятые" соло своего кумира и сравнивая различные пьесы, поклонник замечал
неизбежные повторения одних и тех же фраз, что свидетельствовало о
подготовленности этих импровизаций. Но это на трезвую голову! Когда же
почитатель американского мастера находился под воздействием винных паров, что
случалось нередко, то, забыв о своем сравнительном анализе, считал все,
играемое кумиром, сиюминутным творчеством.
- Это от Бога! - кричал он своим громовым голосом, не терпящим возражений,
и спорить с ним в эти минуты было бесполезно и даже опасно (мог и ударить). Еще
одной темой для спора, в котором Леонид всегда "побеждал", была мусульманская
символика с полумесяцем и звездочкой. Григорян утверждал, что звездочка
находится внутри полумесяца, между его концами, ссылаясь на якобы
многочисленные изображения. Я же ему доказывал, что она там не может находиться
- это противоречило бы законам физики, ведь между концами полумесяца находится
невидимая часть Луны. Как же сквозь тело Луны может просвечивать неугомонная
звездочка? Она, по идее, должна находиться рядом с полумесяцем, - твердил я. Но
никакие аргументы моего друга не убеждали: быть звездочке между концами
полумесяца - и все тут!
Так и на сей раз - начав с Фила Вудса, закончили полумесяцем и упрямой
звездочкой... Посмотрев на часы, я понял, что в помещении мы, наверное, уже
остались одни (час поздний), и через главный вход нам идти и пугать сторожей
было бы, мягко говоря, не этично. Я поведал об этом распалившемуся в споре
собеседнику. Мое сообщение его заметно охладило и вернуло, можно сказать, с
Луны на Землю. Он оценил ситуацию и предложил по-хорошему расходиться по домам.
Мы выбрались из своего убежища и стали (на сцене было темно), натыкаясь друг на
друга, искать пути к отступлению. Наконец, за кулисами мы нащупали большую (до
потолка) дверь, которая открывалась прямо на улицу - через нее грузились
громоздкие декорации.
Выйдя на свежий воздух и посмотрев на ночное небо, увидели большую Луну, но
капризной звездочки вблизи не оказалось. Обиженный таким вероломством, Леонид,
сухо попрощавшись, стал ловить такси. Я воспользовался общественным транспортом
и по дороге вспомнил, что газетка с остатками колбаски, хлебными крошками,
пустыми бутылками и стаканами осталась лежать на крышке так и не опробованного
мною таинственного инструмента, да и дверь толком не прикрыли... украсть могут
электро-пиано!
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 24 Jan 99 22:44:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (29 и 30)
Юрий Маркин
29. НЕХОРОШИЙ ГОРОД.
С трудом отвертевшись от увольнения "по статье" из оркестра Утесова (спас
французский коньяк), я был вскоре трудоустроен моим знакомым благодетелем
Виктором Прудовским в областное муз. училище города Электросталь, где тот, как
бы, учился для получения "корочек". Когда я в первый раз туда съездил на
электричке - 1,5 часа в один конец, то был в шоке: ну и докатился, что в Москве
работы для меня не нашлось! Но, несмотря на такое первое горькое (кстати,
горьковское направление с Курского вокзала) впечатление, сумел отбарабанить там
целых 13 лет, притом в классе №13, и ничего! Особенно "приятно" было ездить
туда зимой: из дома выходишь - еще ночь, а когда возвращаешься - уже ночь!
Порой приходилось и топать по шпалам, если капризная электричка вдруг не
доезжала до пункта назначения. Как я потом понял, это место работы было мне
предопределено судьбой: еще в дошкольном возрасте я был привезен матерью из
Астрахани в Ногинск (сосед Электростали) на лето погостить у дяди, который был
военным и часто колесил с семьей по стране.
Так что место работы подсознательно мне было уже знакомо, но главным
фактором, позволившим так долго засидеться на одном месте, был фактор
человеческий, подобрался очень хороший коллектив: многие педагоги окончили
Московскую консерваторию и вовсе свои загородные поездки ссылкой не считали.
Один из них вообще до этого, по распределению, ездил в Калугу и, когда стал
работать в Электростали, то счел это за счастье. Насмотревшись на такие судьбы,
вскоре и я "оттаял". Главное же, что всех удерживало на этой работе, это сам
директор. Несмотря на свою "ужасную" фамилию (Шмуленсон), Роман Натанович был
просто ангелом, душкой, добрейшим из людей. И я, в припадке нежности, бывало,
говорил ему: - Если вас переведут в Калугу, то придется и туда за вами ездить!

Но начало, как я уже говорил, было тяжелым. Только что оформившись в
училище, решил: начинаю новую жизнь, и больше ни грамма! Став преподавателем,
надо быть примером для учащихся и какие уж тут могут быть выпивки. Настроен был
решительно и бесповоротно, но бес или дьявол-искуситель не дремали...
В один из теплых августовских дней утром зазвонил телефон и трубка голосом
пианиста Вагифа Садыхова предложила поехать с ним на неделю в Одессу,
аккомпанировать показу мод Московского дома моделей. Все последние годы (у
Утесова) я работал пианистом, а тут надо было играть на бас-гитаре, заменить
внезапно заболевшего басиста Сергея Мартынова. Контрабасисту играть на
бас-гитаре, все равно, что пианисту на аккордеоне, хоть инструмент родственный,
но специфика иная, и требуется, как в любом деле, тренировка. В мою бытность в
оркестре Горбатых, мне как-то приходилось иметь дело с бас-гитарой, но с тех
пор... Я стал мяться, ссылаясь на то, что "давненько не брал шашек в руки", но
Вагиф, зная меня в прошлом, как приличного басиста (вместе работали в кафе
"Молодежное"), настаивал, суля, к тому же, хороший заработок. Я малодушно дал
себя уговорить, не слушая протест внутреннего голоса.
Ехать нужно было уже на следующий день. Жена от предстоящего вояжа была не
в восторге - я же клялся, что больше ни грамма, и еду заработать - до первой
зарплаты на новом месте было очень далеко. Остальными участниками рейда были
Иван Юрченко (барабаны) и Владимир Коновальцев (саксофон). Юрченко, Мартынов и
Садыхов работали в то время в оркестре Олега Лундстрема. И вот мчимся на такси
в аэропорт. В машине Садыхов, Коновальцев и я с казенной (лундстремовской)
бас-гитаркой и "дипломатом" в руках - поехал налегке. Все остальные тоже не
обременены вещами, но Вагиф захватил кассетник и мы "купаемся" в лихих пассажах
модного Чика Кориа. В приподнятом настроении прибываем в аэропорт. До полета
есть еще некоторое время и все - прямиком в буфет. Из оркестра Лундстрема с
нами поехал и певец Дмитрий Ромашков (ему-то дьявол и поручил роль главного
искусителя). Он уж и так, и сяк меня обхаживал - до этого мы не были знакомы -
давайте мол тяпнем по маленькой коньячка, а? И, когда на подмогу настырному
певцу пришел и жизнерадостный Юрченко, я уже был готов к капитуляции. Вот
объявлена посадка, но успеваем под кофе "пропустить" по 50 грамм благородного
напитка. И ... забыты все утесовские страдания, клятвенные заверения и обещания
- коньячный "лоцман" сделал свое дело (курс проложен) и организм готов к
принятию следующих порций.
Взлетели, музыка Чика Кориа продолжает нас сопровождать, настроение
веселое. Естественно, искуситель и его помощник не сидят сложа руки:
предлагается продолжить возлияния - я уже не сопротивляюсь. Миловидная
стюардесса приносит нам еще коньяка. Не успели мы "уговорить" бутылку, как дело
пошло на посадку и светящееся табло предложило пристегнуть ремни. Вылетали под
вечер и вот стемнело, а внизу пляшут веселые огоньки южного города.
Приземлившись, ощущаем разницу температур: в Москве осенняя прохлада, здесь
летняя жара. Затем на специальном автобусе (с нами и манекенщицы) всей командой
в город - аэропорт недалеко. Поселяемся в старую гостиницу, в 2-х местные
номера. Я, почему-то, оказываюсь в компании рабочего сцены. Ну, да ладно!
Расселившись, бегом в ресторан при гостинице, до закрытия которого - ровно 5
минут. Оборотистый Коновальцев умудряется "принести в клюве" две бутылки водки,
а вот закуски никакой. Понимаю, что это питье без закуски даст дикое похмелье,
но остановиться невозможно - "процесс пошел"! Отмечается прибытие, участвуют
Коновальцев, Садыхов, я и рабочий. Первый и второй, едва захмелев, заводят
разговор на любимую тему - джинсы и девочки, мы с рабочим налегаем на спиртное.
Кажется, литром дело не ограничилось: посылался "гонец" (бедный пролетарий),
который чудесным образом приволок еще литр. Далее всеобщий провал в тяжелый сон
и кошмарное пробуждение на утро. Голова раскалывается, вид помятый (спал в
одежде), и - на поиски буфета. И вот уже в руках стакан с кислым столовым вином
- час еще ранний и крепкие напитки отпускаются с 11 часов. По прибытии нам
выдали какой-то аванс или "суточные", поэтому пить пока есть на что.
В 11 часов к тому же, должна состояться первая репетиция в зале местной
филармонии, куда мы и отправляемся на автобусе. Кое-как отрепетировав, я
устремляюсь на поиски чего-то крепкого, притом, единолично - остальные
музыканты, не считая рабочего, люди нормальные и похмельного синдрома не
испытывают (рабочий оказался тоже запойным!). Выступление вечером, день
свободен - я слоняюсь по городу, не пропуская ни одного питейного заведения.
Появляется и товарищ-собутыльник, молодой парень из местных, вполне культурный.
Мы с ним, дегустируя вина, двигаемся от погреба к погребу все менее уверенными
шагами. Я, в ту пору выпив, любил становиться "каратистом" и не к месту
демонстрировал приемы, которые якобы знал. На сей раз эта демонстрация
закончилась потерей часов, которые слетели с руки и разбились. Я, обиженный
этим предательским падением, публично и окончательно растоптал их. Очевидцы
одесситы были в диком восторге!...

Вечером, на концерте, я плохо соображал и все больше играл мимо (мало того,
что с бас-гитарой "на вы", да еще и столь пьяный), что вызвало справедливый
гнев Вагифа и он в антракте в сердцах сказал мне: - А еще аранжировщик и
композитор называется!
Мне было очень стыдно, но, что поделаешь, ни голова, ни руки не слушались.
И на следующем концерте я "блистал" с не меньшей силой, к тому же, непорядок в
рядах артистов заметил и сам директор филармонии. Я чувствовал себя
отвратительно, деньги были на исходе - пропил и то, что взял из дома. Теперь мы
скооперировались с соседом-рабочим и "загудели в два смычка". Ввиду того, что
толку от меня не было никакого и директор возмущен (на сцене - небритый и
качается), решил Вагиф, а он был за главного, меня отправить назад и вызвать
замену. И вот вручил он мне билет на поезд и ни копейки на дорогу, несмотря на
мои просьбы. В то тяжелое утро я, пытаясь наконец побриться электробритвой,
впервые, умирая от похмельного синдрома, употребил одеколон не снаружи, а
внутрь. Экая гадость, однако!
В поезде соседи по купе выпивали, а я, лежа на верхней полке и умирая, все
ждал, что и мне предложат. И, когда предложили, это было вершиной счастья.
Облегчение было кратким и требовалось еще. Соседи же были людьми нормальными и
пили, соблюдая меру. Мое умирание продолжалось вплоть до Москвы, а там позорная
встреча дома: вместо заработанных денег - грязный, плохо выбрит, без часов и
перегаром разит за версту. Жена как в воду глядела!
Так что, Одесса для меня нехороший город. Дважды высылали: первый раз -
перед эпидемией холеры, когда работал в оркестре Горбатых, и второй - перед
началом "новой жизни" педагогом муз. училища.
30. ЧУДО - КЕФИР.
Начало 80-х. Поездка в Ригу на джазовые концерты. Участники: Товмасян -
труба, Буланов - барабаны, Данилин - ф-но, я на к-басе и Савельев, ученик
Буланова, общим телохранителем. Главным, конечно, был Товмасян с его
легендарным прошлым и былыми заслугами. Несмотря на долгое неучастие в
музыкальной жизни по ряду деликатных причин, он сохранил завидную творческую
мобильность. Отправились на гастроль под вечер, как и положено, с Рижского
вокзала. Пора летняя на дворе, тепло.
Однако, все были трезвы или завязамши, как я, а Данила и подавно, привычно
"зашит" на год. Не джазмены, а просто ангелы!
Что касается меня, то я вообще начал новую жизнь: работал преподавателем
муз. училища в г. Электросталь, где, впрочем, также работали Буланов и
Савельев, и всем нам надо было непременно поспеть вернуться к начинающимся в
училище экзаменам. И вот уже мерный стук колес. Весь вечер беседуем "под
сухую", рассказываем анекдоты и забавные истории вроде этой. Особенно исходил
красноречием Тавмося: сыпал рассказы как из рога изобилия, всех старался
развеселить, чуть ли не на голове ходил, что знающий его давно и хорошо Данила,
объяснил нам как нервное перевозбуждение, связанное с длительным воздержанием.
Веселый вечер пролетел незаметно и, вдоволь нахохотавшись, все как-то внезапно
уснули, а наутро в окнах замелькали уже пригороды Риги. Пока мы еще нежились в
койках, ранний Тавмося уже совершал туалет: плевал на ладонь, растирал плевок
по щеке и затем соскребал "это" ржавым бритвенным станком с тупым лезвием. По
выступавшим на щеках и горле капелькам крови, можно было догадаться, что важен
был не результат, а зрелище.
- Так бреются настоящие мужчины, сидевшие в тюрьмах, - втолковывал нам,
неискушенным юнцам, бывалый "зэк" Андрюша. Вчерашний неистощимый весельчак
исчез - его сменил угрюмый тюремный брадобрей.
Помню, что это зрелище никому не понравилось и оставило неприятный
осадок... Ну, да ладно.
Вот и приехали. Встречает нас сам председатель местного джаз-клуба,
все-таки Андрей - звезда, как-никак! Сразу же на автобусе везут в центр города
и расселяют в приличной гостинице. На пороге нас заключает в свои объятья
контрабасовый виртуоз Анатолий Бабий, и он приехал выступать. А джазовый
деятель Гера Бахчиев вырастает как из под земли, и еще кто-то из москвичей
появляется. Ба, знакомые все лица! Гостиница, с виду показавшаяся приличной,
оказалась весьма старой, с сортирами в коридоре, но несмотря на этот минус,
была уютной и все остались довольны. Жили не в люксах, а по двое и,
поселившиеся вместе Боря Савельев с Данилой, тут-же занялись привычным для
гастролеров делом, поисками девочек. К Тавмосе вернулось прежнее веселье и он
щедро сыпал шутками и прибаутками, показывая как давно он не баловался
алкоголем или наркотой. Валерий Буланов, будучи трезв, был строг и неприступен
- он ведь тоже звезда Советского джаза первой величины.
Я стал общаться с коллегой Бабием по поводу струн, колков, подставок и
прочих контрабасовых подробностей. Так и коротали время. Но вот, наконец,
происходит то, зачем сюда приехали - выступление на сцене какого-то клуба. Все
прошло успешно, но ничем выдающимся не запомнилось. После концерта - не то
банкет, не то фуршет, не то какой-то сабантуй - и я как-то совсем для себя
незаметно "развязал" и пил портвейн, притом не мало, а потом, в общем угаре,
играл на пианино джазовые темы, а Гера Бахчиев пел, подражая Элле Фитцжеральд и
Луи Армстронгу обоим одновременно. Гулянка закончилась глубоко заполночь и
шумная кампания возвращалась в гостиницу по спящим улицам Риги пешком.

Мертвецкий сон, а на утро, понятное дело, раскалывается голова, хотя,
кажется, ничего ни с чем и не мешал - пил только портвейн. Наверное, слишком
много! Отправляюсь на поиски чего выпить.
- Начинается, - мысленно осуждаю себя, - опять залетел! Горбатого
могила..., а еще хвалился, что начал новую жизнь - теперь педагог муз. училища.
Идущий по коридору навстречу Толя Бабий прерывает мой поток самобичеваний.
Нет ли у него чем подлечиться?
- Есть, - говорит милосердный коллега и выносит из номера объемистую бутыль
рижского бальзама. Я его благодарю, захожу к себе, наливаю густую, тягучую
жидкость в стакан, подозревая, что это напиток не для похмелья. Но что делать?
Спасибо и за это - буфет уже, а ресторан еще - закрыты, а магазин
неизвестно где, да и с финансами не все в порядке. Выпиваю залпом - какая бяка!
Жду оздоровительного воздействия - ведь бальзам - ни в одном глазу, как
говорится. Тогда наливаю второй стакан, опрокидываю и... едва успеваю в прыжке
достигнуть раковины - благо умывальник был в номере - как целебная жидкость
исторгается из меня стремительным фонтаном. Да так, наверное, и лучше! И,
несмотря на легкое разочарованье (не удержал - печень восстала), хоть и не
физически, но морально чуточку полегчало и можно было уже более целенаправленно
продолжить поиски. Поиски увенчались успехом: и дальше все смешивается в один
клубок, который никак не поддается распутыванию. Какая-то пристань, какой-то
латыш, местный житель, уговаривающий меня в течение нескольких часов поверить в
то, что я эстонец. Я сначала спорю, но потом соглашаюсь. Мы, конечно, пьем
портвейн. Затем преследование мной Товмасяна за то, что слишком резвился в
поезде и брился не так, как положено, сопровождаемое боевым возгласом:
- Андрюша, б..., замочу!
Тавмося напуган всерьез и ищет защиты у окружающих. Я покатываюсь со смеху,
т.к. считаю, что всем понятно, что это шутка, но Андрей принимает все за чистую
монету. Забавы кончаются перроном вокзала: кто-то впереди несет мой контрабас,
кто-то - сумку, а меня, раскачиваясь со мною в едином ритме, волокут под руки
два до невероятности трезвых барабанщика - звезда Советского джаза Буланов и
его верный ученик. С большим трудом тело вносят в купе и укладывают на нижнюю
полку. Поезд трогается - гастроли завершены.
Просыпаюсь утром, разбуженный криками разносчицы кефира, - состояние
неопределенно-непонятное. На всякий случай покупаю две бутылки (слышал, что
кефиром тоже похмеляются). Выпиваю все целиком и снова погружаюсь в сон, до
самой Москвы. И, о чудо, просыпаюсь как огурчик - такого раньше не было со
мной. То ли потому, что пил лишь портвейн, то ли, и в самом деле, кефир
оказался волшебным, но случилось невероятное: избежал запоя и в хорошей форме
явился к сроку на экзамен.
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 26 Jan 99 00:22:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (31 и 32)
Юрий Маркин
31. БУТЫРСКИЙ ЗАТВОРНИК.
Встречаю как-то по осени в училище Борю Савельева.
- Тавмося сегодня звонил, - сообщает Боря, - он без денег и в "штопоре".
Просил навестить и кир привезти.
С нетерпеньем дожидаемся окончания занятий и бегом на электричку (мы
работаем в Электростали - до Москвы езды полтора часа).
- Какое счастье, что Андрей сам позвонил - ему дозвониться трудно - и есть
возможность человеку помочь, - умиляется отзывчивый Боря.
Я разделяю его радость - ведь Товмасян человек-легенда и, к тому же, звезда
Советского джаза, хотя и рано погасшая. Большая честь чем-то помочь такому
музыканту. В состоянии радостного возбуждения мы вместе с толпой, наконец,
вываливаемся из душного вагона на Курском вокзале и устремляемся прямиком в
магазин. Есть в продаже только лимонная (тогда уже начались перебои в торговле
спиртным). Ну и хрен с ней, - покоряемся мы судьбе, - она даже лучше пьется!
Берем сразу четыре бутылки (два литра), чтобы было впрок и чтобы потом не
дергаться, если не хватит и не посылать гонца.
Удача сопутствует нам - быстро ловим "мотор" - и на Бутырский вал, на
помощь к другу. Подъезжаем к дому, я волнуюсь - никогда у него не был. Боря,
уже бывалый, и не раз - звонит из автомата, соблюдая условное количество
звонков.
- Добро получено, - сообщает он, - пошли!
Входим в темный подъезд, поднимаемся в источающем запах мочи лифте, и -
долгожданная, массивная, окованная железом дверь перед нами. Условный стук. За
дверью тишина. Боря стучит еще и еще.
Затаившийся хозяин рассматривает нас в дверной глазок, очевидно сверяя
знакомый голос с внешностью гостя и, убедившись в совпадении, все же
недоверчиво спрашивает: - Кто?
- Да это мы? Мы, я и Маркин! - волнуясь, сообщает Боря.
Слышен скрип ключей в замках, скрежет засовов, лязганье цепочки, сопенье,
ругань и проклятья. Мы ощущаем себя рыцарями, ожидающими у ворот средневекового
замка, - не хватает только факелов и ржанья коней. Наконец, дверь
приоткрывается, оставаясь на цепочке, хоть и лязгало, и сквозь узкую щель мы
видим лицо нашего затворника.

- А, это вы, - цепочка откидывается, дверь открывается пошире, - я тут
немного не в себе...
Он явно не в себе, и достаточно много: в окровавленных руках расколотый
шприц, брюки сваливаются, ширинка расстегнута.
- Заходите, - предлагает радушный хозяин.
Как оказалось, устав нас ждать, он решил прибегнуть, к наркоте, раз выпить
нечего, поэтому водка ему теперь, вроде как, и не к чему. Мы огорчены, что не
поспели в срок, но с другой стороны... Нам же больше достанется.
На глазах наш хозяин меняется в лучшую сторону (доза действует), кровь
вытер, шприц выбросил, брюки подтянул, ширинку застегнул. Затем он усаживает
нас за стол, достает какую-то еду, ставит стаканы. Глядя на закуску, вспоминаю
классика: посещение Чичиковым Плюшкина. Все-таки Гоголь тем и велик, что
писатель на все времена. Разливаем по первой. Хозяин тверд и участия не
принимает. Выпиваем. Жизнь обретает большую осмысленность! Хозяин, заметив это,
предлагает посмотреть кинофильм 50-х годов - концерт Арта Блэйки в Японии с Ли
Морганом и Бобби Тиммонсом, редчайшие кадры. Мы в восторге!
Все и ранее знали, что Андрей давний обладатель узкопленочного
кинопроектора (подарок богатого папы), но чтобы, побывав у него в гостях, еще и
джазовый фильм посмотреть, о таком и мечтать никто не мог. Вешается на стену
экран, выключается свет и поехали: раздаются чарующие звуки. Мы, успев принять
еще по стакану, прыгаем от счастья. Теперь я понимаю, у кого и как учился
Товмасян. Учитель был у него все время перед глазами: на экране сгорбленная,
сутулая фигура знаменитого трубача. Все ужимки давно знакомы - да это же
Тавмося, один в один. Целыми днями Ли Морган перед глазами - лучшего учебника и
быть не может. Вот так открытие! Я потрясен, но... открытие и потрясение не
мешает нам с Борей, опрокинуть еще и не по одному стакану желтой жидкости.
По окончании просмотра мы понимаем, что основательно наклюкались, а вернее
налимонились.
"Плюшкинская" закуска никак не тормозила опьянения. Трезвеющий хозяин и
пьянеющие гости до того возбудились фильмом, что подойдя к пианино,
расстроенному, конечно, дальше некуда, стали выяснять гармонию знаменитой
композиции хозяина "Господин Великий Новгород". И с трудом пробиваясь сквозь
частокол фальшивых звуков, как показалось, что-то выяснили. В завершение вечера
гостеприимный хозяин стал нам упорно дарить то ли пластинки, то ли журналы, то
ли самого себя, окончательно обретшего видимость полной трезвости.
Мы вежливо от даров отказались и под энергичные звуки "Блюз-Марша", никак
не попадая в такт, стали прощаться с нашей Бутырской знаменитостью. Забыв про
лифт и спускаясь по лестнице пешком, мы вновь услышали, но уже за спиной,
свист, скрежет, визг и скрип ключей, цепочек и засовов, и неимоверную ругань и
проклятия нашего затворника.
И как потом уверял Боря, ему послышалось неистовое ржание коней, и яркий
свет факелов на мгновенье разрезал кромешную темноту подъезда. Чего только не
послышится и не привидится, если выпить по литру лимонной практически без
закуски.
32. МАЙСКАЯ НОЧЬ.
Решил мой восточный друг Сердар меня угостить, и пригласил в "Валдай".
На календаре красовалось 9 мая 198... года. Навряд ли, поводом послужил день
Победы: в те романтические времена поводом выпить могло стать что угодно, а в
такой всенародный праздник ходить трезвым было, по меньшей мере, преступно.
Уселись мы за стол достаточно рано, часов в 6 - 7 вечера, отстояв значительную
очередь у входа. Кругом сплошь ветераны, с "аккордеонами" орденов и медалей во
всю грудь - сегодня их праздник, оно и понятно.
Но не будем о политике и, тем более, о войне - ну их обеих в болото! Лучше
о музыке!
Надо заметить, что общая атмосфера в те дни в московских музыкальных кругах
была какая-то нервная. Даже, более того, взвинченная. Связано ли это было с
недавним приездом в Союз квартета Гарри Бертона, или еще с каким, столь же
важным событием, сейчас сказать трудно. А, как известно, нервная атмосфера
очень даже располагает, сами догадываетесь, к чему. Вот и мы тоже, поддавшись
общей нервозности, начали спешно выпивать и закусывать. Тут же и беседа
завязалась. Говорили мы, конечно, о музыке и, в частности, о джазе, понимая всю
неисчерпаемость данной темы. Прошлись и по квартету Бертона, помыли кости и
отечественным джазменам, вспомнили и про общих знакомых - Василькове и
Пищикове, которые как раз в ту пору находились в очередной ссоре. Говорили,
говорили и, не исчерпав и сотой доли необъятной темы, все же успели опорожнить
пару бутылок коньяка, что для начала вечера - для затравки - было совсем
неплохо. И, вконец ослепленные блеском ветеранских орденов и медалей,
исходившим от всех соседних столов, мы решили сменить обстановку.
Выйдя на воздух, мы и там продолжили увлекательную беседу, но, понимая, что
не допили и душа еще просит, направили свои стопы в ресторан "Арбат". Там, в
оркестре, трудился упоминаемый ранее, наш общий знакомый, Саня Пищиков,
почитателем таланта которого был мой восточный друг. Быстро дойдя пешком до
цели (от "Валдая" до "Арбата" рукой подать), мы столкнулись с непредвиденной
сложностью: ресторан был закрыт на спецобслуживание - гуляли ветераны. Но где
наша не пропадала?

Сердар, пустив в ход всяческие уловки и восточные хитрости, сумел очень
ловко запудрить мозги не вполне трезвым швейцарам, так, что те (сплошь бывшие
военные), вполне любезно впустили нас. У музыкантов был перерыв - мы удачно
пришли - и Саня радушно встретил гостей.
Подобные визиты всегда означали - пришли добавить, и хозяева, соблюдая эту
традицию, беспрекословно удовлетворяли желания гостей. Так и на сей раз:
принесенная из буфета бутылка водки была бережно разлита по кофейным чашкам.
Пили из чашек, чтобы ввести в заблуждение дотошную администрацию (музыкантам в
рабочее время пить не полагалось). Понятно, что это был секрет Полишинеля, но
канон строго соблюдался.
Выпивалось обычно без закуски - какая-нибудь конфеточка или яблоко в счет
не шли - поэтому после испития нескольких чашек подобного "кофе" наступало
завидное опьянение. Наступило оно и сейчас: и не заметили мы, как отгремел
праздничный салют, как оркестранты, отдудев свою программу, заспешили по домам.
Но заспешили не все. Некоторые присоединились к нам. Компания заметно
разрослась.
Присоединились к нам и какие-то молодые ребята, студенты-гнесинцы и еще
какие-то любители джаза.
Он тебя знает и называет по имени, а ты его - нет, или мучительно пытаешься
вспомнить как его зовут. Бывает, что и тебя упорно называют не тем именем, и
ты, чтобы не огорчать своего почитателя, легко соглашаешься с этим. И на сей
раз, конечно, было что-то подобное, но это никак не могло испортить
праздничного вечера.
Мы долго еще "гудели" - после окончания работы можно было пить открыто,
администрация добрела и на все закрывала глаза - лишь бы только дело до драки
не доходило. Наконец, вдоволь наотдыхавшись, наша компания решила выбраться на
воздух. Ресторан давно уже завершил свою работу, огни были погашены и
полусонный сторож-швейцар, ворча, отпер нам входную дверь. Было глубоко за
полночь, но город все еще не уснул, и на Калининском мелькали редкие силуэты
припозднившихся прохожих.
И, хоть до Филей от ресторана "Арбат" не столь далеко, но совет решили
держать прямо здесь, на Калининском. И совет постановил: надо достать еще! Но
где в такой поздний час? Решили идти через мост... Попутно заметим, что к тому
моменту компания наша значительно поредела: мой восточный друг стал
благоразумно ловить такси, кто-то пошел домой пешком, кто-то решил вернуться в
ресторан и заночевать там на стульях. Осталось нас, самых стойких, четверо:
Саня, я и двое ребят-гнесинцев, один из которых был бас-гитаристом, а второй
играл неизвестно на чем, но пил виртуозно. И пошли мы вчетвером через мост к
Киевскому вокзалу.
Нет, мы не собирались никуда уезжать - просто, у поджидавших прибытия
поездов, таксистов надеялись достать еще. Но поход наш оказался неудачным:
нелюбезные таксисты сказали, что у них ничего нет и посоветовали отправиться на
Белорусский, как раз к приходу поезда из Бреста - якобы, брестские проводники
нас обязательно чем-то порадуют. Поверив советчикам на слово, мы поплелись
назад. Назад, через этот бесконечный мост. Хорошо, что в Москве мосты на ночь
не разводят, а то и вплавь бы пришлось... Конечно, от Киевского до Белорусского
не так уж и далеко, если ехать, например, в метро по кольцевой, а пешком да
ночью - сами понимаете! Но все же, гонимые внутренним жжением (душа просит),
мы как-то добрели до желанной цели. Небо уже заалело, а поливальные машины
принялись за свой ежеутренний ритуал.
Порадуйся с нами, читатель, - "киевские" шоферы не обманули и брестские
проводники не подвели - в руках у нас сверкала долгожданная поллитровка. На две
денег не наскребли. Одна на четверых - не густо: чуть больше чем по сто грамм
на нос. Но что поделаешь? На безрыбье и рак - щука!
Жаль только, что закусить нечем или, хотя бы уж запить. А без запивки пить
опасно - может все назад возвратиться, а добру пропадать - грех! Кинулись с
последней надеждой к газировочным автоматам, но и те, подлецы, кроме гнусного
шипенья нас ничем не одарили. 3а это мы реквизировали у них стеклянные стаканы.
Тем временем, проезжавшая мимо поливальная машина обдала нас мощной струей.
- Вот и запивка подъехала, - заметил кто-то из сообразительных гнесинцев.
- Ты - гений! - воскликнули мы с Саней в унисон.
Спешно откупориваем и разливаем, морщась, пьем (ой, какая бяка!),
подставляем стаканы под струю - запивка что надо, пенится как шампанское.
Тронутый нашей находчивостью шофер даже слегка сбавил ход и уменьшил напор,
чтобы нам удобней было. Такого он, наверное, на своем веку еще не видел! А мы,
наконец осознавшие, что пора и честь знать, и что вся праздничная программа
целиком исчерпана да и денег ноль, стали как-то терять интерес друг к другу и,
распрощавшись, поплелись по домам. Наиболее отважные воспользовались начавшим
свою работу метрополитеном, я же, как живущий поблизости, - пешком на
полусогнутых (меня сильно разобрало), почти ничего не видя перед собой - спас
автопилот, привычка бродить знакомым маршрутом.

Вот так экзотично и закончилась та теплая, короткая, праздничная, майская
ночь 198... года.
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 26 Jan 99 06:52:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (33 и 34)
Юрий Маркин
33. ЖАРКАЯ ДИСКУССИЯ О ДЖАЗЕ.
Кто не знает песни "Степь да степь кругом"? А дальше там что-то про то, как
замерзал ямщик. Холодно, наверное, было - вот и замерзал! А если бы заранее
запасся, то и не замерз. Чем запасаться, теперь каждый таксист знает, а если бы
те ямщики, как таксисты в недавние советские времена, приторговывали по ночам
водкой, то и проблемы бы не было. На время оставим в покое и таксистов и
ямщиков и окунемся в атмосферу зимних отчетных концертов студии джаза
Ю.Козырева середины 80-х годов. Пошел я на один из этих концертов, чтобы
послушать игру своих коллег. До начала еще полчаса. Иду не спеша по студийному
коридору мимо кабинета Юрия Павловича, кланяясь и пожимая руки друзьям и
знакомым.
Дверь класса по соседству с кабинетом приоткрыта и чья-то рука гостеприимно
мне машет, предлагая войти. 3ахожу. Хозяином любезной руки оказывается сам
Михаил Игоревич, известный музыкант и педагог, игру которого я и хотел услышать
в тот вечер. Помимо него, в комнате обнаруживается и еще один, тоже известный
деятель джаза и педагог Георгий Вячеславович. Для удобства, надеюсь, они не
обидятся, будем их в дальнейшем называть лишь инициалами. Следуют взаимные
приветствия - давно не виделись.
- Как дела?
- Ничего.
Звучат положенные вопросы и ответы. Краем глаза замечаю надломленную пачку
шоколада, приютившуюся на пианино. Будучи весьма искушенным в вопросах выпивки
и закуски, понимаю: как дыма без огня, так и шоколадки без коньяка не бывает.
Моя догадка тут же подтверждается извлекаемой из тайника початой бутылкой и
бумажным стаканчиком. Стаканчик, понятно, стибрен из буфета на втором этаже -
жаль, стеклянный стибрить не удалось. Да ну, уж чем богаты...
Как оно и понятно, друзья уже слегка "засадили" и находятся в первой,
гостеприимно-радушной стадии опьянения. А тут и я под руку случился - как не
угостить! И вот уже бумажный стаканчик тревожно темнеет от наливаемой в него
жидкости, но течи не дает. Браво! Молодец, стаканчик, крепкий, подлец!
Бравый стаканчик решительно всовывается в мою слабо сопротивляющуюся руку.
Лепетания, что недавно "завязал", в расчет не принимаются и кусочек шоколадки
красноречиво протянут мне для закуски. Слабо утешая себя тем, что не часто
приходится пить со столь уважаемыми особами, оприходоваю предложенную дозу.
Хозяева тоже выпивают и плавно переходят из первой радушно-гостепиимной фазы в
следующую, воспоминательно-повествовательную. Увлекательный рассказ одного из
них бесцеремонно прерывается звонками - концерт начнется с минуты на минуту, и
надо временно закругляться. Недопитая бутылка снова ставится в укромное место,
а все еще недоеденная шоколадка обещает продолжение. Вот и третий звонок.
Я бегу в зал, а они на сцену. Скоро выход М.И. и Г.В. желает слушать друга
из-за кулис. Усевшись на свободное место, я радуюсь, что снова принадлежу сам
себе - "развязывать" не входило в мои планы сегодня. Концерт проходит с
обычными для таких мероприятий накладками: то микрофон "зафонит", то
усилитель "вырубится", то оглушительно заклокочет бас, разрывая динамики, то
еще что-то приключится. В общем, концерт как концерт - ничего необычного. Номер
следовал за номером - один хуже, другой лучше и, наконец, под одобрительное
улюлюканье зала на сцену вышел сам М.И. Сегодня он выступает соло и его
композиция называется "Путешествие в блюз". М.И. увлекает зал своей игрой,
публика топает в такт мастерски исполняемых "буги". Артист в ударе (коньяк
оказывает благотворное воздействие) - это, явно, одно из самых удачных его
выступлений. В зале истерика - выступление триумфально завершается. Следуют
нескончаемые "бис" и "браво". Я же, вспомнив об осиротевшей шоколадке, сулящей
продолжение (да после такого успеха!), от греха подальше - окончательно покидаю
зал и отправляюсь восвояси.
Догадываетесь, что после такого выступления дело допитием остатков не
ограничится? И, как потом рассказали очевидцы, дело ох как не ограничилось!
Если помните, была зима и весьма снежная. Возле клуба, где проходили концерты,
намело немыслимые сугробы. Так вот, утопая по колено, а то и по пояс, в
этих сугробах, глубокой ночью - в 3 или 4 часа - стояли и пили, но уже не
коньяк, а водку, и не из бумажного стаканчика, который не выдержав бурной
передозировки, давно уж расклеился и был выброшен за ненадобностью, а из
"горла", наш триумфатор-маэстро и его верный друг и почитатель.
А откуда же бралась водка в столь поздний час? - спросит любознательный
читатель.
- А у ямщиков-таксистов, - ответим мы, - чьи зеленые огоньки призывно
мигают в ночной мгле. И наши герои издали тоже напоминали ямщиков, но тех самых
из песни, что замерзали в степи - возле клуба был огромный пустырь. Но это
только издали! Вблизи картина была совсем иной: снег вокруг них даже растаял от
разгоревшейся жаркой дискуссии о джазе, подогреваемой обилием горячительной
жидкости, принимаемой вовнутрь.

34. ДА ЭТО Я ЕМУ СОЛО НАПИСАЛ!
Поступив на работу Электростальское муз. училище, я потянул за собой туда и
бывшего утесовца и горбатовца Владимира Калинина - нужен был педагог по гитаре.
Владимир Николаевич был немного старше меня, но имел огромный жизненный опыт,
особенно по части вхождения в "штопор" и выхождения из оного (авиация здесь ни
причем - речь о запое). В тот период он, как и я, после роковой поездки в
Одессу, был в "завязке". Мы с ним, поэтому охотно предавались осуждению этого
гнусного порока, трясясь в вагоне поезда Москва - Ногинск. Два раза в неделю,
утром, встречались на платформе Курского вокзала под часами и затем - на
электричке до училища (50 км).
Я, выходя из дома без четверти восемь, доезжал на метро до площади Ногина,
где выходил на свет божий и завтракал в открывавшемся в 8 часов ближайшем кафе
или пельменной на улице Богдана Хмельницкого (Маросейке). Затем шел пешком до
Курского, где и встречался с коллегой-гитаристом. По пути, если было нужно,
заходил в булочные и аптеки.
Как-то зайдя в аптеку, чтобы купить себе лосьон или одеколон, я увидел у
окна калеку на костылях. Костыли его выстукивали по паркету мелкую дробь. Сюжет
был ясен - колотун! Бедняга страдал от похмельного синдрома, а безжалостные
молодые продавщицы отказывались ему продать что-либо из настоек на спирту -
инвалиду не хватало нескольких копеек. Видя такое дело, я выбиваю в кассе за
два флакона "тройного", один - себе для бритья, другой протягиваю страдальцу.
Он онемел от счастья и лишь "обдал" меня теплой волной признательности без
слов, которую я почувствовал всем телом. На душе стало хорошо - спас человека!
Вскоре почти таким же образом пришлось спасать и коллегу-гитариста. В
семь утра - телефонный звонок. В трубке знакомый голос:
- Умираю! Есть ли у тебя что-нибудь выпить?
- Только одеколон, - отвечаю я спросонья.
- Вези! - требует трубка.
Встречаемся, как обычно, под часами без четверти девять (поезд в 9.07).
Входим в вагон, я вручаю "залетевшему" товарищу тот самый, почти полный флакон
"Тройного". Володе не терпится, поезд трогается, набирая скорость. И вот
Владимир в тамбуре под сигарету (вместо закуски) высасывает из узенького
горлышка целый пузырек.
- Ну и гигант, - думаю я, а ему уже хорошо! Хорошо и мне - еще одного спас!
Начал подлечившийся коллега рассказывать бесчисленные истории из своей
жизни - полтора часа незаметно и пролетели. Пребывая в прекрасном самочувствии,
рассказчик все же входит в училище качаясь и тут, как назло, возникает
директор. Вот и "засветился" Вовик, а был такой импозантный (солидняк!). Но на
сей раз, все обошлось - случайность, с кем не бывает, и работа шла своим
чередом. Владимир Николаевич в качестве реабилитации начал писать "школу
аккомпанемента" на гитаре. Дело нужное, заметим мы!
Его кумиром был гитарист из оркестра Каунта Бэйси Фредди Грин - солирование
и, тем более, импровизации, не были стихией моего друга, он был оркестровый
музыкант, просмотрев его труд, я посоветовал, в качестве напутствия молодым
музыкантам, добавить главу о том, как выходить из "штопора", основываясь на
богатом личном опыте автора, включая и недавний эпизод (питье одеколона в
тамбуре). Он со мной согласился и обещал добавить столь существенный материал.
Но время шло: вот уж завершились весенние переводные экзамены, прошли и
вступительные. Неожиданно вызывает меня директор, а я был заведующим отдела, и
говорит:
- Пришла женщина и жалуется, что столько денег заплатила нашему педагогу по
гитаре, а сына в училище не приняли! Сколько еще надо заплатить и кому?
Приносила, говорит уже деньги три раза, а педагог требует еще, теперь надо дать
(через него) директору и заведующему.
Мы были "тронуты" до глубины души такой подлостью и свинством: ну, уж
ладно, сам замарался - так зачем же и других пачкать? Это получается похлеще
всякого "штопора" и выходов из него, тут дело тюрьмой попахивает. Бедную, в
переносном смысле, мамашу (муж работал мясником) как могли, успокоили: впредь
требуйте расписку! Взяточнику "строгий" директор предложил уволиться по
собственному...
Нужно было снова искать гитариста. Я вспомнил о своем новом знакомом,
пылком рыцаре джаза, переигравшем в свое время и на саксофоне, и на аккордеоне,
и на контрабасе, и вот, наконец, остановившемся на гитаре. Знакомый не имел
музыкального образования, что подтверждал словечками: "пассалакия" вместо
пассакалия или "транспортировать" вместо транспонировать! Имел он за плечами
неоконченный обувной институт и работал в полусамодеятельном оркестре поваров.
Представлялась возможность встать на более высокую ступеньку - педагог муз.
училища (!), хотя не каждый захочет мотаться за город. Мой знакомый, Миша,
решился. Он был из числа первых московских джазменов и начинал с Германом
Лукьяновым, с коим отношения продолжал поддерживать, заходя поиграть в шахматы.

Он мог рассказать много забавных вещей о своем партнере. Вот одна из этих
"забавностей".
- Миша, - обратился Герман к нашему герою, - мне предстоит запись пластинки
и я сильно волнуюсь, ведь потомки будут слушать и изучать.
Наш находчивый Миша однако успокоил собеседника: - Не волнуйся зря -
потомки не тебя, а Клиффорда Брауна изучать будут!
Вот таков на язык был наш Миша-гитарист: резал матку-правду в глаза,
невзирая на авторитеты, эта его черта полностью проявилась в стенах училища и
карьере педагога не способствовала. Но пока еще продолжим о Германе.
В ответ на Мишин рассказ я тоже вспомнил одну "забавность". Зашел я как-то
к корифею показать свою музыку: сижу за роялем, хозяин - рядом, играю по нотам,
хозяин-корифей попутно делает замечания, я мотаю на ус. Вдруг чувствую какой-то
нестерпимый запах, будто кто-то из нас воздух испортил. Я не портил, а хозяин
при своем корифействе, думаю, вообще на такое не способен. Откуда же такое
зловоние? Я начинаю нервно вертеться, Герман тоже как-то заволновался. Я
оборачиваюсь. За моей спиной открыта форточка (была ранняя весна) - думаю, что
запах с улицы. Обращаю внимание хозяина на сей факт: может, форточку закрыть? -
дышать нечем! Герман смотрит на форточку, потом случайно на пол. На ковре,
возле рояля, чуть ли не у самых наших ног, возвышается внушительных размеров
куча, источавшая эти самые миазмы. Автор сего "произведения", огромная немецкая
овчарка, находился вместе с нами в комнате. Надо заметить, что Герман испытывал
слабость к этим животным и был заядлым собачником всю жизнь. Хозяин удивлен и
раздосадован - никогда такого не случалось с любимым питомцем - наверное, съела
какую-то гадость на гулянье! Было уже не до музыки: надо было заниматься
уборкой и чисткой ковра. Позже я узнал, что "отличившаяся" собачка подохла -
действительно, бедная, отравилась - очень жаль, очень жаль несчастную! Вот
такая печальная "забавность" вышла, но вернемся к нашему гитаристу-правдолюбцу.
На работу его приняли, закрыв глаза на отсутствие специального образования
(я его рекомендовал как отличного музыканта), и наш Михаил приступил к
занятиям. В те времена мой друг неистово увлекался религией, штудировал библию
и по любому поводу сыпал цитатами. Любимым его "приколом" по телефону было
слово "прощай" и, когда собеседник удивленно поправлял на "до свидания", наш
библиовед торжествующе завершал разговор:
- И тебе прощено будет! После чего смачно вешалась трубка.
Мишины занятия с учениками плавно переходили с тем музыкальных на
религиозные. Об этом вскоре стало известно директору (ученики настучали), что
последнего не очень радовало - он был членом партии и депутатом местного
совета. Очень, помню, не любил Миша всяческих композиторов и меня постоянно
подкалывал за мое пристрастие к сочинительству. Подобно безжалостному
контролеру общественного транспорта, Миша, бывало, распахивал дверь моего 13-го
класса и громовым голосом вопрошал: - Пишешь?!
Это звучало как: - Гражданин, ваш билет?!
Листы рукописи падали с рояля, я краснел и мямлил в свое оправданье:
- Да так, балуюсь помаленьку... извини! И чувствовал себя в тот момент
закоренелым безбилетником.
Помимо такой нетерпимости к композиторству, был мой друг знаменит и своим
неординарным поведением в общественных местах. В электричке он мог вдруг
спокойно растянуться на скамье или начать снимать ботинки и менять носки, при
этом число пассажиров, находившихся в вагоне, значения не имело. Одной из его
причуд было ношение двух шапок (!). Одна, более теплая, для улицы, другая -
менее, для помещения. Шапки аккуратно менялись на голове в зависимости от
изменений температуры окружающей среды. (О пристрастии моего коллеги к теплому
нижнему белью читайте в другом рассказе).
Часто случалось, что прибыв на конечный пункт, в Электросталь, Миша ощущал
непреодолимое желание очистить свой кишечник. Дотерпеть до училищного туалета
он был не в состоянии и приводил свое желание в исполнение немедленно, залезая
под платформу или присев в ближайших кустах (летом), а то и в сугробе (зимой).
Опять таки, проходившие мимо студенты и педагоги, включая женщин, ничуть не
уменьшали решительность моего товарища. Но закончим с этими гнусностями и
вернемся к искусству.
Надо заметить, что у нас на эстрадном отделе была хорошая традиция - вновь
поступивший педагог выступал перед студентами, дабы им было ясно с кем они
будут иметь дело. Предложили выступить и нашему Михаилу, тем более что он
похвалялся недавним своим участием в "джеме" с самим знаменитым барабанщиком
Луи Белсоном и удостоился его похвалы. Американские гости посетили в то время
Москву и дали концерт в резиденции своего посла. Прозвучавшая из уст
знаменитости похвала "гуд гитарист" мгновенно стала достоянием общественности и
нашего героя стали величать только так. Собрались мы с нашим "гуд-гитаристом"
порепетировать в зале училища, наметили программу, обговорили все условности
формы: где чье соло, кто за кем играет и т.д.

Ансамбль включал в себя педагогов: Олег Степурко - труба, Владимир Чернов -
бас-гитара, Борис Савельев - барабаны, я - ф-но, и наш Гуд-Михаил (не путать с
Робин Гудом!) на гитаре.
Хорошо порепетировав, пошли на обед в ближайшую столовую, купив по дороге
несколько "чекушек", чтобы отметить заодно и "прописку" нового члена нашего
гуд-коллектива. Культурно выпив и отобедав (я, правда, не пил, но разливал),
вернулись в училище и в хорошем настроении вышли на сцену. Концерт начался,
музыка зазвучала! Но вот, как только очередь играть соло доходила до нашего
"виновника торжества", его гитара безмолствовала, а сам он сидел не
шелохнувшись, потупив взор. Такой поворот дела оказался для нас неожиданной
"подлянкой", но программу все же пришлось доигрывать, меняя все на ходу.
Слушатели тоже были в недоумении: чему же будет учить этот "гуд-педагог, если
сам ничего не играет?
Спрашиваем по окончании: - Миша, что же ты ни одной ноты так и не сыграл?
- Зрители сидели слишком близко к сцене, это меня парализовало, -
чистосердечно признался бывший гуд-гитарист. Вот ведь как бывает: американцев
не испугался, а близость родных студентов так парализовала, что и водка не
помогла! Взаимоотношения после такого знакомства не очень то и складывались со
студентами и Гуд-Михаил большую часть своего педагогического пыла тратил на
своих коллег и, в частности, на меня. В электричке, по дороге на работу и с
работы, читались неутомимым гуд-учителем лекции о джазе и о Боге. Иногда наш
гуд-лектор, идя по улице в окружении коллег, вдруг подвергался приступу
гомерического смеха. При этом он непременно останавливался и, приседая, бил
себя по коленям. От оглушительных раскатов хохота испуганные вороны взлетали с
деревьев и долго еще в страхе кружили над крышами, пока наш весельчак не
успокаивался или не исчезал из виду.
Часто, сидя на педсовете или еще на каком-либо собрании, наш неугомонный
гуд-правдолюбец засыпал выступавших каверзно-провокационными вопросами.
Директора просто бросало в дрожь, когда он слышал звучный, поставленный голос,
доносившийся из глубины зала. Чаще всего вопрос касался, конечно, религии или
политики - тем, наиболее скользких для того времени.
Справедливости ради надо отметить, что возможно, причиной столь пылкой
экзальтированности Мишиной натуры были некоторые непорядки в его личной жизни.
Жена работала официанткой и в вопросах музыки была бескомпромиссно
категоричной. Вот пример: по радио звучит опера Мусоргского "Хованщина".
- Миша, выключи радио - я такую муть сама могу сочинить! - требует жена.
Покладистый Миша уступает строгой супруге. Когда же он, гостя у родителей
жены в Подмосковье, долго засиживался за столом над писанием своих
теоретических трудов по джазу, то подозрительные родичи спрашивали дочь с
тревогой: - Он у тебя еврей, наверное, - все пишет, да пишет...
И, наконец, самое главное, что выбивало нашего гуд-героя из душевного
равновесия, это сфера интимных отношений. Часто супруга, приходя с работы
пьяной, приносила с собой и прятала в укромное место бутылку для утренней
опохмелки, прежде чем захрапеть в мертвецко-богатырском сне (она была женщина
крупная). Хитрый Миша всегда отслеживал весь процесс и перекладывал емкость в
другое место.
Утром "раненая" жена в бешенстве не могла никак отыскать свою заначку, а
злорадно-торжествующий супруг начинал ставить несчастной ужасные условия:
- Давай займемся любовью, тогда налью! Часто жена сдавалась, не выдержав
подобной пытки, и уступала любвеобильной половине, но бывало, что и прогоняла
шантажиста с гневным криком: - Изверг, тиран! Иди е... дочь!
Ну, это, господа, согласитесь, уже слишком, посему оставим эту вульгарную
тему, тем более что наше увлекательное повествование плавно, но неотвратимо
приближается к концу.
Итак, наш Миша работал, работал, пока его бес не попутал и не угодил он в
вытрезвитель, откуда незамедлительно и пришла "телега" по месту работы.
Директор благородно, но с чувством великого облегчения предложил строптивому
гуд-работнику подать заявление "по собственному", что наш друг и вынужден был
сделать, понимая, как бывалый шахматист, - Игра закончена: мат!
"Мат" он услышал и дома, от разгневанной супруги, недовольной таким
оборотом дела: - Не умеешь - не пей, придурок!
С тех пор наш страдалец стал разбавлять крепкие напитки водой - пить
"по-гречески" и непременно крестить рот перед тем, как опрокинуть стаканчик.
Говорят, это ему стало помогать...
А мы, электростальцы, опять остались без гитариста, как будто эта должность
была заколдованной.
С той поры прошло немало лет, но до сих пор стоит в ушах зычный баритон
прямолинейного друга, отпускающего очередную колкость по моему адресу:
- Юрь Иваныч, а твой-то студент импровизирует лучше тебя!
- Да это я ему соло написал, - обреченно "отбиваюсь" я.
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 27 Jan 99 00:29:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (35 и 36)

Юрий Маркин
35. О ПОЛЬЗЕ ТЕПЛОГО БЕЛЬЯ.
Один мой знакомый гитарист, известный своими консервативными взглядами, но
сделавший много полезного в области джазовой теории, как-то мне рассказал
историю, приключившуюся с ним в середине 80-х.
Тогда еще функционировало знаменитое кафе "Синяя птица", а мой друг был
частым гостем этого заведения. Надо попутно заметить, что наш герой хоть и не
был запойным, как, например, я, но выпивал регулярно, предпочитая пить
по-гречески - разбавив крепкие напитки водой, что всегда весьма забавляло
свидетелей этой процедуры. Отдавал же он предпочтенье портвейну, а водку пить
побаивался и пил в редких случаях. В отличие от некоторых, выпивая, он всегда
закусывал и, если и не был гурманом, то толк в пище знал. Еще любил он
демонстрировать свою набожность: прежде чем выпить и закусить, непременно
осенял себя крестным знаменьем, что также немало веселило окружающих. И самое
главное, чем был он знаменит в джазовых кругах, это своей фанатичной
приверженностью би-бопу и, конечно, Ч.Паркер был его кумиром. И, несмотря на
то, что любимой его присказкой было евангельское "не судите, да не судимы
будете", судил он игру коллег очень строго, за что и получил прозвище "палач
би-бопа".
Итак, наш "палач", испив свой любимый портвейн, прилег отдохнуть. Обычно,
поработав с утра над теорией импровизации (писал учебник) и заметно устав, он в
качестве отдыха награждал себя стаканом доброго вина, конечно, разбавленного
водой из под крана. Но сон праведника был прерван телефонным звонком: трубка
извещала, что сегодня вечером в "Синей птице" будет интересный джем и
желательно там быть. Был повод, послушав, от души покритиковать - как тут не
поедешь!
Наскоро собравшись, чувствуя, что еще не протрезвел, наш герой поспешил в
метро. Жил он далеко от центра, а до начала оставалось совсем немного времени.
Подходя к кафе, он заметил шикарный интуристовский автобус, стоявший
неподалеку. Значит, привезли каких-то иностранных гостей, - отметил мой друг
про себя. Присутствие иностранцев всегда придавало особую пикантность подобному
событию, и он машинально ускорил шаг.
Беспрепятственно пройдя внутрь, несмотря на значительную толкучку,
недоспавший наш "палач" без топора, был тут же окружен толпой друзей и знакомых
- его уважали за строгость суждений - и усажен за столик. Последовало щедрое
угощение импортным пивом, от которого отказываться было грех, тем более что наш
паркерист-гитарист играть не собирался и свою гитару, ласково называемую им
"шкварка", он предусмотрительно забыл дома. И правильно сделал, а то бы потерял
наверняка, как будет видно из последующего. Хоть инструмент не дорогой - потому
и шкварка, а терять жалко.
Итак, джем забушевал, на сцене заиграли что-то в очень быстром темпе.
Забушевали и за столами, и в темпе не менее быстром что-то спешно разливалось
под столами в стаканы. Крепкие напитки в кафе не подавались и многие, как
принято, принесли с собой. Какой же джаз без водки!
А джаз был хорошим: играли в тот вечер и Гурбелошвили и Бутман с братом, и
Закарян, и Гусейнов, и многие другие. За столами ликовали и американские
туристы. Помните автобус у входа?
Да, чуть не забыл про еще одну черту нашего героя, которая и позволила
истории окончиться вполне благополучно. Это - ношение теплого нижнего белья,
начиная чуть ли не с августа. И в тот октябрьский вечер приверженец би-бопа,
разумеется, уже парился в кальсонах. Но не спешите осуждать его за это! И как
некогда гуси спасли Рим, так и они, утепленные, спасли моего друга от крупных
неприятностей. Но вернемся к пиву. Оно пилось легко и приятно под искрометные
импровизации вышеназванных солистов. Как известно, пиво всегда разбавлялось в
советских пивных тех благостных лет, поэтому отличное импортное надо было пить
таким, какое есть - наш друг это понимал и пил по-скифски. Не исключено, что
друзья-искусители уговорили его отведать и чего-то более крепкого, ведь
бдительность была ослаблена выпитым дома портвейном.
Короче говоря, по мере приближения джема к концу, наш приверженец би-бопа
все более и более пьянел. Наконец, музыканты стали зачехлять свои инструменты,
а благодарные слушатели - покидать уютное кафе. Поднялись со своих мест и
гости-американцы и потянулись к выходу, показывая в знак одобрения большие
пальцы. И тут, как потом рассказывал мой друг, что-то ему ударило в голову и
приказало: следуй за ними! Он и последовал. Американцы в автобус и он за ними.
Прошел в самый конец и сел на последнее место. Ко всему в России привыкшие
туристы, никак не отреагировали на появление нового пассажира. "Кей Джи Би", -
смекнули они, - "умом Россию не понять..."
Автобус, меж тем, тронулся, замелькали грязные полутемные московские улицы
и переулки. Поездка быстро завершилась - вот и гостиница. И не какая-нибудь, а
- "Россия". Туристы бодро выходят и толпой к дверям - наш... вместе с ними.

Тогда там была введена строгая система пропусков и постороннему проникнуть
сквозь заслон охраны было невозможно, но наш, слившись с толпой, был принят за
иностранца (в очках и одет прилично) и оказался в вестибюле. Туристы - к
лифтам, и он, ведомый все тем же голосом, за ними. Лифт, останавливаясь на
этажах, все более пустеет. Вот и последняя группа покинула кабину - за ними и
наш искатель приключений. Все рассасываются по номерам: вот и последняя парочка
захлопнула за собой дверь.
Мой друг оказался один в пустом коридоре - внутренний голос молчал. Зато (О
да, ничто человеческое не чуждо даже самым преданным адептам би-бопа!) он
почувствовал, что нестерпимо хочет в туалет. Пиво, как известно, активизирует
работу почек, а выпито было, ой как, не мало. Что же делать, где искать сортир?
Не стучаться же в номера: - извините, можно здесь у вас пописать? А как будет
по-английски "пописать"?
И здесь следует провал в памяти: наш адепт "отключился" или "вырубился" -
кому как больше нравится... И слышит он у себя над ухом строгий голос:
- Гражданин, вы из какого номера? Где вы проживаете?
Под аккомпанемент неоднократно повторяющихся вопросов и тормошение за
плечо, сознание неохотно возвращается: ну что пристали к человеку? Поспать
спокойно не дадут!
И тут наш "палач" почувствовал себя жертвой, сидящей на полу возле лифта на
первом этаже в гостиничном холле, а строгий и назойливый вопрос исходит от
склонившегося над ним блюстителя порядка. Спасло, ставшего жертвой палача,
некоторое знание английского: он что-то буркнул милиционеру по-ихнему и тот,
поверив, что пред ним не соотечественник (в очках и импортном плаще), не стал
поставлять очередного клиента гостеприимному вытрезвителю, а гуманно вывел
подвыпившего "иностранца" - с кем не бывает - на свежий воздух. Здесь, наедине
с осенней прохладой, бедолага стал понемногу возвращаться в реальность. Понял,
что он уже не в автобусе, да и "Синяя птица" упорхнула. Понял, что уже три часа
ночи и надо ловить такси, чтобы добраться к себе в Чертаново.
- А как же разрешилась проблема с туалетом? - спросит внимательный
читатель, - ведь пиво, как известно, ...
Очень даже оригинальным способом, - ответим мы, - как некогда гуси спасли
Рим, так и кальсоны спасли от позора их владельца: все впитали, не дав
пролиться ни одной капле. Вот и смейтесь теперь над теми, кто уже с августа
носит теплое белье. Носит? Значит не зря!
36. "УГАДАЙ МЕЛОДИЮ".
Было это в 80-х годах. Увлекался я тогда писанием джазовых симфоний для
биг-бэнда. Был такой грех за мной - каюсь! Одну из них даже исполнил в
фестивальном концерте в Москворечье любительско-профессиональный оркестр Гранта
Месяна. Реакции не было никакой: отдельные жидкие хлопки и чувство недоумения.
Подумаешь, джазовая симфония! Да, наверное, они пачками пишутся каждый
день? Чем захотел удивить, а? После концерта Владимир Василевский посмотрел на
меня, как на больного, а Чугунов, хоть и оценил для приличия, но весьма
сдержанно. Было такое впечатление, будто я нарушил какое-то табу. Ну, да
ладно...
И вот приезжает из Минска, тогда еще никому неизвестный, Михаил Финберг в
поисках репертуара для своего оркестра. Его знакомят со мной и я ему тут же:
- Знаете, у меня есть джазовая симфония для биг-бэнда!
Он насторожился и спросил после некоторого замешательства:
- А чего-нибудь из репертуара Глена Миллера нет ли у Вас?
Сейчас оркестр Финберга принимает участие в популярной телевизионной игре
"Угадай мелодию" и также постоянно сопровождает песенные фестивали в Витебске.
Что называется, "раскрутился" и прекрасно обошелся без моих джазовых причуд.
Так что уже тогда я не сумел угадать мелодию, которую от меня хотел
получить ныне весьма известный дирижер.
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 28 Jan 99 23:06:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (39 и 40)
Юрий Маркин
39. ... У НЕЕ КЛАВИШИ ЛЕГКИЕ.
Решили мы с Преображенским сделать запись музыки, которую играли квартетом.
Слава в то время, работая у Лундстрема, предложил запись осуществить у них на
базе, в ДК им. Я.М. Свердлова, что на Савинской набережной. Он уверял, что
договорился и с радистом оркестра, и с директором дома культуры - сцена будет
свободна. Я не верил в предстоящее счастье: запись могла получиться вполне
приличной. И вот день настал и я еду к назначенному времени. Пора назвать и
участников: Вячеслав Преображенский (тенор саксофон), Игорь Уланов (к-бас),
Владимир Журкин (барабаны) и я на ф-но, притом играть мне предстояло на
гранд-пиано "Ямаха", собственности Виктора Векштейна, руководителя рок-группы
"Ария", базировавшейся в том же клубе. Расторопный Слава и с ним договорился.
Векштейн, симпатизировавший джазу, разрешил поиграть на редкой тогда еще
"Ямахе", потому как клубный рояль для записи был не пригоден. Инструменты
оркестра Лундстрема хранились в тесной комнатушке под сценой. Там же, по
соседству, хранились и инструменты "Арии". Играть мы должны были на сцене, но
не все... Журкин со своими барабанами остался в той самой каморке, где барабаны
и покоились, чтобы не забивать остальных громкостью. На сцену нужно было
втащить громоздкое гранд-пиано, контрабас, установить микрофоны, протянуть
шнуры. Оператор или звукорежиссер должен был находиться тоже под сценой, в
своей отдельной каморке. Все в трех разных местах (замысел отчаянный!). Были
рады и таким условиям - где наша не пропадала.

На сцену из подполья вела узкая винтовая лестница. По ней и нужно было
протащить не малых размеров и веса гранд-пиано, даже с отвинченными для этого
ножками. Пыхтели мы, пыхтели, но все-таки втащили громоздкую "Ямаху" на сцену,
ножки снова привинтили и инструмент установили на подходящее место. Свой
контрабас, вернее не лично свой, а оркестровый, был донесен Улановым с меньшей
затратой сил (все же - деревяшка и пустой внутри), хотя и по той же
"корабельной" лесенке.
Стали настраиваться и пробовать звучание, проверять микрофоны. Радист давал
нам указания из своего "далека". Сцена была небольшой и сам зал тоже. Свет
горел только на сцене, в партере и на балконах царила темнота. Двери в зал были
заперты снаружи - мы-то проникли через подвал. И вот мы, настроившись, по
указанию звукооператора, начали играть одну из композиций. Только стали входить
в раж - голос из динамика:
- Стоп, стоп! Извините, у нас неполадки. Давайте еще раз сначала!
А пьеса была сыграна почти наполовину. Я, признаться, большой нелюбитель
дублей - пропадает первоначальный импульс и повтор всегда получается хуже. Но
так лично у меня - за других не говорю! Короче, тонус был сбит. К тому же, не
скажу, что на этой самой "Ямахе" было удобно играть (механика тяжелая - и
пальцы, без привычки, заплетались).
Начали сначала: сыграли тему. Слава свое отыграл, начал я импровизировать и
вдруг... Из глубины зала доносятся какие-то стуки. Отрываю глаза от клавиш:
дверь на одном из ярусов открыта и в просвете - силуэт "дамы" со шваброй и
ведром в руках.
- Вы чё эт здесь расселись, а? Мне полы мыть надо! - кричит прямолинейная
уборщица.
Естественно, запись прерывается - против лома, как говорится, нет приема.
- Слав, ты же сказал, что с директором договорился и сцена свободна?! -
безнадежно вопрошаю я.
Слава, отвечая на мой вопрос, говорит в темноту зала:
- Какие там еще полы? У нас запись - я с вашим директором все уладил!
- НИЧЁ не знаю, сворачивайте ваши бандуры - я щас сцену мыть буду -
приближается бескомпромиссный голос.
Мы понимаем всю бесполезность препирательств (на дворе еще советская власть
во всей красе и гегемон всегда прав) и начинаем сворачивать свои "манатки". Под
торжествующие громыхания ведра и шарканье швабры тащим вновь по винтовой
лестнице под сцену кажущееся еще более тяжелым гранд-пиано. У Славы возникает
отчаянный план все же продолжить запись, хотя бы и в тесной коморке, где
расположился со своими барабанами Журкин.
Втискиваем "Ямаху" впритык к ударной установке. Тарелки висят у меня над
правым ухом, в левое - дует "преображенский" саксофон. Где-то под потолком
примостился Игорь с контрабасом. Радист командует из другой комнаты - начинаем
играть - хорошо, что хоть он отдельно. Записывать начинаем все с нуля (ранее
записанное стерли как брак). Проходит час, потом второй. Дышать в тесной
комнатушке уже нечем - приходится раздеваться почти до нижнего белья, а на
улице зима и 15 градусов мороза. Единственное, что утешало, это наше нахождение
вне досягаемости непреклонной "дамы" со шваброй.
Не скрою, некоторые, особо мощные акценты барабанщика напоминали громыханье
злосчастного ведра, а когда Журкин играл щетками, в ушах так и стояло ласковое
шарканье швабры по паркету. Было уже не до интересных импровизаций, начали
путать части темы, забывать форму и гармонию. Бились мы в поту в страшной
духоте до 10 часов вечера (начали в 2 часа дня!), но так ничего записать и не
смогли.
С тех пор я и невзлюбил эту самую, гранд-пьяну "Ямаху" - лучше уж играть на
родной, отечественной пианинке - у нее хоть клавиши легкие!
40. РОК-ШОСТАКОВИЧ.
Шел я как-то дождливым осенним вечером от Консерватории вниз по левой
стороне улицы Герцена к Манежу. Шел с занятий, глядя себе под ноги. Смотрю, что
рядом кто-то топает по лужам в летних туфлях с дырочками сверху для вентиляции.
Дождевая вода, аккурат, туда и попадает, и ноги, должно быть мокрые, а на дворе
октябрь и прохладно весьма. Поднимаю голову: кто это носит такую обувь не по
сезону? Ба! Да это сам Дмитрий Дмитриевич ("двойная доминанта", как именовали
его студенты), погруженный в свои творческие думы. Жил он здесь поблизости,
улица Неждановой, - вот и вышел, наверное, прогуляться. Неужели, думаю, никто
из домашних не следит, во что обут гений? Так ведь и простудиться не долго, -
думаю я, обгоняя маэстро, - надо же, какая замечательная встреча!
Случилось сие в 60-х, а 20-ю годами позже, произошла другая встреча, как
бы, в продолжение первой. Преподавал я в джазовой студии. Говорит мне директор:
- Будешь заниматься с ансамблем, состоящим из ребят, учеников Центральной
музыкальной школы (ЦМШ), что при Консерватории. Там, как известно, учатся особо
одаренные! Все они пианисты, но играют кто на чем, и хотят создать рок-команду.
- Что же, это очень трогательно, что к нам в студию приходят учиться из
таких высших, академических сфер, - отвечаю я, - позанимаемся, посмотрим, что
получится.

И вот - первая репетиция. Ребята как ребята: очень культурные и, понятно,
музыкально подкованные да и из хороших семей, наверное? Один играет на гитаре,
другой - бас-гитарист, третий - клавишник и четвертый, самый маленький -
барабанщик. Повторяю, что все они по основной своей специальности - пианисты.
Знакомимся. Имена первых трех память не удержала, а вот последнего звали
Димой и он мне кого-то очень напоминал. Он не стал напрягать мою память и
признался, что - внук, да, того самого, осеннего "путника в ночи" в летних
туфлях с дырочками. Правда, потомок был одет очень хорошо и вполне сезонно
(была зима) - не в дедушку пошел! С обувью все было в порядке, а вот с игрой на
барабанах - не очень, впрочем, как и у его товарищей, с их "вторыми"
инструментами.
Помимо рока, я пытался просветить ребят джазом, но натолкнулся на активную
неприязнь. Постепенно выяснилось, что, и вообще, им никакой наставник не
требовался, а нужно было лишь помещение. Этот умысел быстро перестал быть
секретом, как для меня, так и для директора студии, что не придало нам
энтузиазма. Почувствовав, что "раскрыты", Цэ-Эм-Шовцы как-то плавно сами по
себе исчезли. Не скажу, что студия очень горевала по этому поводу.
А вскоре и Дима со своим папой Максимом обнаружились на Западе и о них
заговорили вражьи голоса. Внук одумался, перестав позорить семью игрой на
барабанах в рок-группе, и вернулся к основной своей специальности, став играть
концерт для ф-но с оркестром дедушки, поглядывая на строгую дирижерскую палочку
своего папы.
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 29 Jan 99 22:08:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (41 и 42)
Юрий Маркин
41. "ЛЕОПАРД", ПИШУЩИЙ СЕРДЦЕМ!
Как-то в середине 80-х состоялся в Союзе "Суэцких" Композиторов
(определение скрипача оркестра Утесова, Севы Кунцмана) джем с поляками. Одним
из гостей был Шукальский, а другим... Ну, да Бог с ним! Гости поиграли своим
дуэтом и Юрий Сергеевич, руководивший, по традиции, процессом, бросил клич в
зал: - Ну, кто смелый? Выходи померяться джазовой силой!
На сцену требовался басист, "Пост" у рояля уже был занят прытким, не
дожидающимся никогда повторного приглашения, Николаем Л. Место у контрабаса
пока оставалось вакантным. Я, никогда не причислявший себя к излишне смелым,
терзался размышлением: может пойти тряхнуть стариной или не стоит?
Вдруг, вижу боковым зрением: в сторону сцены метнулась тень - точно пантера
или леопард прыгнул. Так это выглядело легко и пластично! Пока я
тугодумствовал, басом завладел "леопард" Виктор Д. Так мне и надо,
нерешительному, - подумал я, слегка раздосадованный.
Тем временем на сцене "замесили" тему "Софтли", естественно, в до-миноре.
Внимательно и предвзято-пристрастно (опередил он меня) следя за игрой своего
прыгучего коллеги, замечаю, что он ни разу не зажал струну "Ре" в первой
полупозиции, что дало бы ноту ми-бемоль, когда наступала средняя часть темы, с
ее простым отклонением в параллельный мажор. И так - из "квадрата" в "квадрат",
что свидетельствовало, несмотря на завидную прыгучесть, об элементарном
незнании гармонии. В антракте спрашиваю и Николая Л. - "леопард" работал у него
в ансамбле: - Что же это твой басист гармонию средней части не знает? Ни разу
не нажал ми-бемоль!
Находчивый Николай Л. партнера в обиду не дал и заявил авторитетно:
- Юра, ты не понял - это он так СОВРЕМЕННО обыгрывает гармонию!
Тут уж мне, как говорится, крыть было нечем...
Вторая "творческая" встреча со столь "современно" обыгрывающим (возможно в
карты?) гармонию коллегой произошла уже в начале 90-х, когда я стал работать в
училище на Ордынке. Сидел я как-то в "басовом" классе № 1З, занимался со
студентом. Заглядывает вдруг Витя Д. - пришел, видно, к Соболеву, но спутал
день.
- Юра, ты ведь учился композиции? - спросил вошедший.
- Да, - скромно ответил я.
- Тогда скажи свое мнение о моей теме, - продолжал гость, садясь за
пианино.
После прослушивания я заметил, что троекратное повторение одного и того же
элемента нежелательно, а в остальном все приемлемо. Витя с моей критикой не
согласился и возразил, что он так чувствует, потому что "пишет сердцем" (!).
- Сначала надо умом, а уж потом сердцем, - добавил я.
На том и расстались, а через некоторое время слышу в передаче Виллиса
Коновера выступление советско-американского квартета - двое наших, один из
которых наш "леопард, пишущий сердцем", и двое ихних. Прозвучала как раз та
самая композиция, притом с раскритикованным повтором - автор мой совет к
сведенью не принял.
И подумалось мне: коль так ловко бросаешься к контрабасу, не зная простых
гармонических схем, то зачем же спрашивать совета по композиции у других -
спрашивай у своего сердца!

42. КАК ГРАДСКИЙ ЗА СОВЕТСКИЙ ДЖАЗ ПОСТОЯЛ!
Приезжал в самый разгар застоя в нашу страну джазовый "ревизор". Все
встрепенулись и сначала даже напугались - ведь сам, сам едет... В честь
знаменитости устроили джем в известном помещении на улице Неждановой. Набилось
в зал народа видимо-невидимо. От желающих послушать заморского гостя отбоя не
было. И вот началось...
Гость был роста невысокого да и телосложения не ахти какого, но спортивный
(известно было, что он занимается "Кун-фу"). Одет был не концертно: куртка,
джинсы и умопомрачительные кроссовки. Несмотря на свою "кореистую" фамилию, он
к Дальнему Востоку отношения не имел и, невзирая на свою "испанистую" музыку, к
родине Сервантеса - тоже! А был он итальянцем "американского разлива" и имел в
те годы бешеную популярность. Как, хоть и грубо, говорится: каждая собака его
знала. И вот он, объездив весь мир, на гребне своей славы, решил посетить и наш
социалистический "затерянный мир", дабы самому увидеть и услышать - только ли
одними ракетами да лагерями с тюрьмами богата эта таинственная, северная
держава?
Чтобы устроить знаменитому "ревизору" ВДНХа, а потом и дать достойный
отпор, были собраны лучшие джазовые силы. Тут и Герман с его нелюбовью к
контрабасу и би-бопу, здесь и Бриль с его новейшими ладовыми устремлениями, и
Алексей Кузнецов с постукиванием по деке в концертной пьесе для гитары. То, что
подражание кумиру, есть выражение любви к нему, доказал своим выступлением
бесстрашный Левиновский.
Но все это произошло потом, а в начале, как и подобает, дали "слово" гостю.
Артист со спортивной легкостью взбежал на сцену, поглядел на висевшие окрест
портреты маститых, известных всему миру композиторов и, как показалось
патриотически настроенным зрителям, струхнул немного. Страна с такими
музыкальными традициями (один 19-й век чего стоит)! Начал он свою "речь" с
исполнения монковской "Около полуночи". Поиграл, поиграл и, видя
невероятно-восторженный прием, весьма освоился, оттаял и, спустившись в зал,
решил послушать и представителей Великой Страны Советов.
"Представители" были, все в полной боеготовности и собирались лечь костьми,
но отстоять честь отечественного джаза пред заморским супостатом. И отборные
силы были брошены "в бой"! Выступают один за другим наши мастера, пыжатся,
тужатся, из кожи вон лезут, а на лице супостата нет и следа, не то, чтобы
восторга, но даже и одобрения, скорее - полное недоумение. Вот до чего довели
большевики искусство в России - думает, наверное, супостат-ревизор.
- Что же делать и кто виноват? - задается извечными русскими вопросами наш
джазовый "фельдмаршал", нервно поправляя указательным пальцем очки на носу, -
видно, пора пускать в ход, хоть и не джазовые, но резервы - последняя надежда
на них. Одним словом не "джем", а какое-то "Бородино" получилось, но Москву не
сдадим: но пасаран, так но пасаран!
И вот резервы пущены и уже заголосили на сцене, оказавшись фольклорным
ансамблем Покровского. Лицо "ревизора" под народный вой и улюлюканье, стало
преображаться в нужную нам, одобрительную сторону. Очки "фельдмаршала" сразу же
радостно заблестели. Инициатива перехвачена, противник в замешательстве, надо
не дать ему опомниться и добить на корню! Последняя надежда на ... И тут, к не
в меру разгулявшимся народникам, присоединился некто длинноволосый, в черной
кожаной куртке и черных очках с фигурой атлета. Этот "некто" мощно заголосил
высочайшим фальцетом и, сбросив куртку, обнажил завидные бицепсы. Заморский
поклонник кун-фу тревожно вдавился в кресло - такого поворота событий он не
ожидал. Мускулистый певец, хоть и не был джазменом, но советский джаз в обиду
давать не собирался, И не дал!
"Ревизор" это понял и совсем поник в своем кресле.
"Глядишь, еще заберут да и отправят в Сибирь", - наверное, подумал он,
после чего, во избежание неприятностей, бурно зааплодировал. Фельдмаршал всех
ослепил торжествующим сияньем своих очков:
- Ура, советский джаз спасен!!!
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 29 Jan 99 22:08:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (43 и 44)
Юрий Маркин
43. ОТМЕННЫЙ ВЫТРЕЗВИТЕЛЬ.
Юг Франции. Лазурный Берег. Ницца. Лето. Первые годы перестройки.
Впервые в сей райский уголок прибыли советские джазмены. Прибыли в составе:
Данила, Стас, Боря Савельев и Чернов. Чернов-то и устроил эту поездку. Он
единственный отлично знает английский (учился когда-то в Ин. Язе) и вообще
слывет уравновешенным человеком. Условия им созданы приличные: питание и
жилье - бесплатно, работа в кабаке - не утомительная и, самое главное, море
и солнце.
Как тут не запить! Ведь оказались в свободном мире, да еще и на столь
престижном курорте! Люди выкладывают огромные бабки, чтобы сюда попасть, а
тут - на тебе, почти что "на шару" (жаргон - за чужой счет). Как тут не
запить! Но кир-то дико дорогой (!). Если кирять за деньги, то никаких денег
не хватит, однако душа-то просит...

Известно, что за рубежом советских в этом деле всегда выручала...
Правильно! АПТЕКА. А, точнее, спирт, продающийся в ней по мизерной цене.
Именно аптека не раз спасала русского человека, попавшего за бугор. По
количеству покупаемого продукта опытный аптекарь быстро сообразил, что к
чему, и не сопротивлялся...
- Oh! Russian!, - лишь одобрительно воскликнул он, поспешно отпуская товар.
Уже дома спирт разбавили водой, да так ловко, что получилось чуть ли не по
пол-литра на каждого. Для начала решили отметить всем ансамблем "прописку" на
новом месте и начало трудовой деятельности. Закуски было вдоволь, впрочем, как
и запивки. Это был первый вечер после прибытия на место и расселения, работа
должна была начаться лишь через день, так что времени для разгона было вполне
достаточно.
Из четверых двое (Стас и уравновешенный Чернов) быстро "сломались" и
отвалили (пошли спать), так что основная нагрузка легла на плечи Бори и Данилы,
чему, впрочем, они были вполне рады. На средиземноморском воздухе и при
шикарной закуске пилось отменно, и все было "по кайфу"... Наутро, несмотря на
курортный воздух, постигло их дикое похмелье - головы болят так, что необходимо
принимать меры. Бегом в кабак, в бар, благо выдали какой-то аванс.
- Two beers, please! - жалобно лопочет Данила чужим, негнущимся голосом, а
рядом - тихо умирающий Боря.
Утро в стадии приближения к полудню, солнце припекает. Пивко, немедленно
принесенное все понимающим барменом, мгновенно было испито, но дало лишь
кратковременное облегчение. Неотвратим очередной упадок сил, и Боря берет
виски. Через некоторое время, получив небольшое облегчение, Боря поднимается со
стула и, теряя равновесие, исполняет пируэт, включающий в себя такой
существенный элемент, как элегантное опрокидывание столика. Элемент сей, к
счастью, исполняется несколько смазано (что можно оправдать лишь длительным
отсутствием тренировок - был "в завязке") и столик, покачнувшись, возвращается
в прежнее положение, оставив посуду невредимой.
Данила, сильно смущенный поведением друга, пытается увести его "под белы
рученьки" подальше от любопытных глаз бармена и обслуги. Хорошее, если не
сказать - многообещающее начало. Вечером - работа, а тут снова "заторчали".
Далее все происходит в каком-то тумане... и вот - долгожданный вечер. Состояние
Бори и Данилы далеко от кондиции, но всегда верны правила: "выбивать клин
клином" и "лечить подобное подобным". Каким-то чудом уговорив понятливого
бармена, получили виски и "засадили" перед выходом на сцену по стакану. Метод,
многократно проверенный, себя оправдал: вернулись бодрость и уверенность,
позволившие благополучно отработать вечер, хотя, ...в каждом антракте добавляли
помаленьку.
Спать легли пьяными, но проснулись... О, чудесный средиземноморский воздух!
Море и солнце! И - "ни в одном глазу"! Будто бы и не завелись вчера! Бывают же
такие невероятные случаи...
Выходит, Ницца не только мировой курорт, но и отменный вытрезвитель!
44. ДАТСКИЙ ГЕРБ.
Девяносто первый был годом надежд для всех категорий граждан, в том числе,
и для джазменов. В магазинах шаром покати, а на душе легко. С завидной
легкостью и создался наш квартет в составе: Валерий Киселев (саксофон и
кларнет), Игорь Уланов (контрабас), Арнольд Гороховский (ударные) и я, грешный,
на рояле и аранжировки. Выступили мы с нашей программой несколько раз и сделали
вполне приличные записи на радио. Вот только проблемы были с кассетами, но и их
мы как-то ухитрялись решать. К тому времени в стране уже сформировалось
несколько ударных джазовых групп по захвату западной сцены и только один наш
квартет еще ни разу не был за "бугром".
Было обидно, и мы тоже рассылали демонстрационные кассеты во все стороны
света. Железный занавес приподнялся и мы надеялись, что еще не поздно и нам
успеть влиться в мировой музыкальный процесс. Во всех уголках земли бушевали
джазовые фестивали и концерты и только мы, несчастные, провели свои лучшие годы
где-то на обочине. Разослав кассеты, стали ждать - вдруг что-то проклюнется.
Послали и в Данию, где уже многие годы жил и трудился на джазовой ниве наш
земляк, гитарист Николай Громин. Ждали, ждали, а тут и путч подоспел с его
"Лебединым озером". Понятное дело, что опять джаз во всем обвинят! Прозападная
эйфория сменилась привычной провосточной энтропией - не надо теперь суетиться:
записываться, кассеты доставать и отсылать, надеяться и ждать.
Но путч, как известно, оказался халтурным, а из Дании пришло приглашение.
Захотели у себя датчане на волне обострившегося интереса к меняющей свой строй
стране провести дни Русской Музыки, для чего и пригласили к себе, помимо нас,
еще три квартета: русский народный "Сказ", струнный, академический, имени С.С.
Прокофьева и роковый, группу "Черный кофе", успешно распавшуюся вскоре.
С нас собрали деньги на билет, оформили все очень быстро, выдали
коллективную визу, чтобы, если просить модное тогда политическое убежище, то
всем вместе, "хором". Заранее с принимающей стороной было оговорено, что
крупные инструменты (бас и барабаны) мы с собой не повезем - все будет
предоставлено на месте. Датчане с немецкой точностью, хотя немцев там не
жалуют, помня об оккупации, все четко выполнили. Бас был таким хорошим, что
лучше некуда, но без усилителя.

- Об усилителе речь не шла, - ответили хозяева на недоумение гостей.
Действительно, мы вспомнили, что эту деталь упустили, отправляя факс.
Оплошность мгновенно была устранена и прекрасный усилитель был незамедлительно
доставлен.
Но вернемся чуть назад. Попарив в небе чуть более двух часов, мы
приземлились в Копенгагене. Погода была столь же теплой и мягкой, как и в
Москве, несмотря на середину октября. Пока ждали багаж и проходили
символический досмотр, я успел заглянуть в местный сортир, где и вспомнил
анекдот про чукчу, который в подобном месте хотел просить политическое убежище,
ничего более шикарного в своей жизни не видев. Я в тот момент полностью понимал
и одобрял устремления бедного северянина. Созерцая невероятную, для такого
места, чистоту, белоснежность унитазов, изобилие рулонов цветной туалетной
бумаги, не хотелось покидать сей чудесный уголок. Подумалось: начнись, не дай
Бог, третья мировая, так они в ответ на ракеты, этими самыми рулонами нас
просто закидают. Эти вопиющие свидетельства благоухающе загнивающего
капитализма безжалостно нас преследовали все десять дней нашего пребывания на
родине принца Гамлета. Поистине, то были "десять дней, которые потрясли" наш
внутренний мир!
Так уж случилось, что привезли мы программу, целиком состоявшую из моих
композиций. Ту самую, которую записали на радио и распространяли в кассетах. И
вот - вечер первого концерта в джазовом кафе-клубе "Три мушкетера". Подвозят
нас на обалденном микроавтобусе, выходим. В дверях сталкиваемся с нашим
соотечественником Громиным. После обмена приветствиями, вопрос Николая:
- А что будете играть?
Я, почувствовав неладное, мямлю робко: - Да мои пьесы...
- Ни в коем случае!!! - затопал ногами и замахал руками и всем, чем попало,
наш, но, в тоже время, и уже местный Николай.
- Здесь надо играть "стандарты" - иначе, не поймут, - поясняет свою
непримиримую позицию русский датчанин.
- Ну, уж так вышло - куда теперь деваться, не ехать же назад? - пытаюсь
извиниться я.
Подходим к сцене, осматриваемся, располагаемся. Колю, как "своего", просим
помочь включить микрофоны.
- Да вас и так будет слышно! - возражает непримиримый соотечественник.
После некоторых препирательств, строгий "хозяин" все-таки уступает гостям.
Мы счастливы - микрофоны заработали. Концерт начался, как здесь принято, после
одиннадцати и открыл его наш друг в дуэте с местным басистом зрелых лет, Хуго
Расмуссеном. Как мне показалось, если сложить вместе всех наших басистов,
включая и меня, как бывшего, то, все равно, на одного Хуго не набрать. Гигант,
да и только, но никому неизвестен (всю жизнь - в пределах одного города или
близлежащих). Звезда местного значения. Дуэт исполнял, конечно, стандарты и
начал с "Мой романс". Публика встретила их с воодушевлением, но, когда грянули
мы со своими "нестандартами", воодушевления, несмотря на грозный прогноз, стало
еще больше и концерт закончился неоднократным биссированием.
Так и хотелось произнести, заменив имя, популярную тогда фразу: - Николай,
ты не прав!
Реакция самого Николая на мои композиции была противоречивой: то хвалил и
говорил, даже, что сыграл бы их, то ругал, и кричал, что они - говно! Было три
часа ночи, когда закончили играть, но публика и не думала расходиться. Видя
такой успех, я предложил коллегам продолжить, но они, чисто по-советски,
взмолились о пощаде, аргументируя, что "пальцы не казенные" или "пора и честь
знать". Я, в свою очередь, лишь вошел в форму, разыгрался и готов был
продолжать хоть до утра. Отличие двух систем: то, что в "совке" к одиннадцати
уже заканчивалось (гардеробщицы - тоже люди да и покой соседей), здесь - лишь
начиналось, и не швейцары и не соседи, почему-то, не были в обиде. Один из
главных секретов капитализма!
Из клуба до отеля решили прогуляться по ночному городу пешком. Жизнь ничуть
не утихла. Молодежь гуляла и каталась на велосипедах, повсюду торговали кофе и
"хот-догами". По пути мы так и не встретили ни одного полицейского и не увидели
не то, чтобы пьяного мордобоя, как в России, но и вообще какого-либо назревания
конфликта - сплошное веселье и смех.
На следующий день мы погуляли по чудесному городу, чистому и опрятному до
неприличия. Полюбовались его древними и современными красотами, повидали
андерсеновскую каменную Русалочку (жили мы в центре и все было под рукой).
Естественно, что прошвырнулись и по магазинам - как же бедному "совку" без
этого? Цены были дикими - столица Дании славилась своей дороговизной, посему я
купил себе лишь расческу. Зашли в лавку грампластинок - никакого стоящего джаза
там не оказалось, а так, - всякая лабуда. Хозяину представились, что мы
"ходоки" из России.
- О, перестройка, гласность! - обрадовался тот и немедленно подарил нам,
стоящий не дешево, компакт-диск (громинский дуэт, записанный местной фирмой).
Мы, со своей изощренной, советско-византийской ментальностью, сразу смекнули:
раз дарит - значит, продукция не имеет спроса. Впрочем, несмотря на свою
подозрительность, мы, наверное, были недалеки от истины.

Вернемся к нашим концертам, однако. Все дальнейшие - были, что называется,
выездными, в том числе, и в городке, где родился, известный детям всего мира,
великий сказочник. Речь, конечно, не о Марксе и не о Ленине! Почти всю эту
уютную, маленькую страну за десять дней мы объездили вдоль и поперек на
предоставленном нам автобусе "Мерседесе", но один раз плыли даже на морском
пароме (страна разбросана по островам). Расселяли нас в шикарных мотелях
("Скандик"), в двухместный номер на одного, со всеми удобствами, включая
персональный холодильник с мини-баром в нем, телевизор ("Сони" или "Грундиг") и
непременную Библию на ночном столике на четырех основных европейских языках.
Особенно поражала Библия! Нет, чтобы порнуху какую-нибудь подсунуть - они
"Книгу Бытия" подкладывают. Ай, да капиталисты! Как же высоконравственно они
умеют загнивать!!!
Теперь о проблемах бывших советских в условиях вездесущего,
всепогодно-оголтелого сервиса. Понятно, что мы, чтобы не тратиться на еду,
набрали с собой бульонных кубиков, кипятильников и прочих атрибутов недавнего
развитого социализма. Все это должно было включаться в неприспособленные для
этого розетки, пожирая дикое количество электроэнергии. Да, к тому же, потом
надо было искусно скрыть от горничных все последствия этой "советской кухни".
Особенно тяжко доставалось мне, привыкшему начинать утро с выпивания литровой
кружки крепчайшего чая.
- Куда девать отходы производства? - терзался я, взбодрившись, - В окно, по
привычке, не выплеснешь - все уставлено "Мерседесами" да "Вольво", в
белоснежный унитаз - жалко пачкать, и засориться может!
Но не везти же домой? Приходилось, всячески маскируя, класть в мусорную
корзину. Нетрудно представить реакцию горничной: ох, уж эти русские! Кстати, в
местной газете появилась рецензия на наш концерт под названием "Русские идут",
где автор, отсутствие в программе "стандартов", объяснял, якобы имевшим место в
стране, запретом на исполнение американского джаза. В последующих концертах мы
исправились и, в угоду и рецензенту, и нашему соотечественнику, включили в наш
репертуар несколько американских тем.
Николай заметил на сей счет: - Правильно! Вот перед вами, здесь незадолго,
выступал Бенни Голсон - мировая звезда, не чета тебе (это значит "мне"!) - и то
исполнил лишь одну свою тему "Не шепчи", а все остальное - были стандарты!
Я был пристыжен и, по приезде в Москву, чтобы исправиться, сделал обработки
целой кучи стандартов, но поездка в гостеприимную Данию, как впрочем, и
куда-либо еще, нам больше не улыбнулась. Несмотря на хороший прием, казалось,
что публика спрашивает нас: - Где же вы раньше-то были? Почему мы о вас ничего
не слышали прежде? Ведь вы уже с сединой... Не будешь же каждому объяснять, что
у нас все было не как у людей, да это и скучно. И, если Бенни Голсон был
посланником небоскребов Манхэттена, то мы, все еще, - полпреды медведей, ГУЛАГа
и ракет!
Ну, а теперь о том, как мир тесен. Выступали мы в одном из маленьких
городков в глубине страны. Сидим в клубе, пьем соки, отдыхаем после первого
отделения. Вдруг издалека доносится: - Юрь Иваныч, Юрь Иваныч!
"Уж не галлюцинации ли? - думаю с тревогой, - я же нахожусь заграницей".
А "юрьиваныч", тем временем, приближается и передо мной вырастают два
молодых человека, из уст которых и вырывается это, непонятное европейцу,
звукосочетание.
- Вы нас не узнаете? - спрашивают они в унисон, - Мы студенты из
Электростали, гитаристы.
Я, придя в себя, припоминаю, что лицо одного мне знакомо.
- Мы увидели афишу и пришли на ваш концерт, - продолжают они своим дуэтом.
- А как вы здесь оказались? - спрашиваю я.
- Приехали на заработки, играем на улицах, снимаем жилье, - продолжают
электростальцы.
- Это надо же, ребята, куда вас занесло, - подвожу я итог нашей беседы, -
действительно - мир тесен!
Я понимаю, что эти ребята, здесь, на датской земле, и представляют одну из
тех "групп захвата", о которых я упоминал выше. Встреча была, как бы,
символическим приветом с Родины: услышали русскую речь - пора и возвращаться!
В последний вечер, накануне отлета, были мы приглашены на джем в клуб "Ля
фонтет", где регулярно выступали заезжие звезды джаза. Подошли к дверям часам к
семи вечера. Стучались, стучались - тишина, ни души. Подумав, что нас надули,
вернулись в отель. На следующий день выяснилось, что приперлись мы на три часа
раньше, исходя из наших совковых представлений. Помните поговорку? То, что в
"совке" в одиннадцать уже заканчивается - на Западе только начинается!
Испорченное настроение от несостоявшегося джема несколько подправилось
просмотренной по телевизору трансляцией из Бонна концерта в честь 70-ти летия
Арта Блэйки с участием массы звезд джаза, включая Фредди Хаббарда и Вэна
Шортера. Впечатление было потрясающим!
На утро, вконец утомленные и подавленные этим тотально-вопиющим сервисом и
бьющей изо всех щелей вежливостью и культурой, полетели мы назад, в свою
хамскую "перестройку и гласность". Сопровождавший нас, по еще не изжитой,
советской традиции, "искусствовед" в штатском все переживал - нужно теперь в
качестве ответной меры, датчан к себе приглашать, а где деньги брать -
неизвестно!

- Не волнуйтесь раньше времени - глядишь, снова путч случится и тогда - не
до датчан будет! - утешил я "искусствоведа". Он внял разумности моего довода и
утих в своих терзаниях, а я же - как в воду смотрел - очередной путч 93-го
поставил на датчанах огромный жирный крест!
И думалось в самолете - в нашенском, аэрофлотовском, с грязью, грубостью
стюардесс и милыми тараканами: все хорошо в Датском Королевстве да, только вот,
в государственном гербе кое-чего не хватает... Да, да! Совершенно верно,
догадливый читатель, не хватает изображения голубого унитаза и рулона туалетной
бумаги, как наиболее приметных и бросающихся в глаза черт этой славной, уютной,
гостеприимной страны.
Надеюсь, ценящие юмор датчане, за эту шутку на меня не обидятся.
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 31 Jan 99 00:08:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (45, 46, 47 и 48)
Юрий Маркин
45. РАЗГОВОР, НЕВОЛЬНО УСЛЫШАННЫЙ В ЭСТРАДНОЙ РЕДАКЦИИ
ИЗДАТЕЛЬСТВА "СОВЕТСКИЙ КОМПОЗИТОР".
Композитор: - Сейчас надо писать песни так, чтобы запев и припев были в
одной тональности и, непременно, в миноре, тогда даже и пьяным на улице их не
сложно будет петь.
Редактор: - Правильно, вот тогда песня и обретет массовую популярность и
"авторские" будут хорошими!
БЫЛЬ.
Один грузино-московский композитор посвятил и подарил Святославу Рихтеру
свою фортепианную сонату. Великий пианист, к огорчению автора, не включил ее в
свой репертуар, а отдал, в качестве экспоната, в музей своего имени, открытый в
одной из московских детских музыкальных школ.
Мораль: всяк сверчок знай свой шесток!
46. "А У ВАС ЗАКУРИТЬ НЕ НАЙДЕТСЯ?"
Странной традицией было в застойные годы, по окончании концерта заезжей
джазовой знаменитости, выходить на сцену хороводом (вся головка администрации
эстрадной секции Союза композиторов), то ли поблагодарить звезду, то ли часть
аплодисментов принять в свой адрес. Этот "хоровод" еще и выволакивал на свет
божий своего престарелого члена, полуслепого и полуглухого композитора-ветерана
Александра Варламова. Западные гастролеры должны были, очевидно, по замыслу
"головки", принять дряхлого маэстро за нашего советского "Эллингтона". И те,
наверное, принимали, хотя прямых свидетельств тому нет.
Подобная процедура, явления ряженых, случилась и после окончания концерта
легендарного Диззи Гиллеспи в кино-концертном зале "Россия". Правда, перед этим
был устроен еще и "джем" с участием всех "козырных карт" советского джаза,
включая Лукьянова и Гараняна, Бриля и Чижика. Затем вся "колода" отправилась за
кулисы, где наши приступили к ритуалу принудительного одаривания гостя своими
грамзаписями. Бедный родоначальник би-бопа опешил, не представляя, где ему
придется складировать всю эту дареную продукцию Апрелевского завода и фирмы
"Мелодия". Наверное, от смущения корифей джаза и спросил не к месту, стоявшего
рядом Чижика: - А у вас закурить не найдется? (Естественно, по-аглицки
спросил!).
На лету поняв вопрос, респектабельный Леня в грязь лицом не ударил и
угостил иноземца не какой-нибудь там "Явой" или "Столичными", а ихним подлинным
"Мальборо". Вот так-то: знай наших!
47. ДЕТСКИЕ МУЗЫКАЛЬНЫЕ МЫТАРСТВА.
"Во поле березонька..." - первая мелодия, которую я выдудел на дудке,
подаренной мне к Новому году матерью. После чего, уже не сомневаясь в том, что
я вундеркинд, повели меня по осени в ДМШ прослушаться. Хотя, может быть не
столько из-за "березоньки", сколько от имения в квартире пианино "Красный
Октябрь" довоенного выпуска, купленного дедом очень давно, еще раньше, чем до
войны, но так никем в семье не освоенном и не обыгранном.
И вот выяснилось, что вовсе я не вундеркинд, а даже весьма средних
способностей, что лично мне не понравилось сразу же... Показался я на
прослушивании с самой плохой стороны. Шел как на казнь, боялся и дрожал, тем
более что все мои тогдашние устремления были в писании "книг" и рисовании. К
моему огорчению, я был все же принят в школу: и началась новая полоса
страданий, теперь уже не только физических, но и душевных. Было '"кинду" без
особого "вундер" шесть лет.
При занятиях в общеобразоваловке ненавистная музыка посягала на свободные
часы, которые я дарил сочинению рассказов и рисованию. Садился за инструмент
довоенного выпуска со скандалами и уговорами. Видно было, что все
заинтересованы в этих занятиях, кроме меня. Да и такой большой, красивый,
довоенный, с которого регулярно стирали пыль - не пропадать же добру! Ради
него, лаковочерного красавца, и стоит научиться играть, чтобы он не
безмолвствовал, украшенный вазами, статуэтками, скатерками и даже набором
разновеликих слоников - модных тогда. И вот началось!

Учительница, в соответствии со своей фамилией (Дубасова), дубасила меня чем
попало по рукам за неверные темпы, пальцы, текст. Диктанты писал на двойки и
страшно их боялся, приближение урока письменного сольфеджио оказывало на меня
нервно-паралитическое действие, уши закупоривались, голова переставала
соображать, память отказывала напрочь. Вот он, каков оказался, этот довоенный,
укутанный скатерками и оберегаемый от пыли - я начинал его ненавидеть. Вскоре,
в среде учеников, а все поголовно были настоящие и "вундеры" и "кинды", я стал
беспросветным тупицей и бездарем. Сразу же появились и мучители, такие же, как
во дворе нашего дома и в общеобразовательной школе.
Один из них, классом постарше, был здоровенный крепыш, а в ушах -
абсолютный слух, пальцы быстро по клавишам бегают, к тому же занимается еще
борьбой (!) и папа его - начальник тюрьмы (!!). Ну как такой "супер-вундер" мог
пройти спокойно мимо такого архи-бездаря как я. Конечно, и мучил, и бил, и по
земле валял, и верхом ездил - и все в наказание за мою бездарность. Вот как
плохо быть тупицей! По прошествии многих лет он был жутко удивлен, когда
встретил меня на кухне общежития Московской консерватории, что на Малой
Грузинской улице, в качестве первокурсника-композитора, сам он был уже
дипломник-пианист, но все никак не мог сдать задолженность по немецкому языку.
- И кого только теперь не принимают... - наверное, подумал он про себя с
обидой в тот момент.
Правда, эта встреча была уже не первой: сначала он мне "простил"
поступление в муз. училище на контрабас, где он давно банковал как лучший
пианист всех времен и народов провинциального масштаба. Но то было на родине, в
южном городе, а тут - столица. Какая наглость, такому как я, приехать в
столицу! Хотя там, в училище, правда, я уже соревновался с ним в исполнении на
скорость знаменитого и популярного в те годы фокстрота А.Лепина из к/ф
"Карнавальная ночь". Несмотря на то, что я учился как контрабасист, я ему не
очень то уступал в мельканье левой руки (бас - аккорд) в этом поединке, что он
тогда не без удивления отметил (откуда у бездаря такая техника?).
Но пока не будем забегать вперед...
Второй мучитель был из более культурных слоев и тоже пианист, сын
известного в городе врача, и тоже с абсолютством в ушах. Не помню в
подробностях, как он со мной тогда обходился, но кульминацией обхождения был
его плевок мне в лицо - ощутимое отношение его таланта к моей бездарности.
Спустя много лет я случайно узнал, что он по пьянке утонул в Волге...
И еще один учился со мной абсолютник вундер-пианист, подавал очень большие
надежды и много собой обещал. Был из более простых, и меня лишь презирал, не
бил - был тщедушным. Судьба? Спился, стал садиться в тюрьмы за кражи, и в итоге
так и сгинул в неизвестном направлении.
Помню, что самым милым в обучении музыкой было домонахождение по болезни, а
вершиной счастья - освобождение от экзаменов по причине сильного повреждения
руки осколком стекла. Один мой товарищ, виолончелист, тоже воспринимавший
музыку как повинность, резал специально подушечки пальцев бритвой, чтобы не
сдавать экзамен. Я его очень понимал!
...После трехлетнего детско-музыкального кошмара и домашних скандалов я,
наконец-то, был изъят из этого заведения и оставлен в покое. Было это для меня
равносильно избавлению от тяжелейшей болезни.
Но припомнился и еще один эпизод из трехгодовалого возраста, когда я уже
мог быть заподозрен своими близкими в музыкальных симпатиях и пристрастиях. В
год Победы (1945), вернувшийся с фронта дядя без конца пировал с друзьями, а
один из друзей был с баяном. Так вот, меня просто потряс вид этого инструмента.
Я вырезал из бумаги нечто похожее на баянную клавиатуру, нарисовал кнопки и
начал изображать игру на баяне, что приводило в полный восторг окружающих.
48. КАК Я СТАЛ ЕВРЕЕМ.
"У, жидовская морда! "- слышу с детства. Причина? Вовсе не национальная
принадлежность... Правда, виноват, - отчим сплоховал и был евреем... В детстве,
которое протекало в доме, заселенном армянами и татарами, неприязнь исходила,
конечно, от представителей народа, который Ф.М. Достоевский считал
"богоносцем".
"Богоносцам" прежде всего не нравилась приобщенность нашей семьи (служащих,
а не рабочих) к культуре. У нас в квартире стояло пианино и меня учили музыке
(ходил в музыкальную школу). Звуки пианино, конечно, не могли не возмущать ярых
представителей, любимого Достоевским "богоносца". Да, помимо музыки, я еще был
преступно виновен и в том, что с трех лет рисовал. А рисовал запоем на виду у
всех и ходил в художественный кружок Дворца пионеров. Это надо же! И третье
преступление перед народом - а они, как известно, только себя считают истинным
народом - писал "книги". Книги, конечно, громко сказано, какие-то там наивные
рассказики о пиратах, приключениях, кораблекрушениях и т.д. Все это происходило
в возрасте где-то от 10 до 12-13 лет и, притом, опять же (если летом) у всех на
виду, сидя на общей террасе. Ну, это надо же? Чем не жидовская морда?!

И отчим еврей, и музыке обучается, и рисует, и книги пишет! Бить такого
смертным боем! Мы, понимаешь, вкалываем тут, а он себе трынди-брынди
разводит... У, жидовская морда, получай! И я всегда лежал на земле, а надо
мной представитель "богоносца" не обучающийся, не рисующий, не пишущий
книг, но уже развитый мускулами не по годам, благодаря физическому труду и
спорту. Вот чем надо заниматься-то! ... а не музыкой, мазней и писаниной.
Эх, размазня!
Один из моих мучителей, будучи старше меня всего лишь на четыре года,
но мускулистей - на все десять лет (занимался борьбой!) - помимо обычных
побоев, еще проделывал надо мной и некие "химические" эксперименты: поймав,
скрутив руки и оседлав так, что голова моя оказывалась у него между ног,
пускал затем газы, которые в нем присутствовали в большом обилии. Удерживая
меня в такой позе до окончания эксперимента, он дико хохотал и
приговаривал:
- Нюхай вонь, нюхай вонь!
Впоследствии он стал милиционером, что более чем неудивительно, его же
"уроки химии" я запомнил на всю жизнь, т.к. и в настоящем постоянно ощущаю
над собой это принуждение нюхать чужие запахи и не иметь, в силу уже
социальных причин, возможности от этого избавиться. Так что его уроки
оказались пророческими - все продолжается, хотя и в иных проявлениях.
Двое других мучителей: один из них не совсем народ (учился в
институте), второй - настоящий народ (работал на заводе) и держали они
дома, не помню что у кого, пневматическую винтовку и пневматический
пистолет. Жили они оба на втором этаже, т.е. стреляли сверху... Во дворе
летом (город южный) детвора всегда существовала, будучи одетой лишь,
извините, в трусы и только... И вот часто так, играя, вдруг взвизгнешь от
боли - затаившиеся на террасе "снайперы" палят по голому телу хлебными
мякишами. А это, ой как, больно!
Тот, который учился в институте, потом пошел работать в органы, что
вполне естественно, другой же - так и не сумел порвать с родным заводом,
бедняга, а ведь мог бы найти себе более достойное применение - такие
способности пропали. Плюс ко всему они оба были совершенно зверские
спортсмены-гимнасты: запросто крутили на перекладине "солнце" и всякие
другие штуки проделывали.
Но по сравнению с муками родного двора, пребывание в пионерском лагере
было сущим адом. Сам пионервожатый, зная, что я занимаюсь тем-то и тем-то,
организовал мои регулярные избиения, особо по ночам, так называемые
"темные", когда жертву накрывают одеялом и она не видит своих мучителей.
Пионервожатый тот, как ни странно, был причастен к гуманизму - играл на
баяне!
В одну из "темных" мне и перебили нос, после чего я еще больше стал
походить на еврея. А уж, когда стал хуже видеть и надел очки, то стал ну
вылитый жид, да и только. Старые евреи стали со мной говорить на идиш, и
очень обижались, когда я им признавался, что не знаю языка.
- Не хорошо, молодой человек, не знать языка своих предков, стыдно, -
говорили они с укором и качали своими сединами.
О том, чтобы сказать, что я не ..., уже не могло быть и речи!
Справедливости ради, должен заметить, что когда я был в Тбилиси,
грузины заговаривали со мной по-грузински, а в Астрахани татары -
по-татарски. И как же теперь быть? Так ведь можно стать, чего доброго, этим
..., как его? Полиглотом! Жаль, конечно, что нету времени да и лень
заняться изучением языков.
А когда вспомнишь про побои, то и вообще желание пропадает.
6.5.88.
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 31 Jan 99 12:34:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (49)
Юрий Маркин
49. КАК Я ПОСТУПАЛ В "СОЮЗ".
Уступив настоятельным советам Глеба Мая составить ему компанию в очереди на
поступление в Союз (его номер сороковой), чтобы веселее было ожидать, я
приступил к осуществлению...
Как и советовал Глеб, для начала стал звонить Валерию Кикте, которого и сам
лично давно знал еще по консерватории. На второй день я ему дозвонился и имел
разговор, который состоял в основном из призывов общего характера, отдающих
ЖЭКовским душком, и часто повторявшегося рефрена - (под лежачий камень вода не
течет).
Вопреки моему ожиданию, вызванному глебовым рассказом об отзывчивой
участливости Валерия в судьбах засидевшихся "несоюзных гениев" и непременной
его заинтересованности музыкой оных, Кикта очень деликатно уклонился от
какой-либо личной встречи, связанной с заглядыванием в ноты, посоветовав
сначала собрать все нужные документы, а там - видно будет... При этом он
сокрушенно заметил: "Мы никому же нужны", что я резонно перевел с эзоповского,
как "я ему в данный момент такой не нужен", т.е. бездокументный.

Выполняя второй пункт совета Глеба, я немедля отправился в "союз" за
анкетами. Погода на дворе тем временем начала портиться - поползли по небушку
тучушки. Решив поначалу одеться поновее и красивше (все-таки не на базар, а к
композиторам иду), я затем передумал и оделся во все старое - ведь еще не
"член", да и дождь накрапывает - зачем же мокнуть в хорошем-то? Подходя к
остановке, увидел, как нужный мне "пятый" троллейбус уже захлопнул двери и
поехал.
Первый дурной знак, не считая портящейся погоды, - подумал я.
Правда, долго ждать не пришлось - подкатил "шестой" автобус, который тоже
годился, да к тому же новый и полупустой. Это первый хороший знак, - мелькнуло
в голове. Я уселся на самое последнее сиденье слева у окна - природная
скромность. Передо мной свободное место, которое, конечно же, вскоре будет
занято каким-нибудь кашельщиком или чихальщиком, как бывает всегда, - думаю я.
На следующей же остановке вваливается подозрительный тип неопределенного
возраста в распоротом на боку пиджачишке и плюхается, конечно, на сиденье
передо мной. Ожидаю чиханья и кашля (как же иначе), но вдруг... Голова
поворачивается ко мне и спрашивает: - У тебя спички есть? Курить охота!
В руках у "головы", и впрямь, сигарета. Это что-то новое в моей практике.
Говорю строго:
- В транспорте курить не положено! Спичек у меня нет, идите к шоферу, он
"даст вам прикурить".
Сосед юмора не оценил и по принципу - с паршивой овцы хоть шерсти клок -
спросил: - А который час?
Я беспомощно развел руками, доказывая отсутствие у меня часового механизма.
И тут мой нос ощутил запах, окрашивавший странные просьбы попутчика. Перегар!
Вот оно что! - Вот причина "неформального" поведения гражданина в рваном
пиджаке. Вот все и прояснилось: и сигарета, и пиджачок. Помню, что из дому я
вышел в первом часу, вино продают с двух, а пассажир уже наклюканный. Не мытьем
так катаньем! Теперь вместо чиханья и кашля до самой консерватории (еще
остановок пять) буду перегаром дышать. Опять дурной знак. Но "неформал", не дав
мне как следует насладиться дурным знамением, выскочил на очередной остановке.
Хороший знак!
Я облегченно вздохнул, но выдох мой был прерван дружным кашлем и чиханьем
вошедших в автобус детей, и занявших место подвыпившего "неформала". Опять
плохое знамение!
Я вскочил с места и стал пробираться к выходу. Вот и консерватория. Выхожу.
Дождь накрапывает. Надеваю кепку, чтобы укрыть от капель очки. Улица Неждановой
ведет меня к заветному месту, а проезжающие автомашины норовят обдать грязью и
из луж. Невольная аналогия: сидящий за рулем - "член", прижимающийся к стенам
зданий, чтобы не быть обрызганным, - не обладает заветным билетом. Подхожу к
"Храму Муз". Стараясь не замечать стоящих под козырьком у главного входа, чтобы
не вступать в беседы о том, о сем с неизбежно-знакомыми, географически
обоснованными по месту обитания композиторами, прошмыгиваю в подъезд, где
располагается (буквально расквартировано) московское правление. Решительно
вызываю лифт, что усыпляет бдительность наличествующего соглядатая-лифтера...
Нет, виноват! Я уже подзабыл ситуацию. Было немного иначе.
Передо мной в подъезд входит некто Довгань, но не тот - и водка здесь ни
причем. Это - натуральный композитор, занимающий некий, хотя и невысокий, пост
в аппарате центра творчества. Я его знаю, а он меня - нет. Но будучи
воспитанным и вежливым человеком и, по ошибке или на всякий случай, принимает
меня за коллегу, он аккуратно придерживает входную дверь подъезда, облегчая мне
процесс вхождения. Я иду за ним следом, невнятно поблагодарив. Вежливость
повторяется и при входе в лифт - я пропускаюсь вперед. Вместе выходим на нужном
этаже. Я знаю, что мне туда же, куда и ему. Хороший знак!
Входим в Правление, он как давно "свой", скрывается в нужном кабинете, а я
начинаю действовать по данной мне Маем инструкции - выяснять: где и кто есть
такая Жанна, которая заведует анкетами. Глеб уверял, что он с ней все
обговорил, предупредил что придет некто и чтобы ему, т.е. мне, она без
свидетелей выдала нужные бумаги.
Вывалившиеся откуда-то из недр Правления девицы объясняют мне, что Жанна
только что ушла с Саульским по делам. И я действительно, поднимаясь на лифте,
слышал спускавшийся по этажам голос Юрия Сергеевича, автора "Черного кота".
(Хорошо, что не столкнулись нос к носу). Но Жанна оказалась не та! Та - Жанна
Брагинская, я ее давно знаю и мне она ни к чему. Глеб же меня уверял, что есть
еще другая Жанна. Девицы меня заверили, что кроме Брагинской, больше Жанн у них
нет и что анкетами заведывает не Жанна, а Маша, но она пошла обедать.
Действительно, настенные часы показывали без четверти час. Попал в
обеденный перерыв, да и Глеб ввел меня в заблуждение с этими Жаннами. Какая-то
дурь вышла - давно так не влипал - как осел, выясняю. Дело получило огласку -
тайна "вклада" нарушена. Спрашиваю: имеет ли обыкновение Маша-Жанна
возвращаться после обеда. Девицы гарантируют ее возврат через час. Ухожу
оплеванный.

Дурное начало! На уме: вернуться, и больше не встревать в эти
икарийско-анкетные игры. Выхожу из подъезда - надо убить целый час. Где? Чем?
Как? И пошел я коротать час, для начала присев на скамейку в скверике, что у
дома композиторов (как бы двор). Получилось - сел с лицом, обращенным к
"союзу", и, по обыкновению, закурил трубку. Рядом, поодаль, на другой скамейке
сидели молодые люди (он и она) и тоже курили, но - сигареты. Дым от нашего
табака весьма наглядно уносился в сторону дома, стоящего насупротив союзного,
т.е. куда-то за мою спину. Итак, сижу курю и они тоже курят, а дым уносится...
Начинает помаленьку дождь покапывать, но сидеть можно. И вдруг из-за спины
довольно внятно раздается гневный глас неопределенного полу:
- Ты что, как в Америке? (!)
И после небольшой паузы - снова: - Ишь расселся! Дым-то в окна несет!!
Размышляю - к кому же относится сия грозная филиппика? Ведь они тоже курят,
но сказано в единственном числе - значит не им. Значит, помимо дыма, не
понравился и курительный прибор тоже, раз сказано "как в Америке". Обладатель
гласа, по-видимому, уверен, что только там курят трубки, эти атрибуты
капитализма. Стараясь не выдать своим поведением, что реплика обличителя
капитализма попала в цель, сохраняю искусственное спокойствие и докуриваю
трубку. Глас больше не возникает, но настроение подпорчено. Вот уже и во дворе
курить нельзя! Встаю и иду, не поворачиваясь в сторону моего гонителя, всем
своим видом демонстрируя, что презираю врага табака. Отойдя подальше,
поворачиваю голову, но ни в одном из открытых окон не вижу табакофоба (скрылся
мерзавец) и я удаляюсь прочь с чувством, если и не победы, то хотя бы ничьей.
До окончания обеденного перерыва Жанны-Маши еще много минут - иду на улицу
Герцена. Идя, сознаю, что происшествие с курением, очень дурной знак. Забредаю
в кафе напротив театра поэта-бунтаря, где, обнаружив вопиюще небольшую очередь
за кофе (хороший знак!), встаю в конец ее. Стою не долго, что весьма не
типично...
И вот уже несу чашку двойного кофе к свободному месту за столиком - есть
место (хороший знак), сажусь и только к губам подношу чашку, как над головой
раздается: - У вас свободно?
При этом следует толчок (товарищ ногой зацепил стол) и мой кофе проливается
(дурной знак!). Кофепитие подпорчено - наспех заглотнув еще не расплескавшиеся
остатки - выбегаю на улицу. Времени лишь половина третьего, еще мотаться
полчаса. Плетусь в сторону Никитских, где на бульварном сквере сохранился
неоплачиваемый, ископаемый сортир. Он, в силу своей бесплатности, очень
капризен нравом - все больше закрыт, согласно древнерусской традиции, что
нормальное положение шлагбаума закрытое (!).
Приближаясь к заветной цели, издалека вижу, как еле стоящая на ногах
сотрудница неумолимо закручивает проволокой дверь, чтобы воспроизвести
нормальное положение шлагбаума. Сотрудница пьяна изрядно и, посему внезапно
оказывается добра ко мне, разрешив попользоваться вверенным ей объектом.
Правда, с одним условием: посмотреть, не остался ли кто там внизу (туалет
подземный). Я, тронутый ее доверием, с радостью выполняю возложенную на меня
почетную миссию - выбравшись из подземелья, говорю начальнице, что никого там
не сидит, и она окончательно закручивает свою проволоку. В приподнятом
настроении (допуск в уборную - очень хорошее знамение) иду по бульвару к
Пушкинской. Дождь припускает вовсю, укрываюсь под козырьком нового МХАТа. Дождь
переходит в ливень, лужи созревают на глазах, Закуриваю... Засадил пару трубок
- наверное, жанномашин обед уже закончен - пора мне в Союз. Иду.
Снова вхожу в подъезд, поднимаюсь по лестнице, вызываю лифт, еду, вхожу в
Правление - Маша-Жанна еще не вернулась (!). Томлюсь в правленческом
предбаннике, ловя на себе настороженные взгляды его обитателей, я их понимаю -
какой-то подозрительный тип в подмоченной одежде. То и дело входят "члены" по
своим членским или членным делам, заигрывают с правленческими
барышнями-секретаршами, а я все томлюсь и уже отыскал местный сортир, что
несколько скрасило мое ожидание. Но вот хлопает дверь и входит, как
догадываюсь, она! Уточняю у девиц: она или не она? Подтверждают: она! Я к ней.
- Извините, позвольте, нельзя ли анкеты, - застенчиво мямлю.
- Пожалуйста, сколько угодно, - слышу в ответ.
Беру и счастливый ухожу - вот оказывается как все просто!
Пошел я с этими анкетами домой и по пути стал постепенно трезветь и
возвращаться из реальности к самому себе и понял, что поддался искушению,
которое есть соблазн уступить доводам разума, когда дремлет дух (мысль Антуана
Сент-Экзюпери - умный, однако, он был человек, хоть и летчик). Поразмышлял над
укором пана Кикты в мой адрес, что "под лежачий камень..." - и пришел к выводу,
что камень для того и положен, чтобы не пропускать воду! И, вспомнив
евангельскую истину, применил ее к данному случаю: "легче верблюду пройти
сквозь игольное ушко, чем" мне стать членом этого союза...

Ну а анкеты? Пополнили мою коллекцию сувениров реального мира.
Мораль: не позволяйте своему духу дремать, иначе и непременно вступите в
какой-нибудь еще более соблазнительный союз.
16.1.89.
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 31 Jan 99 12:36:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (50)
Это последний из имеющихся в моем распоряжении литературных опусов
Ю.Маркина. Поскольку за довольно продолжительное время постинга этих рассказов
я не получил ни одного ругательного отклика, то продолжу джазовую тему в этой
эхе рассказами подобного стиля других джазовых музыкантов. Ладно?
Юрий Маркин
50. РАЗНОЕ
Байка про Силантьева.
Юрия Васильевича спросили: - Как вы относитесь к известному джазмену,
саксофонисту Алексею Зубову?
"Да что вы все - Зубов да Зубов? Что он - Бога за яйца схватил? ", -
ответил мэтр.

---

Афоризм: Теплая рука - друг джазмена.
Шутки и прибаутки.
- Костя Кримец (дирижер) и кримецко -...шистские захватчики.
- Большому театру - "тишкины" балеты, как коммунистам - эполеты.
- Бессоюзный композитор союзного значения.
- Учиться сочинять можно лишь у Бога или у Баха!
- Скрипенок, скрипеночек, скрипунчик - маленький скрипач.
- Музыку сочиняют инородцы, а мы ее только с Ароном тиражируем. (почти по
Глинке).
- Строка из анкеты: "имею недостаточное бумажное образование", "имею всевышнее
образование"
- Аппаратчик - пианист с хорошим аппаратом.
- Симфонизм и сионизм - нехорошие слова.
- "Капелла Мурлова" - пьяное пение.
- "Сольный" концерт - когда вместо денег платят солью.
- Афоризм: любое мастерство есть набор стереотипов.
- Загадка: Не кочегар и не плотник? (назовите фамилию композитора).
- Родственные слова: Хачатурян и хачапури, Лукьянов (Герман) и Ленин.
- "Группа захвата" джазовой сцены - ряд лиц, активных участников "джемов".
- Группа захвата западной сцены - ряд артистов, постоянно выезжающих за
"бугор".
- Паркер и рок - Паркерок (шутка).
- Гарри Уорен - в переводе с английского, означает: "почти уволен" (шутка)
- "И" за "И" - Изаи (бельгийский скрипач).
- Требования к техническому зачету на эстрадном отделе:
1. "Домино" - септакорд, "Мимино" - ноннаккорд - играть в обращениях.
2. "Современный" минор и "гальванический" мажор.
3. "Умалишенный" и "полу-умалишенный" септ-аккорды (строить от любой ноты).
4. Блюзовый "вклад" и лидийская хроматическая "комплекция" (обязательно
нужно знать!)
5. Гамма на одной ноте (?!) Жлобима - тоже желательно знать.
6. "Надломанные" арпеджио - играть в быстром темпе.
7. "Обращения" во все инстанции... до 4х знаков - можно и не играть!
Сомнительные шутки:
- 2х литровые инвенции.
- Бах и Бахмутова.
- Питерсон - Питербургские сновидения.
- Бас-гитарный проезд, улица, на которой живет один известный музыкант.
- Я, Нонна с авоськой! (признание женщины).
- Музыку к восточному единоборству "ушу" писали в разное время: Ушу-берт,
Ушу-ман, Ушу-пен и, наконец, наш Ушу-стокович.
- Расторопный Расторопович - всюду поспевающий артист.
- Босса Нова и Чугу-Нова (жанры джазовой музыки).
И совсем уж неприличное:
- Жмотмарт, Блевагнер, Шопенис, Пидороссини и Ка Гэ Бах.
- Кофе и Пейко, Зара Долуханова и Заратустра, рок, джаз-рок и Мазурок.
Разное прочее:
- Гуманист и гармонист, Колька и полька (танец), дирижер и дирижабль, музыковед
и людоед.

- Исполком и исполнительское искусство.
- Партитура - устав партии.
- Советский оперный вокал давно и очень низко пал. (стишок).
- Без этого, без "Е", не написать бы "Кармен" Бизе!
- Какое творческое "Я" композитора Эшпая?
- Илью Глазунова про Чили в рисунках рассказать просили.
- Тристан и Изольда, с вас триста рублей, извольте!
- Ара Тэйтумян - несуществующий армянский джазовый пианист.
- Арам Стронг - тоже, что и предыдущий, но трубач.
- ВНИИ ХУЯ - всесоюзный научно-исследовательский институт художественно
уникальных явлений.
- Шесть тактов Шестаковича (просто фраза такая).
- Бородин, симфония номер один.
- Эдисон (Иди, сон! Иди, сон! - призывы от бессонницы).
- Вашингтон и возвышенный тон.
- "Леди Макбет" третьего созыва.
- Мат и тусовка - поэт Матусовский.
Наблюдение.
В советские времена на радио часто между "важными" сообщениями паузы
затыкались отрывками из классической фортепианной музыки без начала и конца и
без объявления исполнителя. Но, к счастью, исполнитель нашелся! Им оказался
пианист по фамилии Затычко (украинец, наверное?), лауреат международного
конкурса имени Затыки. Вы сомневаетесь? Почему же не может быть человека с
такой странной фамилией, если я лично был знаком с пианистом из Киева по
фамилии Заморока, который составлял и редактировал сборник "Музыка XX века и
джаз", не Заебака же, извините, в конце-то концов?!
Опять всякое
- Ламбада (танец), лампада (светильник) и Ломбард (это бард с ломом в руках
вместе гитары).
- Скрипачи Фрид Крейслер и Олег Крыс...лер.
- Кассир и кассетник, Шопен и шпион, мазурка и "урка" (вор).
- "Бытовой" голос - тембровая характеристика вокалиста.
- Высоко-художественная (пьеса) и вы - сука художественная! (обличение).
- "Диззи" Гидаспов (был такой в перестроенные годы "трубач" в Ленинграде).
- Опера Глюкова "Ифигения" в Главлите" (?!) - бред какой-то...
- Англичане дали миру Битлз, а финны - финские ножи (финки).
- Кузбасс и контрабас.
- Станция метро, названная в честь подруги Маяковского - "Брикадная".
- В закрытом обществе и бутылку открыть нечем.
- За одного Набокова двух Битовых дают!
- Мадам, вы баттерфляй, баттерфляйте да не забаттерфляивайтесь! (из оперы
Пуччини).
- Эстония (Эс-тон) - страна со строем "ми-бемоль".
- Спиваков, Спиваков, спи спокойно, без оков! (присказка).
- Пророк, расскажи про рок!
- Москворечник - бывшая студия джаза.
- Саксофониста Яна Гарбарека только могила исправит.
- Искусство - опиум для народа!
- Незаменимых людей нет - каждого можно заменить "через тритон".
- Гершвин и Герцен.
- Фаберже и фа-бемоль.
- Комитас государственной безопасности - КГБ Армении.
- Орнет Оболенский и корнет Колман.
- Опера Генделя "Ксерокс" (вместо "Ксеркс") - диктор московского радио,
22.10.1990.
- "Вест-сайдская история" КПСС.
- Даю... ударную установку! (Кашпировский в музыке).
- Нецензурные окончания музыкальных фраз.
- "Хреноматическая" гамма - лад Хренникова.
- "Лусран и Блядьмила" пародия на известную оперу.
- Бертольдо-Брехтский мир.
- Азербаджаз - бакинский джаз.
- "Пятьюстами тем любезен я народу.." - мечта джазового композитора.
- Фламенко и Фоменко.
- Пол Десмонд и полиомиелит.
- Война би-бопа с ладовым джазом - кризис в Персидском заливе.
- Би-боп и рубаб.
- Джаз-трио из Армении: Питерсян, Педерсян и Джо Пассян.
- Повезли в Ригу летом оперу "Риголетто".
- "Паркер" культуры и отдыха.
- Нельзя дважды войти в одну и ту же "Историю джаза".
- Роководитель - лидер рок-группы.
- Русский композитор, пивший лак? (Балакирев).

- Мать певца Магомаева - Маго матерь.
- Дикси ленин.
- Клоп Дебюсси.
- Слышна рага из оврага (сценка из индийской жизни).
- Альт-горн, альт-Герман, альт-перин (пианист).
- Врагхманинов.
Наблюдение.
Согласившись работать в Гнесинском училище (на Ордынке), первым делом зашел
в тамошний туалет и был потрясен: какие же здоровяки, судя по "стулу", здесь
учатся! Вода, конечно, не спущена. Куда там Электростали: за 15 лет работы там
ни разу не видел такой мощи (контингент слабоват).
Зайдя и в Студию Джаза, которая, наконец, обрела статус колледжа, тоже
заглянул в сортир и был еще более потрясен, чем у гнесинцев. Вода, конечно,
тоже не спущена - это настоящий российский бич, оставлять после себя... Такого
мощнейшего проявления здоровья и отличного пищеварения не видел ни то, что в
Студии, когда она еще не была колледжем, но и за всю жизнь нигде и никогда. Так
что обретение нового статуса явление обнадеживающее - будет достойная
конкуренция с гнесинцами.

---

- "Гомеопатическая" соната.
- ГКЧП и ГТЧ (Ганелин, Тарасов, Чекасин)
- "Жизнь за Ель-царя" (опера нового времени).
- Вбил боп (в стену).
- Биг-Бетховен.
- Чей композитор Чейковский?
- Рок-группа "Мышиное время".
- Нетленное - произведение члена союза композиторов, нечленное - произведение
несоюзного композитора.
- Скажи мне, какую ты слушаешь музыку - и я скажу, кто ты (пословица).
- дизель и жалюзи.
- Половецко-половые пляски.
- Сон и унисон (спать вдвоем).
- Гимназия - азиатский гимн.
- Алябьев и Челябинск.
- Союз Печальных Композиторов.
- Гармонист - гуманист.
- Сексофонист (когда любовник играет на саксе).
- Композиторы Глюк и Корнелюк.
- ЗАГС и САКС.
- Такие программы на ТВ, что джазу негде упасть!
- Оперетта Кальмана "Мокрица".
- Тесто и мука... творчества.
- Как согревается замерзший пловец? Пляшет "половецкие" пляски!
- "Пенис и Волк".
- Мигуля и Маугли.
- Однозначно звенит колокольчик (слова из песни).
- Данте и Анданте.
- "Молниеносный" джаз - это когда включаешь радио или телевизор, а он уже
кончился!
- Рок - рабство, прикрытое истерикой, джаз - свобода!
- Соло Соловьева.
- Козел-Горбунок (сказка).
- Композитор Шизахренников.
- Мультфильм - простор для бесчинств советских композиторов.
- Тяга к творчеству - это когда мозги "чешутся".
- Джаз из музыки толстых стал музыкой одутловатых (анс. Мелодия).
- Шострапович (!) - Ростропович, исполняющий Шостаковича.
- Органный пункт обмена валюты.
- Ударная установка - намерение избить.
- В качестве яркого фона используйте звук саксофона. (совет).
- Композиторы Фельцман и Ельцман.
- Шлагбаум и Розенбаум (барды).
- Рок - музыка отроков.
- Григ (композитор) и тугрик (его двойник).
- Тон, полутон, ацетон, Вашингтон и т.д. (гамма такая).
- Политональность и политбюро - средства современной музыки.
- Пылиметрия - измерение количества пыли.
- Гармоническая "сетка" (это понятно), а гармоническая "секта" (класс
гармонии).
- Альт - струнный инструмент, базальт - тоже, но из камня.
- Танго и мустанг - музыкант, играющий танго.
- Бетон - строй ин "Ь".
- Вопрос к пианисту, стоящему в очереди: - Кто здесь крайнев?

- Питерсенбург - город, названный в честь великого пианиста джаза.
- Оброк - плата за рок-концерт.
- Операция - постановка оперы.
- "Фома" Жоре играет блюз в фа-мажоре (Сермакашев - Гараняну).
- Распространенный ныне низкий женский голос - женский баритон.
- Гетто и ларгетто.
- "Сатин долл" и валидол (джазовая тема и лекарство от нее).
- Танго и Вахтангов (известный исполнитель этого танца).
- Гейзер и "Тангейзер" (танго Вагнера).
- Окорок - жанр, близкий року.
- Карабах - центр армянской полифонической музыки.
- Играть глухого, значит - Бетховена, а играть отравленного - Моцарта.
- Челеста и челюсти.
- "Фа" и арфа, тон и Балатон.
- Робин Гуд и Рубинштейн.
- Дивертисмент и диверсант.
- Марфа и ее арфа.
- Парижанр (шонсон).
- Элвис Пресня - район Москвы.
- Сигарет пачка и скрипачка.
- Опера композитора Фиделио "Бетховен".
- Сарра, пошла Во-о-он! - сказала Элла Фицжеральд конкурентке.
- "Ля" и пилюля, фон и Афон.
- "Блютнер" и ублютнер (разбитый рояль).
- Си-туация, до-туация, ре-туация и т.д. ("фригийский" лад).
- Прага и Чепрага (певичка ).
- Пейзджаз - исполнение джаза на природе, Пизджаз - женский джаз-ансамбль.
- Коломенскворечье - джаз-студия после переезда на новое место.
- Загадка: 0чки на жирном подбородке? Отгадка: Певец Корнелюк.
- Нищие на подпевках - реклама в хоровом исполнении на радио России.
- Оранжировка - выращивание апельсинов.
- Ой, страх - этот скрипач Ойстрах!
- "Муравьи, муравьи, не кусайте солдат..." - вариант известной песни
Соловьева-Седого.
- Гимн и гимнастерка (военный гимн).
- Петиголосие - тема пионера Пети в симфонической сказке Прокофьева.
- Певец Манукян совсем орэйчарлзился - (критика).
- Одетта очень легко одета (балет "Лебединое озеро").
- Шоссе Энтузиастов Джаза - улица в Москве.
- Ансамбль советско-половецких песен и плясок.
- Контролер и контрабас.
- Гимн будущих космонавтов - "Вдоль по Юпитерской!"
- Отелло и оттепель. Тритон и притон.
- "Ин э меллоу тон" - американская джазовая тема, "Ин э Микоян" - советская.
- Виолончелябинск (несуществующий пока город).
- Компакт-диск, твою мать! (ругательство).
- Сберкнижка композитора - собрание сочинений.
- "За тех, кто... в морге!" (вариант известной песни).
- Пианист и композитор Лист и его приятель окулист.
- Марш и демарш (разновидность).
- ТОН и криптон (газ), "Ля" и неделя.
- Лад и мармелад (очень "вкусный" лад), "Ля" и цапля, фагот и Пифагор.
- Танцы и станция, Ницца и звонница, тон и Ньютон, лад и доклад.
- Оттава и октава; "Си" и такси; нет, лорнет и кларнет; "До" и Марлон Брандо;
"ДО" и блюдо.
- Гимн и гимнаст (исполнитель гимнов).
- Кустик и акустик (аккуратный кустик).
- Кал и вокал (волчьи экскременты).
- 0х, рано поет сопрано!
- Ода, вода и воевода (ода в честь воды), тара и гитара, рот и оборот.
- Индийская рага и чешская Прага, имя Юра и увертюра, балет и арбалет.
- Композитор, любящий кушать щи - Щидрин.
- Што такое Шостакович?
- Творог и творчество, тон и Плутон, хор и вихор, соло и солод, орган и оргазм,
семинар и си-минор.
- Кальман и кальмар, рага и курага, рок и ветерок, Нина и пианино, рок и курок,
мошка и гармошка.
- Шанс и шансонье, рок и зарок, ноготь и ноктюрн, ноктюрн и урна; альт, даль,
тон (дальтоник).
- Процент, цент и акцент, Лада и баллада (Лада на балу).
- А мне - рис, - сказала Амнерис.
- Тон и Антон, тон и жетон; Легар, угар и ангар; ноты, цейтнот и гугеноты.
- Танго и танк, лад и вклад, тон и хитон.
- Oзон, бизон, Робинзон и Кобзон.
- Плясатель (балетмейстер), Олег и аллегро, люди и прелюдия (при народе).

- Кобальт - тембр голоса "Кобы" (Сталина).
- Кузбасс - голос кузнеца.
- Ситар и санитар, симфония и Симферополь (город, где зародилась симфоническая
музыка).
- ТанцовЩИца - повариха специалист по щам.
- РостовЩик - повар из Ростова, мастер щиварения.
- Малахит - "хит", не достигший наибольшей популярности.
- Тенорист и террорист (очень настырный саксофонист).
Efim Likstanov 2:5020/1048.19 28 Jan 99 02:44:00
Юрий Маркин "Рассказы о джазе и не только" (37 и 38)
Юрий Маркин
37. ТРИ КРИТИКА И ОДИН РЕДАКТОР.
Взаимоотношения мои с музыкальными критиками были в меру богаты и
разнообразны.
Один все советовал: - Создай профессиональный концертный коллектив, как
"Аллегро", "Арсенал" или "Каданс", и я тогда о тебе большую хвалебную статью
напишу в журнале "Клуб и художественная самодеятельность" (в Штатах был
джазовый журнал "Даун бит", а у нас - вот такой!). Чувствуете противоречие?
Чтобы опубликоваться в "самодеятельности", надо стать профессионалом. Но так я
и не создал, а он не написал, а вскоре и все вышеназванные профессионалы
распались за ненадобностью.
Другой, а это было значительно раньше, не хотел мне дать пригласительный
билет в резиденцию американского посла на встречу с музыкантами оркестра
Эллингтона. На мой вопрос, почему же Шеманкову (передовой тогда саксофонист)
дал, чем я хуже, - ответил странно:
- Если бы ты был женой Шеманкова, тогда другое дело!
Согласитесь - форма отказа весьма оскорбительно- двусмысленная!
Это был первый гол в мои ворота, позднее последовал и второй. Тот же
критик, как-то выйдя из сортира, протянул мне для пожатия руку. Я, не ожидая
подвоха, пожал - рука оказалась абсолютно мокрой.
Счет стал: два ноль в его пользу.
Значительно позднее я показывал на секции в Союзе композиторов свою
композицию "Вспоминая Гернику" (по картине Пикассо) в магнитозаписи с
фестивального концерта. Перед началом, в кулуарах, я поведал тому критику, что
главная тема имеет форму блюза, хотя и весьма закамуфлированного. Прослушивание
состоялось. Критик выступил и сказал примерно следующее:
- Вот если бы за такую тему взялись Ганелин или Чекасин, то это был бы
шедевр. А сейчас ... да, к тому же, это всего лишь блюз!
Меня же моей откровенностью и побили, а счет стал: три - ноль!
Третий критик (уже в другой раз) на заседании секции так меня хвалил за
джазовую сюиту для оркестра "Древнерусские картины", что мне было просто
неловко - гений, да и только! Спустя неделю, сталкиваюсь с тем критиком в
коридоре Союза чуть ли не нос к носу. Он смотрит сквозь меня и молча проходит
мимо. Не заметил или не узнал, но ведь как хвалил! Получается: главное - это
произведение, а автор, как физическое тело, совершенно ни к чему!
И последняя встреча. На сей раз с музыкальным редактором радио. Известно,
что они все люди культурные, со всеми "всевышними" музыкальными образованиями.
Договорился я о записи на радио своей "Экзотической сюиты" для трио. Диктую по
телефону редактору программу. Говорю в трубку: японская народная мелодия,
индонезийская, песенка трубадура (французская), рага...
- Что, что? - переспрашивает редактор.
- Рага, индийская рага, - поясняю я.
- А что это такое? Впервые слышу... - вопрошает изумленная трубка.
Я тоже изумляюсь подобному невежеству. Не надо быть знатоком индийской
музыки, чтобы хоть раз в жизни услышать это название. Редактор уже не молод, а
ухитрился сохранить такую анти-индийскую "девственность".
Миф о том, что на радио и телевиденье работают только культурные люди,
развеян.
38. "КОНТРА".
Любил я ходить в нотный магазин на Неглинке и просматривать витрины в
надежде - не появились ли какие джазовые ноты? Примерно также, как юная Ассоль,
выходя на берег моря, ожидала появления Алых парусов. Но паруса, как и джазовые
ноты, практически не появлялись на "горизонте", а если и выходило из печати
что-то в этом жанре, то весьма сомнительного качества.
И решил я тогда сам предложить нечто для печати. Написал композицию для
трио (ф-но, к-бас, ударные) "Осеннее настроение" и понес ее в издательство
"Советский композитор", находившееся тогда еще, в 60-е годы, на Софийской
набережной. Узнал у сотрудников, как попасть в эстрадную редакцию (джазовых
редакций не бывает, увы!) - мне показали. Встретил меня солидный, вежливый
дядечка. Я представился: не с улицы, мол, а учился там-то и там-то, у того-то и
того-то. Сыграл свое произведение.

Дядечка похвалил, ноты взял и, в свою очередь, спросил: не мог бы я сделать
обработку пьесы, которую он мне предложит? Я был догадлив не по годам и
смекнул, что это есть условие, не выполнив которое, я не могу рассчитывать на
публикацию.
Условие я выполнил и публикация состоялась. Так я и познакомился с главой
эстрадной секции редакции Зиновием Юрьевичем Бинкиным, с которым продолжал
поддерживать отношения в течение ряда лет, вплоть до его безвременной кончины.
Я обрабатывал не мало его рукописей, делая из них клавиры и партитуры.
Обычно Зиновий Юрьевич давал мне только "строчку" и просил гармонизовать и
сделать в модном тогда стиле "диско". Сам он, будучи в прошлом трубачом
духового оркестра, с гармонией не ладил и был так называемым
композитором-мелодистом (мелодию напевал или наигрывал одним пальцем).
Приходилось обычно ломать голову, чтобы из пошлого мотивчика в стиле довоенного
танго сделать нечто удобоваримое. Но безвыходных положений не бывает -
поднатуживался и делал из черного белое. Заказчику нравилось - он и
предположить не мог, что такое возможно - меня же чаще всего коробило...
Часто по радио приходилось слышать пьесу Бинкина "Березовая роща", которую
обрабатывал и инструментовал я, а играл оркестр Силантьева. Эта пьеса попала и
на авторскую пластинку Зиновия Юрьевича. Я почитал аннотацию, написанную
Андреем Эшпаем, где рецензент называет маэстро "тонким колористом и знатоком
оркестра". "Знаток" же всегда поручал создание колорита другим, и мне в их
числе.
И, хотя в моральном смысле, в этих взаимоотношениях была какая-то
ущербность - зато я был, как бы, "своим" и мои собственные пьесы принимались в
обход всяческих прослушиваний и комиссий. Были и забавные случаи. Принес я в
редакцию (уже на Маяковке) свою джаз-роковую композицию "Африканская маска",
недавно исполненную на фестивале и отмеченную критикой, как яркая пьеса. Сыграл
- музыка возражений не вызвала, но вот название показалось почему-то
сомнительным.
- Что же в этом антисоветского, - спросил я, поняв, куда ветер дует.
- Ну, знаете, негры могут обидеться (!), - отвечает, симпатизирующий бедным
чернокожим, Зиновий Юрьевич, - назовите просто: молодежный танец!
Я не стал спорить со старшим товарищем - хоть горшком назови, только в
печку не ставь! Так и появился у меня, как и у многих других, свой "молодежный"
танец...
Перестраховочные тенденции главы редакции были не чужды и его подчиненным.
Как-то заместитель Бинкина придрался ко мне.
- Ты уверен, что в слове "контрабас" после "эр" - "а", а не "о"? - спросил
он меня с тревогой.
Я, уже имея некоторый опыт, ответил вопросом на вопрос:
- Вы боитесь антисоветской контры, наверное?
Заместитель, не поверив мне, побежал за советом к литературному редактору,
но там его успокоили: контра контре рознь, и написано мною правильно. Вот ведь
до какого маразма дело, порой, доходило!
Вот как боялась хамская власть всякой, даже музыкальной, контры...
Ю. Маркин
РАССКАЗЫ О ДЖАЗЕ И НЕ ТОЛЬКО...
Часть II (продолжение).
Сканирование машинописного текста и проверка - Ефим Ликстанов
(Efim Likstanov 2:5020/1048.19)
Оглавление.
67. КАФЕ "ИВУШКА" И "ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ"
68. ДЖАЗОВЫЙ КУЛИБИН
69. ГОРЕСТИ МУЗЫКАНТСКИЕ
70. "ДЖАЗОВЫЕ" КОШЕЛЬКИ И ОТСУТСТВИЕ ТЕНИ
71. ТРИ ВАРИАНТА ОДНОГО АНЕКДОТА
72. ЖЕНЩИНЫ В ДЖАЗЕ ИЛИ ЧТО ТАКОЕ "ПОЛИМЕТРИЯ"
73. ДОБРАЯ АРМИЯ И ДЖАЗ
74. ДО ПЕРВЫХ ЛАНДЫШЕЙ!
75. ВЕЛИКИЙ "ДЖЕМ" В "МЕДИКАХ" ИЛИ "НЕ ЗАПИВАЙТЕ БЕЛЯШИ ТАРХУНОМ!"
76. ДЖАЗ ПО-РУССКИ И "БЕШЕНСТВО" ДЖАЗА
67. КАФЕ "ИВУШКА" И "ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ"
Было в начале 90-х на Новом Арбате такое злачное место, где собирались
глухонемые и чеченцы. Почему чеченцы - понятно: тогда в их ведении находился
весь Арбат, вернее все его торговые точки, а вот почему там собирались и
глухонемые - история умалчивает. Но главным было там то, что в этом 2-х
этажном кафе игрался джаз. Игрался он на втором этаже, где стоял рояль. Играл
там и я на этом рояле в дуэте с контрабасистом Игорем У., который в ту пору
отчаянно комплексовал по поводу своей игры и, провожая меня почти каждый раз
до дому, постоянно расспрашивал как надо играть, имея в виду мои прошлые
контрабасовые заслуги. Сейчас он обо мне напрочь забыл (работает в одном
известном оркестре), но тогда просто не отходил ни на шаг: до работы и после,
и в перерывах - вопросы, вопросы, вопросы: как струну дергать (правильность
"щипка"), как синкопировать ("сбивки" играть), как строить фразы в соло и
т.д. Но главное в моем рассказе не метод бесплатного преподавания в момент
работы, а более житейские, прозаические вещи, которые приходилось наблюдать,
сидя за роялем на маленькой сцене и не только... Чтобы закончить с темой
преподавания, приведу лишь афоризм, родившийся тогда: нельзя одновременно
чему-то учиться и создавать шедевры, что постоянно и подтверждалось нашей
игрой.

Как у Станиславского ("театр начинается с вешалки"), так и у нас в
"Ивушке" - джаз начинался с нашего прохода мимо нее. Если басист Игорь, как
лицо более общительное и компанейское, чем я, проникал вовнутрь и проходил
мимо "вешалки" всегда беспрепятственно и безболезненно, то меня, человека с
подозрительной внешностью, никогда просто так не впускали -ни с главного, ни
со служебного входа. Всегда путь преграждала неумолимая рука с красной
повязкой (или без нее, но добрей от этого не становясь): - Вы куда,
гражданин? Меня всегда трясло от этого вечного вопроса, но тут общительный
Игорь сразу приходил на помощь и, как смелый комарик из известной сказки
Чуковского, вызволял меня ("муху-цокотуху") из лап злого паука-дежурного.
Меня впускали под Игорево поручительство и мы начинали играть нашу программу.
Возможно это его, Игоря, "поручительство" и было своеобразной платой за мои
уроки-советы. Как-то входя, конечно, с помощью друга, со служебного входа, я
видел как деловые чеченцы тащили в кафе огромные мясные туши. Понятное дело -
для "левой" реализации (наверное, с Кавказа везли мясо?). Вообще, надо
сказать, что представители этой гордой и энергичной нации тогда просто
господствовали на Арбате да, и пожалуй, по всей Москве тоже! Однажды, в
момент нашей работы, пришлось наблюдать следующую поучительную картину, а
играли мы тогда "Как высоко луна" в быстром темпе. Некий, без сомнения,
русский, что видно было по манерам, молодой человек, придя с девушкой, уселся
за стол прямо перед сценой (мы то знали, что стол этот был "чеченским"),
чтобы, наверное, лучше нас слышать, хотя по внешнему виду он скорей походил
на ценителя "Мурки", чем "Гигантских шагов" Колтрейна, хотя и чеченцы тоже
большой любовью к джазу не отличались. Только славянин уселся поудобней, как
к нему сразу же подошел местный "авторитет", некто Руслан, хотя почему-то без
Людмилы (шутка, и Пушкин здесь не при чем), и заметил относительно вежливо,
что данный стол занят, хотя никаких табличек на нем не стояло. Русский
заупрямился: мол, что ты мне здесь диктуешь, кавказская морда - я здесь у
себя в России, а ты убирайся отсюда! Похоже, что молодой человек был уже "под
градусом" и зашел добавить.
- Сейчас ты узнаешь, кто здесь хозяин! - пригрозил оскорбленный Руслан и
отошел. Торжествуя победу, наш славянин стал распаляться перед своей дамой:
вот какой я герой - указал "черному" его место! Но торжество было, увы,
недолгим. Как раз в момент моего соло появилась из-за "кулис" решительная
чеченская братва. Одни, подойдя сзади, схватили дерзкого гостя за руки,
другие - стали "метелить" его по "физии", а довольный Руслан командовал
процессом. Закричавшей подруге тут же заткнули рот, а ее неосторожного
кавалера продолжали отделывать "под орех".
После окончания процедуры незадачливая парочка была вышвырнута на улицу.
Естественно, что остальная публика делала вид, что ничего особенного не
происходит - ребята просто шутят, да и, вряд ли, такое вмешательство хорошо
бы окончилось для пришедшего на помощь, так как среди посетителей никого
похожего на Шварценегера или Ван Дама не наблюдалось. Что касается
глухонемых, то они могли только добавить. Обстановка напоминала сюжет
известного анекдота про "голубых": Пришел некий гражданин в скверик
отдохнуть, уселся на скамеечку, а к нему тут же "голубой" подсаживается и
давай приставать. Гражданин на другую скамейку пересел, а там к нему еще один
"голубой" подсаживается. Гражданин снова скамейку сменил, и там к нему -
снова... Завидел гражданин милиционера и - к нему с вопросом: - Что же это у
вас тут все что ли педерасты?
- А вы не ходите в наш садик, - отвечает блюститель тонким голосом и
кокетливо тычет гражданина ручонкой в бок: - У, противный!
Конечно, не совсем как у нас, но все же... Теперь понятно какие порядки
царили тогда в этом арбатском очаге джаза. Следующим трогательным эпизодом
было мое оригинальное знакомство с глухонемыми, которые даже очень ладили с
кавказцами. В тот вечер к нашему дуэту присоединился еще и трубач (так
изредка практиковалось и дуэт превращался в трио), коим был, мне знакомый еще
по Дальнему Востоку (он оттуда родом), Александр Ф., ныне благополучно
живущий в Австрии (женился удачно!). Так вот, играем мы пьесу за пьесой и все
идет хорошо. Он технически не уступает американцам, но вот только самой сути,
духа джаза, как-то и нет: виртуозность самодавлеет, многословие - как будто
экзамен сдает, а не музыку творит. Кстати, о многословии. В антрактах
выясняется, что наш друг словоохотлив и словообилен не только на трубе, но и
в быту. Он не умолкает и все что-то рассказывает: все какие-то забавные
истории, анекдоты, но главной темой проступает тема гастрономическая,
запомнилось, как он смачно повествовал о сосисках, сардельках и шпикачках,
отведанных им на гастролях в Праге. Наверное, и в Австрии с этим делом
недурно, раз уехал туда насовсем.

Спускаемся мы с ним в одном из антрактов, с нашего второго этажа по
лестнице на первый, направляясь в нужные нам сортиры. Он все твердит о своих
сосисках в томате и чешском пиве, а у меня уже голова от этого вспухла, но я
терплю - ведь общаемся редко. Навстречу нам по той же лестнице поднимаются
глухонемые, отчаянно жестикулируя. Вот мы поравнялись и один из них, как мне
показалось, стал пытаться у меня что-то спросить, зачем-то похлопывая по моим
брюкам на уровне карманов и указывая другой рукой куда-то на окна, громко
мыча и гримасничая. Во мне, естественно, взыграла жалость к больному, но,
несмотря на это, я так и не понял что он хотел узнать, и мы разошлись.
Сосисочно-колбасная тема не иссякла и в туалете и я с нескрываемой
надеждой, украдкой, чтобы не обидеть рассказчика, посматривая на часы - когда
же кончится этот утомительный перерыв, мы начнем играть и красноречие нашей
"Шехерезады" вновь сублимируется в звуки, что менее болезненно. Ура,
тягостный антракт закончился, мы снова на сцене и джаз зазвучал вновь! Из
медного раструба, отдохнувшего исполнителя с еще большей интенсивностью
хлынули потоки, рулады и пассажи, казалось воплощающие в звуках все те же
мясопродукты, хотя, на самом деле, мы играли всего лишь обычный блюз. Но вот
наконец-то, наша "тысяча и одна ночь" завершилась последним альтерированным
аккордом и мы, получив скромный гонорар, распрощавшись, направились по домам.
Поднимаясь к себе на этаж, я полез за ключами, которые, по обыкновению,
находились в кармане брюк и там их не обнаружил. Я думаю, многим знакомо то
паническое чувство нелепой безысходности, когда сталкиваешься с подобным.
Мозг начинает лихорадочно работать, память скачет с одного на другое, но
логическое объяснение так и не приходит: ведь пьян не был и выронить их я
никак не мог, потому что стойку на бровях не делал, на руках не ходил, и,
вообще, я не склонен к акробатике. Тогда почему?
Но постойте, постойте... Эврика, эврика, эврика!! Вот она причина
странного похлопывания глухонемого по моим штанам и отвлекающие жесты его
руки в сторону окон. Все сразу получает свое объяснение, все встает на свои
места!
Глухонемой оказался виртуозом-карманником. Мои, находившиеся в кожаной
упряжке, ключи, он, при прощупывании, принял за кошелек и блистательно
завладел им. Моя же, набитая колбасными рассказами, голова была так
затуманена, что я ничего не почувствовал. Конечно, домой я попал - на
счастье, было кому открыть дверь, но проблема возникла: иди теперь делай
дубликаты. На следующий день я пришел к "Ивушке" засветло и стал осматривать
окрестные кусты, надеясь, что раздосадованный неудачей, вор в гневе просто
выбросил их, выйдя из кафе. Но, увы, поиски мои оказались напрасными.
Естественно, что лица вора-инвалида я не запомнил ("шехерезада" своими
сосисками не позволяла ничего замечать вокруг), да и все глухонемые особо
выразительными лицами и отличались. Если кому в голову пришла смелая мысль о
сговоре нашего говорливого трубача с бессловесным воришкой, то отбросьте ее
как совершенно несуразную. Такое по части Агаты Кристи, с ее изощренными
фантазиями, у нас просто стечение обстоятельств, хотя и весьма неприятное. Я
ведь с тем трубачом после случившегося больше не виделся, да и до того, не
скажу, что часто встречались, потому так и запомнилась эта, отмеченная таким
происшествием, встреча. Ну, да Бог с ним! Не скрою, что иногда и я сам себе
казался "глухонемым", но это уже другая история...
В советские времена по электричкам и поездам дальнего следования
расхаживали, конечно, с попустительства входивших в "долю" проводников некие
глухонемые коробейники, предлагавшие скучающим пассажирам свой, небогатый
ассортиментом, товар (церковные календари да игральные карты с порнушкой).
Помню, что всегда или весьма часто они получали отказ - в те,
высоконравственные времена, такие покупки были небезопасны.
Я же чувствовал себя таким неудачливым коробейником, когда обращался к
своим ученикам с нескромными вопросами, типа: слушал или смотрел ли ты
такую-то передачу о джазе, ходил ли на такой-то джазовый концерт, купил ли
такие-то джазовые ноты или пластинки, появившиеся в магазине?
На все подобные вопросы я всегда получал в ответ категорическое "нет"! А,
ведь, все эти концерты, передачи и издания, прежде всего, предназначались
молодежи, а не для поколения тех, кто про это давно и так все знал. Вот и
казался я сам себе в такие минуты глухонемым торговцем, предлагающим
сомнительным товар. Ну, да ладно - закроем наглухо эту тему...
А далее, случилось в те времена в "Ивушке" и еще одно трогательное
событие, своеобразная "тайная вечеря".

Стали наведываться на Родину, благодаря перестройке, бывшие советские
граждане, музыканты, ряд лет назад, эмигрировавшие в Америку или Израиль.
Самым первым и смелым из них оказался басист Лева Забежинский, по иронии
судьбы, вынужденный зарабатывать там себе на хлеб игрой на ненавистной ему
здесь балалайке. Но что поделаешь, коль в Туле нет недостатка в своих
самоварах! А еще раньше, когда о возвращении и думать было нельзя, пришло
оттуда всех насторожившее известие, что уехавший одним из первых, Эдик
Утешев, бывший здесь яростным приверженцем би-бопа, вдруг заиграл там
невыносимый им здесь фри-джаз, затем попросил выслать ему баян, а в конце
"программы" и вовсе, с музыкой завязал и подался в школу раввинов(?!). Ну что
поделаешь, если в чужой монастырь со своим уставом не ходят... Смелая первая
ласточка, Лева Забежинский, приехал навестить своего престарелого отца,
жившего в Подмосковье, но сам поселился в гостинице "Украина" (тогда еще с
этими приездами было строго - прямо к отцу нельзя было). Смелый Лева боялся -
а вдруг повяжут, но советская власть уже напоминала "Утомленное солнце" из
одноименного танго и была неспособна на такое, хотя в хамстве ей,
по-прежнему, отказать было трудно. Лева жаловался, что проживание в
престижной гостинице влетало в валютную "копеечку", хотя сервис, как обычно,
был ненавязчив. Как-то рано утром его, "интуриста", нежившегося на
долгожданной Родине в постели, разбудил решительный телефонный звонок и
трубка бесцеремонным голосом заявила: - К вам сейчас придут трубы чинить,
вставайте!
Разумеется, без всяких там "простите" или "извините". Вот она
неискоренимая родная сермяга: трубы чинить да сортиры прочищать! Простим же,
в очередной раз, нашу, всегда не вовремя любящую что-то починять, Родину и
вернемся к ранее обещанной "тайной вечере". Вслед за проложившим путь в СССР
"лоцманом" Левой, осмелели и другие. Прошел слух, что едет сам Валерий
Пономарев, единственный из бывших советских джазменов, вписавший свое,
труднопроизносимое англо-язычным людом, имя в историю мирового джаза.
"Вестники джаза" Арта Блэйки это вам не какой-нибудь "Каданс", "Арсенал" или
"Аллегро" - туда кого попало не возьмут. Там было нужно не безрезультатно
искать "новое", а добротно играть "старое", что еще в молодости понял наш
сообразительный земляк! И вот слух о приезде подтвердился и, более того, была
даже намечена дата первой встречи с ограниченным кругом наиболее близких
друзей и знакомых, а местом встречи была выбрана наша "Ивушка".
Договорено было с администрацией кафе (вернее, оплачено), что помещение
резервируется на всю ночь на спец-обслуживание (популярный советский термин)
после окончания основной работы. Все стали собираться заранее, все были
какими-то радостно, но настороженно возбужденными, все боялись происков все
еще могучего КГБ -возьмут и прикроют, а то и повяжут всех. Но у дряхлеющей
советской власти уже одна слабеющая рука не ведала, что делает другая
слабеющая рука, да и, вообще, эти, в прошлом, шаловливые ручонки теперь
судорожно тряслись от нагрянувшей, словно болезнь Паpкинсона, перестройки.
И вот он, наш заморский гость, на пороге! Всматриваюсь: изменился мало за
долгие годы пребывания в стране "развитого капитализма", фигурою окреп и
уплотнился, поседел (теперь характеристика "рыжий пес" ему не подходит -
рассказ "Откуда берутся прозвища"), по-прежнему нос, позволивший ему
прикинуться евреем, занимает значительную часть лица. Кстати, о лице, вернее
о цвете: сразу у меня перед глазами возник, недавно виденный по "видео", Бади
Рич, которого Володя Васильков хотел вертеть с помощью одной очень интимной
части своего тела (рассказ "КМ"-квинтет"), со своим молодежным оркестром
незадолго до смерти.
Цвет лица у обоих, у легендарного барабанщика и нашего земляка-трубача
какой-то зеленовато-серый, землистый. "Тяжко добывается хлеб там на чужбине",
- подумалось мне. "Хотя, возможно, что такой цвет от частого соприкосновения
с "зеленью баксов", - тут же и успокоил я себя. Однако, несмотря на
болезненный цвет лица, наш герой крепок, бодр и весел. Не пьет и не курит -
как выяснилось за праздничным столом и, как говорили с восхищением некоторые,
поднимается он к себе на 30-й этаж, не пользуясь принципиально лифтом.
Вернемся же к столу: гостей, несмотря на "тайность", собралось предостаточно
- пришлось просить дополнительные стулья. Естественно, по русской традиции -
многие принесли с собой... О нет, не музыкальные инструменты, а водку,
конечно! Пришли те, кто давным-давно играл с Пономаревым в "Молодежном" кафе:
Вадим Сакун со своими приятелями - физиками, носителями обязательного спирта,
басист Андрей Егоров, долгие, не джазовые, годы игравший в народном оркестре
Зыкиной на огромной, треугольной бас-балалайке (вот и в Америку для этого,
чтоб играть на балалайке, не пришлось эмигрировать). Валерий принципиально
трубу не захватил. Но, что называется, "соловья (вернее, многочисленных
гостей - "соловьев") баснями не кормят" и, уже солидно выпившие, друзья и
знакомые, вдоволь наслушавшись рассказов гостя и вспомнив все, что сумело
вспомниться, стали настоятельно просить маэстро поиграть. Чья-то, совсем
неплохая труба оказалась случайно под рукой, как пресловутый "рояль в
кустах".

Артблэйковец долго и упорно сопротивлялся, ссылаясь то на то, то на
другое, но, в конце концов (происходящее напоминало свадьбу с криками
"горько") ему пришлось-таки "целоваться" с предложенной "невестой".
Музыканты, особенно духовики, понимают, что игра на чужом инструменте - дело
рискованное, но, сытые от выпивки и закуски и голодные до джаза,
соловьи-гости были неумолимы! валерий сдался и направился к сцене.
Аккомпанировать ему вызвались бывшие коллеги, которые к тому времени уже
изрядно наклюкались и подошли к своим инструментам весьма сомнительной
походкой, долго тему выбирать не пришлось: начали с блюза в Фа-мажоре, а
закончили - "Олео" в Си-бемоле. Но и двух пьес было достаточно, чтобы понять,
что за прошедшие годы русский "гадкий утенок" превратился в прекрасного
заокеанского "лебедя". Если, живя в России, Парамон (прозвище тех лет)
постоянно комплексовал, будучи самоучкой: часто киксовал, высокие ноты не
брались, с листа не читал и т.д., то сейчас перед нами был законченный
профессионал высокого класса. "Киксов" не было и в помине, "верха" прекрасно
извлекались, а свои импровизации он строчил как из пулемета - без сучка и
задоринки. "Вот что делает Америка с людьми!", - казалось ахнули восхищенные
слушатели.
Пьяные аккомпаниаторы постоянно путались в гармониях и сбивались с доли,
доказывая этим, что в России, где еще не прижилась конкуренция, сойдет и так
играть. Все были потрясены "нездешним" высоким уровнем игры - у нас даже
легендарный Товмасян имел исполнительские проблемы (ограниченный диапазон,
например). Говорили, что наш покоритель Нового Света, отдает всего себя тому,
чтобы поддерживать такую замечательную форму и быть во всеготовности
постоянно, чем вызывает уважение к себе американских коллег. Поэтому
немудрено, что цвет лица такой - приходится вкалывать на всю катушку, чтобы
быть "на плаву". Жалко, жалко мне стало своего бывшего партнера по ансамблю -
не сладко ему приходится. То ли дело у нас - благодать! Никакую такую форму
поддерживать ни перед кем и не надо, посему и поставим в нашем затянувшемся
рассказе точку.
28 ноября - 4 декабря 1999 г.
68. ДЖАЗОВЫЙ КУЛИБИН
Не могу сказать, что имею склонность к каким-либо изобретательствам или
рационализаторству, но и мне в юности пришлось слегка соприкоснуться с этой
темой. Так, поначалу, играя на семиструнном гитаре, помимо классических пьес
пальцами, я пытался изображать на ней и то у что я тогда считал джазом.
Вскоре до меня дошло известие, что джаз играет лишь на 6-ти струнной гитаре,
у которой, якобы, и настройка другая, более удобная для "джазовых" аккордов,
по которым я с ума сходил. Эти самые аккорды я, правда, уже знал на ф-но и
переносил их на гитару (7-ми струнную), ища их на грифе. В магазинах тогда
эти "шестиструнки" не продавались, по-видимому считалось, что они являются
носителями буржуазной культуры, чуждой добропорядочному советскому человеку.
Считалось, что "цыганочку" и "блатягу" играй (для этого семиструнка с
"русским" строем), а джаз - ни, ни (на шестиструнке с "испанским" строем). Но
очень хотелось играть джаз и именно на интригующей, с меньшим количеством
струн, гитаре. Неужели и вправду "джазовые аккорды" на ней играть легче?
О том, как настраивать по-новому, я вскоре от кого-то узнал. Осталось
теперь уменьшить количество струн, что я и сделал, оторвав нижнюю, басовую.
Поначалу осваивать эту "гитару для джаза" было очень затруднительно -пальцы
привыкли к иным расположениям, но вскоре я, все же, освоился.
Сознаюсь, что заметного улучшения своей "джазовости" от смены инструмента
я не почувствовал - возможно, что череда усовершенствований моей бывшей
семиструнки еще не окончилась. Следующим шагом стала наклейка белых
пластмассовых пластинок на лады, что, прежде всего, украшало инструмент.
Такие "красивые" гитары, с белыми полосками на ладах, я видел на редких
фотоснимках, в кино изредка и на концертах заезжих артистов.
Далее последовало превращение моей акустической гитары в электро с помощью
нехитрого пьезоэлемента, крепившегося на деку, и домашней радиолы в качестве
усилителя и динамика. Я был тогда очень счастлив тем, что проявил такое
инженерно-конструкторское проворство ("голь на выдумки хитра"), но мое
"электро-гитарствование" постепенно сошло на нет, когда я увлекся контрабасом
и поступил в музыкальное училище на соответствующее отделение. Свою, много
испытавшую, гитару я за копейки продал на местной барахолке. Этим эпизодом,
пожалуй, и исчерпывается мое участие в усовершенствовании музыкальных
инструментов.
Ряд лет спустя, уже в Москве, я столкнулся с более энергичными
проявлениями в этой области, общаясь с авторитетнейшим джазменом Германом
Лукьяновым. У последнего, поначалу, была неискоренимая идея-фикс сделать
такую трубу, чтобы на ней можно было одинаково легко играть во всех, даже
обильных ключевыми знаками, тональностях. Как известно, камнем преткновения
для трубачей было обыгрывание гармонии в средней части популярной темы
"Чероки", где происходит отклонение в Си-мажор и, в связи с этим, наступает
"ломка пальцев". Так вот, чтобы избежать этой неминуемой "ломки", хитрый
Герман придумал специальную выдвижную крону (наподобие кварт вентиля у
бас-тромбона для извлечения самых "низов"), которая, по желанию исполнителя,
превращала хмурый и неприступным "Си" - в безоблачно-чистый и вседоступный
"До-мажор"! С тех пор коварный Герман стал на "джемах" предлагать играть
известные темы не в общепринятых, удобных тональностях, а в разных
"пальцеломких", наподобие ранее упомянутого "Си", наслаждаясь мучениями
коллег. Ему же, с его "хитрым клапаном", никакое обилие диезов или бемолей
было нипочем!

Следующим увлечением маэстро было вытачивание и усовершенствование
мундштуков (конечно, не курительных, а трубных - Герман никогда не курил),
чем он увлеченно занимался на досуге. Для этой цели был куплен миниатюрный
токарный станок и квартира на улице Казакова постепенно, конечно с
попустительства терпеливой супруги, стала превращаться в филиал завода "Серп
и молот", расположенного в том же районе. Изготовленные нашим "Кулибиным"
мундштуки позволяли без особых усилий извлекать из трубы супервысокие звуки,
что, как и Эверест альпинистов, манило к себе трубачей. Уже за эти два
полезных деяния потомки должны быть благодарны нашему герою! И еще одним
проектом увлекался Герман много лет. Речь идет о создании некой оригинальной
ударной установки. Сам он, в свое время, весьма прилично играл на барабанах,
и когда узнал, что на барабанах заиграл я, стал со мной советоваться, как
лучше и удобней соединить в одной установке обычные барабаны и тарелки с
африканскими и кубинскими (конго и бонги). Африканские барабаны, весьма
экзотические и кубинские - экзотические менее, были ему когда-то и кем-то
подарены. Герман, возможно, чтобы не расширять свой ансамбль (не раздувать
штат) решил соединить все "ударное хозяйство" воедино и отдать в руки одного
исполнителя - все равно, ведь, лежит дома без дела и пылится. Помню, что
никого из барабанщиков (он советовался не только со мной) эта безумная затея
не увлекла, и меня - тоже.
Наш же генератор идей так распалился, что ночи не спал, все обдумывая как
привести свой дерзкий план в исполнение. Бывало, что в 6 утра раздавался
телефонный звонок и, измученный бессонницей, знакомый, сиплый тенорок начинал
свой "кулибинский монолог". Были звонки и более щадящие: в семь, восемь или
девять часов утра, когда я или с зубной щеткой во рту, или с намыленной для
бритья щекой, или же в одной туфле или штанине, поспешно надетых, стоял в
неудобной позе, с зажатой плечом трубкой, по полчаса выслушивая поток все
новых и новых идей и предложений. "Тяжко быть приятелем изобретателя", -
думал я в те утренние часы. Но вот прошло время и наш "Кулибин" своего
добился: сейчас мы в его концертах можем наблюдать и слышать некоего ударного
монстра и это при отсутствии в ансамбле давно уже ненавидимого руководителем
контрабаса, к тому же.
Бедный барабанщик играет на этой псевдо-установке всеми членами или
частями своего тела: например, руками по тарелкам, а палка - в зубах. Играет
ли лбом или носом? Вполне возможно. Да что это я все описываю - ведь такое
описанию не поддается. Идите на концерт и сами все послушайте!
10-12 декабря 1999 г.
69. ГОРЕСТИ МУЗЫКАНТСКИЕ
Как научиться исполнять музыкальное произведение без ошибок? Казалось бы,
странно задавать себе и другим такой вопрос, имея за плечами 30-ти летний
музыкантский стаж. А все же! Проблема эта стоит не только перед начинающими,
но и перед уже маститыми исполнителями. В чем же дело? В чем причина
бесконечных ошибок и исполнительских неточностей.
Говорят, что и у академистов такое бывает, но история звукозаписи почти не
оставила нам таких примеров. Хотя, вспоминаю, сам слышал не так давно по
радио архивную запись оркестра известнейшего в прошлом дирижера Голованова,
исполнявшего "Болеро" Равеля, где в знаменитом "верхолазном" соло тромбона,
исполнителя вдруг "повело" и он очень заметно "пустил петуха". Понятно,
почему это вновь не переписали, а так и оставили - тогда и такое исполнение
считалось подвигом (в конце 40-ых в Советской стране на тромбоне так высоко
не играли). Говорят, что и гиганты русского пианизма, такие, как Гилельс и
Рихтер тоже, бывало, играли "по соседям". Но не одни пианисты да тромбонисты
грешны: о трубачах и валторнистах уж и говорить не приходится. Даже струнники
небезгрешны! Своими ушами слышал по радио весьма неточное интонирование у
такого корифея, как Леонид Коган в хрестоматийном скрипичном концерте
Мендельсона (правда, запись по трансляции с концерта -и ничего поправить было
нельзя). Но у "классиков" это даже и не считается крамолой (мастеру все
прощается), для них главное - прочтение произведения, так называемая,
интерпретация.
У нас, джазменов, этого понятия "прочтение" пока, можно сказать, не
существует, так как джаз еще не сравнялся с классикой по глубине, хотя своей,
с годами обретенной, излишнем переусложненностью, уже оттолкнул от себя массу
слушателей. Но начнем все по порядку. Преподавая долгие годы в "джазовой
студии" и Училищах и работая там с ансамблями, я пришел к простому, но
неутешительному выводу, что из слабых, неопытных и плохо владеющих своими
инструментами музыкантов, хороший ансамбль не создашь, сколько не репетируй.

Максимум, что возможно - это разучить написанную аранжировку темы и сыграть
ее более-менее аккуратно, а дальше, где наступает свобода творчества (идут
импровизации) - уж как Бог на душу положит! Все недостатки тут сразу налицо.
Но и тему-то, чаще всего, не удается толком сыграть (!). Притом, чрезмерное
репетирование идет только во вред: произведение так и не доводится "до
кондиции", а лишь "забалтывается". Поэтому настоящие мастера репетируют мало
(!). Как правило, в "фирменных" записях мы не находим огрехов, хотя и у них
"там" эта проблема существует. Известно мнение пианиста Хореса Сильвера о
игравшем в его составе трубаче Блю Митчеле: "в концертах он играет блестяще,
но на записях становится неузнаваемо плох - так волнуется!".
То, что на многих запись в студии действует нервно-паралитическим образом,
известно давно. Посему, не все могут и записываться. Знаем пример, когда на
записи с Колтрейном в пьесе "Гигантские шаги" очень известный пианист весьма
заметно "кашпыряет", но здесь причина понятна - уж больно непривычна
гармоническая схема.
Понятна и объяснима неудовлетворенность мастеров своей игрой. Легендарный
Паркер в гневе разбивал свой саксофон об стену, Сонни Роллинс никогда не
слушает своих записей - собственная игра не нравится, гордый Майлс Дэвис с
его часто "неберущимися " нотами из-за этого впадал в бесконечные депрессии и
прибегал к помощи наркотиков. Никогда настоящий мастер не бывает удовлетворен
собой, публика же не замечает каких-то, известных лишь самому исполнителю,
неточностей и ошибок, и восторженно принимает его. Поэтому случается -
маэстро хвалят, а у того печальное лицо и он, в ответ на похвалы, выказывает
недовольство собой. В таких случаях недоумевающий почитатель считает, что
артист просто кокетничает или набивает себе цену - мол, все это ерунда и я
еще и не так могу!
Но оставим в покое мастеров и вернемся к более заурядным исполнителям и
вспомним несколько одиозных случаев. Выступал я в известные времена со своим
джаз-рок ансамблем в ФИАНе (Физико-инженерный институт Академии Наук, где
тогда часто проводились джазовые концерты). Играем пьесу одну за другой и я,
говоря название очередной, даю счет: раз, два, три, четыре - как положено.
Пошелестев найденными нотами, музыканты дружно заиграли, явив миру ужасную
какофонию, сквозь которую мои уши уловили мотивы двух разных пьес, в данный
момент играемых одновременно. Так случилось, что одна половина ансамбля
заиграла одно, а другая половина - другое (как потом выяснилось - не
расслышали названия). Положение глупейшее: уже и среди догадливой публики
начались злорадные хихиканья. Тогда я почему-то обиделся на весь мир и не
"адекватно" покинув сцену, просто направился домой, благо, что композиция
была финальной, бросив, в сердцах молодым коллегам:
- Сами кашу заварили, сами и расхлебывайте!
Чем дело кончилось не помню, но все остались целы и невредимы: наверное,
вслед за мной разбегались по одному - ну, прямо, как в "Прощальной" симфонии
Гайдна, только обошлись без гаснущих свечей.
Здесь снова уместно вернуться к мастерам и вспомнить концерт в резиденции
американского посла, в "Спасо-хаусе", где звезды первой величины Чик Кориа и
Гарри Бертон давали свои единственный концерт. Начав композицию, мастера
вдруг остановились, извинились и начали сначала - ну, прямо, как на экзамене
в детской музыкальной школе. Что уж говорить про нас, когда и с ними такое
случается!
Еще пример: на концерте оркестра Тэда Джонса и Мэла Льюиса в концертном
зале "Россия" тоже случился конфуз, замеченный, конечно, только музыкантами -
дирижер и трубач Тэд дал темп весьма непростой пьесы на пять четвертей -
ударник Мэл вступил поперек. Правда, по ходу дела все исправилось - все-таки
люди опытные... Потом дошла молва, что выдающийся музыкант Тэд Джонс терпеть
не мог своего коммерческого директора и, по совместительству, барабанщика
Мэла Льюиса и называл его "говном" (свидетельство Николая Громина,
работавшего в знаменитом оркестре, когда тот перебрался в Европу).
Еще одно свидетельство присутствовавшего на концерте в Голландии,
Александра Ростоцкого, о том, как на сцене в момент исполнения пьесы возник
конфликт между Тони Вильямсом (барабан) и басистом Бастером Вильямсом
(однофамильцы). А суть в том, что вступивший первым бас взял темп быстрее,
чем надо было. Вступивший за ним барабанщик, взял темп принципиально
медленнее. Ни один, ни другой не уступали и эта игра "в раскосец"
продолжалась до окончания композиции. В антракте коллеги продолжили спор с
помощью слов и жестов. Победил Тони Вильямс аргументом: - Это моя композиция
и я знаю, какой нужен темп! Вот такие "закидоны" случаются у мировых звезд. У
нас все проще - с топорами друг за другом бегают (см. более ранние рассказы).

Теперь еще примеры, но из родной повседневности. Раньше я чаще играл со
студентами и им, как бы по статусу, положено ошибаться - еще, ведь, опыта не
хватает. Потом я стал играть с коллегами-педагогами, которым по рангу было
положено учить этих студентов не ошибаться. Но картина, увы, стала
повторяться "один в один": те же невнимательность и неаккуратность. Только
теперь причинами этих недугов стали алкоголь, зубная или головная боль (опять
алкоголь) или вообще неизвестно что. Стараясь создать коллегам для игры более
комфортные 'условия (а вдруг поможет?), пришлось прибегнуть к некой хитрости
- я стал писать оркестровые партии не просто однотонными чернилами, а
разукрашивал в них специальные пометки (цифры, репризы, "фонари" и "сеньо")
цветными фломастерами. Мне казалось, что даже умственно-отсталому школьнику
(дауну или дебилу) будет понятно: переходить от синего кружочка к синему, от
красной цифры - к красной, от зеленой закорючки - к зеленой и т.д. Но,
несмотря на то, что я изводил на писание партий кучу фломастеров и ноты стали
напоминать полотна Кандинского, результат оказался нулевым. Как путали
"вольты", так и путают, как переходили с "фонарей" не туда, куда надо, так и
переходят, и никакие мои "художества" не помогли - лишь последовал упрек:
- От твоих нот в глазах рябит!
Отчаянье! Я плюнул на эти живописные ухищрения и снова пишу обычной,
одноцветной авторучкой - и не стало от этого хуже: как ошибались, так и
продолжают... Один мой давний коллега, многоопытный музыкант, переигравший во
всех известных оркестрах и ансамблях, во избежание выше перечисленных ошибок
и, будучи человеком педантичным и аккуратным во всех отношениях, стал в своих
партиях делать словесные пометки: что за чем идет и куда. Так случилось, что
перед очередным концертом коллега вдруг попросил ему расширить соло и
позволить сыграть лишний "квадрат''.
Я, следуя своей ново-буддийской концепции "потворствования пороку с целью
его искоренения", любезно ему это позволил.
Теперь одна, но существенная деталь: перед его соло полагалась общая,
написанная вставка, которую музыканты всегда играли по нотам. Мой
друг-коллега на репетиции сделал соответствующие пометки в своей партии (о
расширении соло) и мы спокойно разошлись до концерта.
На концерте наш любитель импровизации заиграл свое соло на фоне этой
самой, им проигнорированной, вставки, а должен был, как помним, после нее.
Среди исполнителей паника - сразу и не поняли, что произошло, а наш солист
прет себе напролом. Вставка комкается, не доигрывается и все вынуждены
следовать за решительным, но допустившим ошибку, солистом. Форма пьесы летит
кувырком! Отыграв свое длинное и, не ставшее от этого лучше, соло, наш
импровизатор вдруг начинает играть вставку, ту, которой полагалось быть перед
соло, и опять в ансамбле переполох - все бросаются в вдогонку за солистом
играть вставку и опять творится черт знает что. Далее партнеры настороженно
ждут, куда еще понесет нашего лихого импровизатора. На мой нескромный вопрос,
заданный после концерта: - Почему ты проигнорировал вставку? - последовал
резонный ответ: - А у меня так в нотах отмечено!
- Но ведь я то писал по иному, это уж ты там сам себе что-то не то
понаписал, - возражаю я.
- Ах да, я не там указал себе соло, - вынужден признаться коллега,
мучительно вглядываясь в свои собственные пометки.
Вот такие "перлы" наблюдались из концерта в концерт, на протяжении
многолетней моей деятельности на этом поприще. Обязательно в чем-то кто-то и
где-то "нагадит"! Не скрою, что и сам небезгрешен: тоже случается.
Благо - публика у нас щадящая и все принимает за "чистую монету" и не
всегда способна отличить зерна от плевел. Вот на этом ее, публики,
добродушном всепрощении держится и даже развивается наш многострадальный
российский (бывший советский) джаз!
13-16 декабря 1999 г.
70. "ДЖАЗОВЫЕ" КОШЕЛЬКИ И ОТСУТСТВИЕ ТЕНИ
Не подумайте, что речь здесь пойдет о богатствах. Отнюдь! Все гораздо
прозаичней, хотя кошельки имели место. Первый кошелек появился на горизонте
еще в далекие шестидесятые. А дело было так.
Работал вместе со мной в оркестре "слепых, глухо-немых и горбатых"
музыкант Леня Журов, игравший на саксофоне и кларнете. И вот Леня, узнав, что
в оркестр "лохматого" (Ю. В. Силантьев) объявлен конкурс на замещение
вакантной должности саксофониста, решил испытать судьбу. Ведь статус оркестра
"лохматого" был гораздо выше (Всесоюзное Радио), чем какой-то там оркестр
"горбатых" из несолидного Москонцерта. На конкурсе полагалось сыграть
обязательную программу: исполнение классического произведения, читка нот с
листа и, наконец, исполнение эстрадно-джазовой пьесы, так как оркестр, хоть и
считался "большой гитарой" для аккомпанемента советскому песняку, все же
одним своим боком касался чего-то, похожего на джаз.

Вот Леня и попросил меня написать для него, специально для конкурса,
джазовую пьесу. Притом, для баритона-саксофона - там требовался именно
баритонист (у нас в оркестре он играл на теноре). Ввиду того, что Леня,
будучи человеком старательным и целенаправленным, хорошо подготовился к
конкурсу, сыграл всю программу удачно, то был принят в желанный коллектив,
где и трудится по сей день (уже свыше 30-ти лет). Меня же он отблагодарил
весьма оригинальным способом: подарил дорогой кожаные кошелек (правда,
пустой!), сказав при этом: - Пусть он всегда у тебя будет переполненным! К
сожалению, пожелание коллеги так никогда и не сбылось, а ценный кошелек, в
силу своей бесполезности, постепенно был утерян... В дальнейшем мне за
подобные услуги еще не раз дарили сделанные из хорошей кожи кошельки и
портмоне, которые, как и первенец, тоже никогда не наполнялись по причине
моей "заколдованности" - об этом я писал ранее - от зарабатывания денег.
Наконец, видя из года в год, что на меня только зря переводят дорогие
подарки, коллеги стали просить им оказывать услуги уже только за "спасибо",
которое тоже, как известно, на хлеб не намажешь.
Запомнилась эпопея по трудоустройству, игравшего со мной в квартете в 90-е
годы, саксофониста-кларнетиста. Сначала он решил поступать в только что
созданный оркестр п/у В. Кадерского и, сказав, что там "назревает" очень
хорошая группа саксофонов, попросил меня написать для этого оркестра
аранжировки, насыщенные саксофонными "хорусами", в коих мой друг мог бы
блеснуть своим мастерством. Я послушно исполнил поручение, так как обещано
было даже, в случае успеха, работу оплатить (!). Коллега в желанный оркестр
поступил, "хорусы" были им с блеском исполнены, но, буквально, через пару
недель он повздорил с руководителем и коллектив покинул. Естественно, что мой
труд не только не был оплачен, но и партитуры ко мне уже никогда не
вернулись. Понятие "неустойка" как-то в советской стране не приживалось и в
подобных случаях я себя всегда успокаивал: ну, что же поделать - напишу
новое, хотя подобная утрата достаточно тяжела. Но, ведь, жизнь-то
продолжается и силы еще есть! Даже немного смыслящий в аранжировке понимает,
что такое написание саксофонного "хоруса", когда все пять играют аккордами
выписанную импровизацию, каков этот труд! Проще написать полную аранжировку
для всего оркестра, чем один "хорус", но продолжим наше правдивое
повествование.
Следующим капризом моего неуживчивого приятеля стало его намерение
поступить в оркестр Радио, тот самый, куда в свое время я помог поступить,
ранее означенному, Лене Журову. Теперь его (оркестр) возглавлял уже не
"лохматый" Юрий Васильевич, а аккуратно подстриженный, седеющий, Мурад
Магамедович, в молодости заявивший о себе, как талантливый композитор
джазовой ориентации, но с годами утративший эти свои достоинства. Опять
потребовались пьесы с упором на группу саксофонов (и "хорусы"), которую снова
хотел идти "укреплять" мой непоседа-коллега, "грозя", что мою работу, уж на
сей-то раз, обязательно оплатят - все-таки оркестр, не какой-нибудь, а -
Радио! Надо ли пояснять догадливому читателю, что все повторилось один в
один, как и в выше описанном случае: ссора с руководителем - уход, партитуры
назад уже не получить - на Радио просто так не придешь (у входа - менты), а
договориться насчет пропуска почти безнадежно. Но почему я же еще и должен
сам ходить, просить и унижаться - ведь, я работу выполнил?! Но, вовлекший
меня в эти истории искуситель-друг, как и "первый прокуратор Иудеи, Понтий
Пилат", всегда только "умывал руки". Я ему, по простоте душевной, все прощал,
в надежде, что вот, наконец-то, должно случиться попадание в "десятку".
А мой неугомонный приятель все никак не мог успокоиться: на сей раз он
решил трудоустроить свою супругу-скрипачку во вновь образовавшийся струнный
оркестр. Понятное дело, что он меня снова попросил что-то написать. На сей
раз некий мини-концерт на темы Гершвина (оркестр должен был сочетать классику
с джазом) для скрипки-соло и струнных. Я, по своему обыкновению, увлекся
новой для меня работой и с удовольствием выполнил ее в кратчайший срок, тем
более, что была организована встреча с дирижером, который говорил о богатых
спонсорах и радужных перспективах. Партитуру, и весьма не маленькую, я отдал,
партии переписали, солистка все выучила и вскоре дошел слух, что произведение
встретили "на ура"...
Дальше - все как положено: спонсоры исчезли, перспективы вслед за ними
испарились, оркестр распался, дирижер скрылся в неизвестном направлении, а
партитура, как говорят татары, "ек", что, в переводе на украинский, значит
"нема"! На какой язык ни переведи - выходит одно и тоже: я, как всегда,
остался ни с чем. Правда, в качестве скромной компенсации, супруги подарили
мне двух волнистых попугаев в клетке, хотя ни о какой своей склонности к
орнитологии я им никогда не намекал. Бедных же птичек вскоре съела моя, не
пишущая партитур, но всегда писующая на них (если не там положишь) кошка. За
что же ей такая награда? Экая несправедливость, скажу я вам!

Надо заметить, что с партитурами после отдавания их в оркестры всегда
происходили всякие пакости, начиная с оркестра Горбатых и кончая всеми
последующими. Каждый оркестр, куда бы я ни отдавал свои пьесы, становился
"могильником" моих партитур. Много листов партитурной бумаги было "закопано"
и в оркестр Лундстрема и в оркестр Людвиковского (о последнем я уже писал
ранее в рассказах). Хотя, припоминаю, что были и исключения: иногда каким-то
окольным путем рукопись ко мне возвращалась, но в виде лохмотьев или
порванных и заляпанных листов...
И, наконец, последний красноречивый эпизод. Один мой знакомый музыкант
работал тогда на радио, но в оркестре александра михайлова (был такой 70-80-е
годы). случилось сие в период, расцвета джаз-рока и знакомый мне передал: -
Михайлов просит тебя что-то написать для его оркестра. Я, естественно, как
засидевшаяся невеста, видящая в каждом первом встречном романтического
принца, тут же воспылал надеждой (а, вдруг, сыграют?) и бурно принялся за
работу. Вскоре состоялась и личная встреча - знакомство с милым и
обходительным дирижером и вручение мной ему партитуры, а дальше - тишина...
Надо здесь еще, попутно, заметить, что при каждой такой встрече с дирижерами,
у меня, на уровне подсознания, возникала сцена из романа Булгакова:
обращенный в вампира-наводчика администратор варьете Варенуха, приходит ночью
к финдиректору Римскому и последний, к своему ужасу, замечает, что гость не
отбрасывает тени. Так и у меня в беседах с дирижерами: слышу их ласковые речи
и обещания, но вижу, что "тени" их фигуры не отбрасывают, посему все их слова
- вранье! Теперь о том, чем закончилась последняя история. Как поведал мне
мой друг музыкант, дирижер, разбирая с оркестром мою партитуру, столкнулся с
какой-то трудностью (переменный размер, кажется), на этом споткнулся и, чтобы
не позориться перед оркестром, подальше отложил мое творение. Надо ли
пояснять, что и этот оркестр стал "могильником"? Правда, было некоторое
"лирическое" продолжение.
Оказался я, как-то, на спектакле в Большом театре, что бывает чрезвычайно
редко (в тот вечер давали Вагнера). Сижу в партере, ожидая начала. Вдруг
вижу, что сбоку в мою сторону, наступая на ноги уютно расположившихся
зрителей, пробирается припозднившийся гражданин (очевидно, на свободное место
рядом со мной). Ба! Узнаю в гражданине нашего дирижера и заранее смущаюсь.
Это надо же - Сатана подстроил такую нелепую встречу! О чем говорить-то с
ним? - в отчаянии подумал я, - спрашивать, почему не сыграли мою пьесу? Мне
захотелось немедленно покинуть зал, но плюхнувшийся в соседнее кресло и
предварительно наступивший мне на ногу, дирижер, так до конца спектакля ни
разу и не посмотрел в мою сторону, давая понять, что со мной не знаком. Я с
радостью, как избавление от тягостного общения, принял условия, предложенной
находчивым дирижером "игры", но все же мысленно изумился: - Вот это
самообладание!
Люди с такой стойкостью и выдержкой идут или в разведчики или в дирижеры!
Между прочим, в антракте, когда над нашими головами вспыхнула знаменитая
люстра, статная фигура теперь уже "не знакомого" мне маэстро тени отбросить
не пожелала (?!).
18-24 декабря 1999 г.
71. ТРИ ВАРИАНТА ОДНОГО АНЕКДОТА
Вариант первый.
Плывут навстречу друг другу аквариумные рыбки. Одна спрашивает: - Ты
веришь в Бога?
- Нет, - отвечает другая.
- А кто же тогда нам корм бросает?! - продолжает первая.
Вариант второй.
Встречаются в подъезде два жильца. Один другого спрашивает: - Ты веришь в
Бога?
- Нет, - отвечает сосед.
- А кто же тогда у нас в подъезде перегоревшие лампочки меняет?! -
вопрошает первый.
Вариант третий.
Встречаются на репетиции два музыканта. Один другого и спрашивает: - Ты
веришь в Бога?
- Нет, - отвечает приятель.
- А КТО же тогда для нашего оркестра, по-твоему, аранжировки пишет?!
25 декабря 1999 г. - 4 января 2000 г.
"КАФКА" СТАВШАЯ БЫЛЬЮ.
Зашел я как-то в книжный магазин и спрашиваю у продавца: - Есть ли у вас
"Кафка"?
Понадобился он мне тогда зачем-то. Любезный продавец, окинув взором
Мороза-воеводы "владенья свои", указал мне на одну из полок. Я, следуя
указующему персту, и сам увидел книгу, на обложке которой красовалось:
"Кавка...".

"Но, почему через "В"? - подумал я и, подойдя поближе, увидел, что
остальная часть названия закрыта книгой, стоящей рядом. Убрав препятствие, я
прочитал: "Кавказские Минеральные Воды" /путеводитель/.
"Какой эрудированный продавец, - изумился я, - Он, и вправду, сделал
"Кафку" былью!"
4 января 2000 г.
72. ЖЕНЩИНЫ В ДЖАЗЕ ИЛИ ЧТО ТАКОЕ "ПОЛИМЕТРИЯ"
Так много можно об этом сказать, что и не знаю с чего начать... Но начать
все же придется и начну с моего преподавания на эстрадном отделе
Электростальского музучилища.
Эстрадным тот отдел именовался, чтобы не раздражать могучую тогда еще
партию грубым для нежного партийного уха словом "джаз". Так вот, и потянулись
на этот, не вполне нравственно здоровый отдел, не только юноши, но и девушки
да с каждым годом все больше и больше. Что их туда влекло - понятно: набившая
у всех оскомину классика уже не могла удовлетворить растущие потребности
молодежи, а джаз или то, что под этим подразумевалось, манил своей
таинственной новизной.
И вот, стали играть девы на всем, что ранее было лишь уделом добрых
молодцев. Тут тебе и бас-гитара с барабанами и все виды саксофонов, включая и
огромный баритон, и трубы с тромбонами и, черт знает что...
Саксофонисток теперь - пруд пруди, а пианисток, играющих джаз, и тем более
- тьма тьмущая!
Но надо заметить, что по части освоения импровизации и свинга слабый пол,
поначалу, весьма уступал сильному. Лишь околоджазовое поведение осваивалось
легко и быстро.
Многие девицы, окончив училище по классике, поступали вновь, но уже на
"джаз". Возможно, от скуки - ведь армия им, в отличие от парней, не грозила -
учись себе хоть до старости. Не у всех получалось стать джазменками, но
курить, пить и вести себя раскованно - это удавалось большинству.
И вот, когда очередная пылкая натура поступила в мой класс, я, прежде
всего, просил ее пригласить для беседы маму. Маме я объяснял, чем чревато для
дочери такое ее необдуманное решение: джазу она не научится (это и мужику
нелегко), но овладеет дурными привычками, научится пить, курить и, вообще,
пойдет по рукам и дорогам... Напуганная моими здравыми доводами мамаша
немедленно изымала легкомысленную дочурку из этого джазового "притона",
избавляя меня тем самым от напрасной траты времени и сил.
Но встречались и очень настырные особы, которым и родители были нипочем.
Одна из таких сказала мне: - Возьмите меня в свой класс! Я такая упорная, что
с вас не слезу (?!). Признаюсь, что я испугался подобной участи и не взял и,
надеюсь, правильно сделал.
Часто таким настойчивым особам и самим надоедало биться головой об стену,
изучая этот неприступный, неодолимый и, проще говоря, противный джаз и они,
разумно спохватившись, покидали "поле боя". Но были и особенно упорные среди
тех, что из категории "не слезу"! Одна из таких занималась у меня в джазовой
студии. Как-то я очень раскритиковал эту свою ученицу за ее игру да так, что
даже сам потом стал сожалеть (вдруг возьмет и сделает что-нибудь с собой:
например, как в анекдоте - возьмет да "назло бабушке и отморозит себе уши").
Тем более, что на дворе мороз...
А на следующий день в кафе "Времена года" была назначена встреча по
подготовке предстоящего очередного джазового фестиваля и руководители
ансамблей, желающих принять участие, были приглашены оргкомитетом для
предварительной беседы. Пошел и я. По своему обыкновению, я приперся гораздо
раньше и теперь, как внеплановый самолет кружил вокруг "аэропорта", сжигая
топливо во избежание взрыва. Как я уже говорил, была зима и стужа вскоре меня
заставила "приземлиться" с еще не до конца опустошенными баками, все же на
четверть раньше означенного времени и "взрыв" произошел! Мне очень не
хотелось придти первым, но опасения оказались напрасными - раскритикованная
ученица, вовсе и не собиравшаяся отмораживать себе что либо, уже сидела в
тепле уютного кафе, горя желанием принять участие в предстоящем джазовом
ристалище. Эта неожиданная встреча была для меня подобно взрыву. "Какая
наглость", играть еще не научилась, а уже лезет на фестиваль"! - продолжали
внутри меня взрываться остатки неизрасходованного на морозе "топлива". Но,
вспомнив советскую классику "эту песню не задушишь - не убьешь", я быстро
успокоился: пример надо брать с таких непотопляемых людей, а не возмущаться!
В дальнейшем эта ученица удивляла меня телефонными звонками спозаранку.
Мне, еще непонимающему что к чему, бодрый голос сообщал: - Юрь Иваныч, а у
меня свинг появился!
Я, естественно, радовался столь желанному, но редкому "гостю". Правда,
случалось и наоборот:
- Юрь Иваныч, у меня свинг опять пропал, - извещала печальная трубка.

Что можно посоветовать в подобном случае? Хотелось сказать: - Держите его,
этот свинг, за руки, за ноги, за все что попало - не дайте ему снова
"убежать"!
Ну, да ладно! Закончим выяснять отношения с этим капризным свингом,
который, "то потухнет, то погаснет" - ну, просто, сил никаких больше нет... и
двинемся дальше.
Бывало в моей педагогической практике, что из-за некоторых учениц мне
приходилось увольняться с работы, расписываясь этим в своем полном бессилии,
несмотря на огромный стаж. Но прежде, чем мы коснемся этой щекотливой темы,
хочу заметить, что когда я сталкивался в работе с ученицей или учеником с
полной безнадежностью в освоении джаза, то применял своеобразный "ход конем"
- переключал учащегося на занятие ему более посильное (сочинительство или
аранжировка), что всегда имело положительные последствия. Теперь вернемся к
обещанным увольнениям.
Привела как-то по весне ко мне в класс очередная мамаша свою талантливую
дочку. Чадо заканчивает училище по академическому фортепиано и жаждет снова
поступить, но, как сами понимаете, на "джаз" да, к тому же, она еще и
сочиняет.
"О, удача! - радостно подумал я, - Раз сочиняет, то это выход из
положения". Я попросил абитуриентку поиграть мне свои опусы, что она, после
положенного в таких случаях, небольшого препирательства и сделала. Сочинения
оказались достаточно узнаваемыми "сколками" с тех произведений, которые
входили в пианистический репертуар "композиторши". Как бы, пересказ уже
известного всему миру, но своими, и не лучшими, словами.
Но сам факт, что это было записано на ноты и в немалом объеме,
характеризовал "авторшу" с самой, что ни на есть, положительной стороны
(аккуратность, старательность и прочее...). Девушка произвела на меня и на
комиссию самое благоприятное впечатление - не часто юные композиторши нас
балуют своим вниманием - и была принята беспрепятственно на эстрадный отдел.
Но в качестве дополнительного условия, я дал ей задание на лето: попросил
выполнить три моих пожелания. Первое: сходить на консультацию в московские
ВУЗы (Консерваторию и Гнесинку) и, показав "настоящим" композиторам свои
сочинения, сообщить мне потом мнение "знатоков". Второе: за лето попытаться
более осовременить свой стиль, являвший собой подражание венским классикам,
ознакомившись, например, с Прокофьевым и написать что-то, подражая ему. Было
и какое-то третье пожелание, в духе первых двух - сейчас не помню... И вот
встретились мы с будущей ученицей уже в конце октября, после традиционного
"колхоза" - насильственного вывоза студентов на уборку овощей - я и
спрашиваю: - Ну как, выполнили мои пожелания?
- Нет, не успела! - ответила отдохнувшая в подмосковных полях
"композиторша" бодрым голосом.
Это неуважительное отношение к советам будущего педагога, не скрою, больно
меня обидело.
"Если такое начало, так что же будет потом? - подумал в ужасе я, - Нет,
мне таких учениц не надо!"
Это было последней каплей. Я написал заявление и 13-ти летняя моя эпопея с
катанием в электричках закончилась, наконец. Спасибо случаю, пославшему мне
эту последнюю "каплю", т.к. я, в силу своей нерешительности и инертности,
всегда нуждался в подобном "пинке".
Другой случай произошел уже совсем недавно. Жена моего коллеги, открыв
частный колледж и создав в нем привлекательные для педагогов материальные
условия, пригласила меня преподавать в нем. Правда, ряд лет тому назад она,
при первом нашем знакомстве, как только ее муж представил нас друг другу,
незамедлительно перейдя на "ты", заметила: - Юр, а что это у тебя плащ-то
такой засаленный? (!) (Ну, прямо как в рассказе "Басни Крылова": "... Ах, это
тот самый Маркин, который нам в ВИО-66 какую-то х... ню принес?")
Тогда я не нашелся, что ответить, понимая, что в грязном ходить не хорошо,
но все же, подобная некорректность редко сближает людей. Я бы так не
"ляпнул"!
Так вот, позабыв о былой обиде, поступил к обидчице на работу. Поддался
искушению (приличная оплата), а Дьявол тут как тут... Естественно среди
учеников оказалось немало девиц, одной из которых я и задал выучить
гармоническую схему темы "Как высоко луна". По прошествии месяца выясняется,
что тема так и осталась невыученной. Если бы я преподавал какой-нибудь
маразматической бабушке, тогда было бы понятно, но, для юной девушки с ясными
мозгами - не понятно совсем! Меня такой подход к учебе опять оскорбил, да и
засаленный плащ никак не хотел забываться... Так что "погорел" я и на этот
раз, принеся себя в жертву: уступил доводам разума (оплата!), когда дух мой
задремал. Именно поэтому пребывание мое в сем прелестном заведении оказалось
столь кратким.
Бывали за годы преподавания и другие забавные случаи... Одна девица,
занимаясь со мной импровизацией, все никак не могла выполнить ряд требовании
(определенным образом группировать ноты и писать не авторучкой, а карандашом,
чтобы удобнее было исправлять ошибки). Наша борьба длилась несколько месяцев,
пока противная сторона не покинула класс, удачно выйдя замуж и завязав
навсегда с теперь ей ненавистным, гадким джазом.

Другая же девица, будучи хорошей классической пианисткой, блестяще
выучивала джазовые пьесы по нотам, но в импровизации была полной
"безнадегой". Вскоре ей это дело надоело и она подалась в модную в то время
секту "Аум сенрике" и полностью растворилась в более привлекательном, чем
джаз, ученье!
Третья - так как дело с импровизацией не шло, стала сочинять в авангардной
манере. Я "потворствовал пороку", чтобы "дитя хоть чем-то тешилось - лишь бы
не плакало". Она же при этом пылко заявила, что отныне все свои опусы она
посвящает мне. Не скажу, что мне это было очень лестно слышать. Сразу же
возникала ассоциация! Ученик слесаря, к примеру, говорит мастеру: - Иван
Петрович, теперь я не только деревянные болванки, но и стружки и опилки,
вылетающие из под моего рубанка, буду посвящать Вам! Думаю, растроганный
учитель тут же послал бы в магазин "гонца" - ведь такое счастье! Я же за
бутылкой никого не послал, но призадумался...
Та же ученица "добила" меня и еще одним эпизодом, спросив как-то:
- Юрь Ваныч, а что такое "полиметрия"?
Наивно порадовавшись, - какая любознательная ученица! - стал я ей подробно
объяснять суть вопроса, пока случайно не посмотрел в ее сторону и не увидел
раздираемый в приступе дикой зевоты рот. Всем известно, что зевота - главный
показатель скуки! Отныне зевоту, возникающую в подобные моменты "откровений",
называю я "полиметрией"!
30 дек. 1999 г.
73. ДОБРАЯ АРМИЯ И ДЖАЗ
Безусловно, армия - дело нужное и, даже, необходимое в определенных
случаях. Вот и Глен Миллер был напрямую связан с армией! Но, как известно, в
армии бытуют все больше марши и гимны, нежели чистый джаз. Глен Миллер,
скажете вы, был связан с армией, поскольку была война, а если бы не война, то
еще и неизвестно, как было бы...
Во всяком случае, свобода в джазе плохо согласуется с армейской муштрой,
да и со вкусом у военных, мягко говоря, далеко не все в порядке.
Лично меня Господь миловал: я оказался негодным в мирное время, а в
военное - к нестроевой. Притом, я не способен был к тому, что называется
"косить". Просто обнаружилось устойчивое повышенное давление
(вегето-сосудистая дистония). Помню радостные возгласы ребят, лежавших вместе
со мной в госпитале: "Ура! У меня язва - не годен!" или "О, какое счастье -
грыжа!" и т.д. Почему-то народ не очень тянулся к начищенным до блеска
сапогам и аккуратнейшим образом заправленным койкам.
Хотя, конечно, за всех говорить не берусь. Многие, знаю, оставались на
сверхсрочную, чтобы не уезжать из Москвы или области в свою Тмутаракань!
Известны случаи, когда в тюрьме (правда, американской) люди научались от
безделья хорошо играть джаз (?!). Например, всемирно известный гитарист Джо
Пасс.
Про советскую тюрьму и армию такого сказать нельзя: ни в первой, ни во
второй никому бездельничать не давали. Но не будем заниматься критиканством,
а лучше вспомним что-либо положительное в данном вопросе.
Известно, что некоторые музыканты, первоначально проявившие себя в джазе,
заканчивали свою карьеру на армейских "подмостках". Так, известный в прошлом
Даниил Браславский, автор первого отечественного учебника по джазовой
аранжировке, завершал свою трудовую деятельность педагогом на кафедре военных
дирижеров при Московской консерватории.
Может быть, в этом и нет ничего плохого, потому что в нашей стране на
джаз, как на источник доходов, уповать было бесполезно. Если раньше Партия
стравливала джаз с роком и периодически запрещала одно или другое, то теперь
еще более безжалостная "попса" смела все напрочь! Новое поколение "творит"
нечто свое, что я бы назвал МУЗЫКАЛЬНОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ. Поэтому даже очень
хорошо, что не вся молодежь подалась в киллеры и рэкетиры в прямом смысле
этих слов, а занялась тем же самым на музыкальной ниве, в смысле -
переносном. Джаз, таким образом, из музыки "толстых" превратился в музыку
седеющих лысеющих и полнеющих граждан. Короче, стал музыкой не только
толстых, но и пожилых!
Но вернемся к нашей армии... Так вот, в неблагоприятное для серьезного
джаза время, доблестная "военная машина" вывозит в своем обширном кузове из
бескрайнего поля безденежья на широкую дорогу хоть какого-то заработка бедных
отечественных джазменов.
Когда грянула перестройка и все оказались не у дел, возник чудесным
образом в недрах пограничных войск небезызвестный Ка-Ге-Бэнд, собравший под
свои зеленые погоны многих известных джазменов. Странно и нелепо было видеть
в военной форме Александра Пищикова, Виктора Гусейнова или Владимира
Василькова. Но, как говорится, голод не тетка! Не скрою, что меня тоже звали
туда, но я, в силу своей болезненной щепетильности, ограничился лишь
написанием для них нескольких аранжировок, и "они", хоть и "со скрипом", но
заплатили. Вот тогда впервые я почувствовал эту армейскую "щедрость и
доброту". В дальнейшем мне еще пару раз случилось соприкоснуться с нашей
доблестной, о чем я и хочу поведать ниже.

Позвонил мне как-то знакомый тромбонист, игравший у меня еще в "Шагах.."
(он тогда был "куском", т.е. сверхсрочником, а ныне - солист оркестра
Минобороны и играет на личном инструменте Глена Миллера, подаренном ему на
гастролях в США) и сказал, что в Минобороне возжелали завести у себя
джаз-оркестр (биг-бэнд) к предстоящему международному конкурсу оркестров
памяти Глена Миллера, ставшему ныне традиционным.
- Не захотел ли бы ты принять участие в этом деле в качестве аранжировщика
и репетитора? - спросил меня приятель.
Я в то время, как и поныне, за копейки преподавал в училище и, хоть и
вспомнил о вездесущем дьяволе и его искушениях, все же согласился и поехал на
переговоры.
Конечно, создать биг-бэнд не получилось, потому что в рядах защитников
Родины джазменов было раз-два и обчелся, и никакая гауптвахта не могла
сделать из "лабухов" духового оркестра свингующих мастеров джаза. К тому же,
все "мастера" уже были разобраны другими оркестрами (Погранвойска, МВД и
пр.), а для переманивания достаточных средств не находилось - армия, хоть и
бывает добра, но, в основном, прижимиста. посему я, видя подобную
"безнадегу", предложил главному дирижеру-начальнику создать не биг-бэнд, а
симфоджаз, вернее, эстрадно-симфонический оркестр, где на "медные"
инструменты нагрузки поменьше, да и струнная группа скроет своей плотной
звучностью все возможные огрехи. Начальник послушался моего совета и
пригласил струнников в существующий и поныне симфоджаз Минобороны, выступил
на том конкурсе весьма успешно. Я же продолжал больше года (возможно, в
благодарность за хороший совет) числиться на этой "синекуре", что в моей
практике было весьма не типичным: ничего не делать и получать, хоть и
скромную, но регулярную "зряплату". Притом, мне звонили по телефону: -
Соизвольте придти и получить.
Было даже как-то неловко мне - обычно бывало все наоборот: работаешь,
пишешь, но не получаешь... Но "недолго музыка играла" - началась Чеченская
война и добрая, но экономная армия отлучила меня от этой
"скатерти-самобранки". Но, тем не менее, образ армии в моем сознании
переменился с плохого на хороший и я стал именовать ее с тех пор - "добрая
армия".
Был и еще один пример этой "доброты", о чем - ниже.
Тоже позвонил знакомый музыкант, на сей раз саксофонист, который уйдя от
безденежного Лундстрема, ныне работал в щедром Кремлевском оркестре.
Звонивший сообщил, что для их оркестра (правда, чисто духового) нужно
написать фантазию на русские народные темы. Я, по своему обыкновению,
встретил эту информацию настороженно и тут же вспомнил о кознях искусителя,
но, трезво поразмыслив согласился встретиться, заинтригованный тем, что дело
будет происходить в одной из башен Кремля (!).
И вот теплым и солнечным летним утром мы встречаемся с приятелем у оной
башни и, получив заранее выписанные в Бюро пропусков разрешения, проходим в
Кремль. Далее, миновав охрану, по узкой каменной лестнице поднимаемся на эту
самую толстенную стену. Я восторгаюсь - ведь не каждый простой советский
смертный может сквозь бойницу любоваться видами столицы. Затем мы через
боковую кованую дверь входим в башню. Поначалу меня охватывает священный
трепет: когда-то здесь обитали стрельцы Ивана Грозного!
Вот она, история - вокруг и под ногами!! Попав во внутрь, я малость
успокоился, увидев на одной из дверей знакомую, почти, что родную, надпись
"Мужской туалет". Явно, что это уже более поздний культурный слой - при
деспотичном царе, наверное, просто со стены делали... Оказавшись в этом
"очаге современной цивилизации", так диссонировавшим с древним окружением и,
обнаружив там привычные кучи ("братские могилы") и неспущенную воду, я
окончательно пришел в себя. Подумалось: обитают здесь ныне, судя по размерам
"братских могил", здоровяки не слабее иваногрозновских стрельцов (а то,
может, и покруче будут) да вот только нет на них царя - он бы такой
антисанитарии не допустил! Покинув туалет, вызвавший во мне такой яркий
ассоциативный ряд, мы по крутой лестнице продолжили наше восхождение.
Этажом выше моему взору открылась еще одна дверь с табличкой, но не
"женский туалет", как я наивно ожидал по логике вещей, а - "Студия
звукозаписи". Мой "экскурсовод" тут же сообщил, что студия сия оборудована
наиновейшей аппаратурой, но меня, испорченного тяжелым детством, более
волновал вопрос: - А где же тут милые дамы будут справлять свою нужду?
Неужели для них нет? Экая дискриминация!
Мои размышления о горькой участи представительниц слабого пола, если им
случайно придется оказаться в этой обители пола сильного, были прерваны
созерцанием еще одной таблички на очередной внушительной двери (тем временем
мы взобрались еще на этаж). Надпись строго извещала: "Главный дирижер -
полковник такой-то". Это и было конечной целью нашего карабканья по крутым,
времен царя-тирана, лестницам (нашим покоренным, несмотря на отсутствие
женского сортира, мини-Эверестом!).

"Неужели не могли лифтом обзавестись, если обзавелись такой шикарной
студией?" - укоризненно подумал я, запыхавшись, но тут же и успокоился,
вспомнив об оставшемся под нами наипрестижном мужском туалете, и ответил сам
себе: "Значит не могли!".
И вот, наконец, мы заходим в заветный кабинет "главного". Мой друг
представляет меня, и главный тут же излагает суть вопроса. Пока он говорит, я
поражаюсь наличием в этих палатах со стрельчатыми оконцами огромного
концертного рояля. Рояльчик-то "Стейнвей", а не какой-нибудь там "Блютнер".
"Ай, класс!" - мысленно воскликнул я, как восклицали за кулисами артисты
варьете, сраженные наповал невиданными доселе фокусами кота Бегемота.
"Как же такую махину перли-то сюда, да по этим узким лестницам?" -
продолжал я мысленно восклицать под монотонно-мурлыкающие объяснения
гостеприимного полковника. Вот такой необычно вместительной оказалась эта,
снаружи совсем небольшая башня. Просто какое-то четвертое измерение имело
здесь место, как и в "нехорошей квартире" у Булгакова!
Но хватит восторгов и вернемся к делу. Требовалось написать фантазию на
темы следующих песен: "Калинка-малинка", "Степь да степь кругом", "Светит
месяц" и еще нечто подобное. Набор, конечно, для джазмена весьма
"привлекательный" - тем более, что партитура должна была быть написана для
огромного духового оркестра, включающего в себя "кучи" флейт и кларнетов,
труб и корнетов, духовых теноров и баритонов (тех, что на демонстрациях и
похоронах) и еще - аж две тубы (!!!). Вот такой размах.
Признаюсь, что никогда не писал на подобный состав и даже слегка испугался
- получится ли? Но главное - писать для духового оркестра я считал делом
недостойным. Еще более мерзким, конечно, было бы писание для оркестра русских
народных инструментов с баянами, домрами и балалайками (так называемые,
"пузочесы" - от движения рук исполнителей вдоль живота - вверх, вниз), но
Господь, к счастью, чашу сию пронес мимо меня.
Подобный грандиозный опус должен был, по замыслу заказчика, исполняться
сводным оркестром по случаю вывода российских войск из Германии. Через
некоторое время, скрепя сердце и наступив на горло собственной "джазовой
песне", я данное мне "боевое" задание выполнил и успешно разгреб эти "кучи"
инструментов, насытив их обилием нот. Дирижеру фантазия, которую я
демонстрировал на том самом "Стейнвее", понравилась, но исполнена так и не
была (не сумели к сроку разучить), хотя труд мой был относительно щедро
оплачен и я еще более укрепился в своем мнении о доброте нашей армии,
приходящей на выручку в трудную финансовую минуту!
Закончим же мы наше повествование весьма веселым случаем тоже, хоть и
косвенно, связанным с Вооруженными Силами. Был в минувшие годы на Радио
помимо очень известного оркестра п/у Юрия Силантьева и менее известный - п/у
Бориса Карамышева. Последний оказался добрее ко мне и исполнил больше моих
пьес, нежели первый. Музыканты его оркестра - большие сплетники, как,
впрочем, и все другие музыканты - рассказали весьма трогательную историю о
своем дирижере. Когда-то он был дирижером военным, но был разжалован за
следующую провинность.
На каком-то ответственном концерте в присутствии всего армейского
начальства наш дирижер, стоя перед оркестром, так бурно взмахнул руками, что
у него из-за пазухи вылетели, как голуби у иллюзиониста, две, сверкнувшие в
лучах софитов интригующим водочным блеском, чекушки и покатились по сцене к
зрителям. Сами понимаете, какой позор, хотя, согласитесь, и очень забавно. На
этой веселой ноте и закончим наш рассказ о долгом "любовном романе" бедняги
джаза с "доброй" армией.
15-16 января 2000 г.
74. ДО ПЕРВЫХ ЛАНДЫШЕЙ!
В начале 90-х в Москве открылось много частных ресторанов, участились и
мафиозные "разборки", часто прямо в этих самых ресторанах, поэтому многие
джазовые музыканты понадеялись, что раз Москва превращается в гангстерское
Чикаго 30-х годов, то и звуковое оформление этих новых явлений должно быть
соответствующим, т.е. джазовым. Но, увы, в Чикаго-то Москва действительно
почти превратилась, а вот со звуковым оформлением дело, явно, не клеилось...
Пригласил меня в те годы знакомый барабанщик работать пианистом в одном из
вновь открывшихся ресторанов в Замоскворечье. Пригласивший заверил, что мы
будем там играть в основном только джаз, изредка выполняя приемлемые заказы
из зала, но "блатяги" опускаться не будем (никаких там "Мурок" и прочей
мерзости).
К своему стыду, а, возможно напротив, к гордости, должен признаться, что
вышеозначенный опус я играть так и не научился, да и никогда не стремился к
этому, в отличие от одного своего знакомого, ныне заслуженного артиста,
который не только не стыдился исполнения этого "шедевра", но и даже хвастался
этим. "Мне все равно, что играть: хоть "Мурку", хоть "Гигантские шаги"
Колтрейна - лишь бы деньги платили!" - говаривал мой знакомый. Он же
рассказал забавный случай из собственной практики, в бытность его работы в
злачном заведении "Карусель" на Тверской (по иронии судьбы, в помещении
бывшего очага джаза кафе "Молодежное"). Так вот, как рассказал мой знакомый:
подходит к нему в перерыве между пьесами местный "крутой", из бывших
спортсменов, и, демонстрируя высокую эрудированность, несвойственную
представителям этого социального слоя, просит: - Сыграй мне босса-нову в
исполнении Стэна Гетца (?!). Надеюсь, что любитель джаза, читающий эти
строки, сразу сообразил, о чем идет речь. Вспоминаются знаменитые альбомы
60-х годов: Аструд и Жоао Жильберто, Антонио Карлос Жобим и "примкнувший к
ним" американский саксофонист Стэн Гетц. Заказ, согласитесь, весьма приятный
- это вам не "Семь сорок"! Но как изобразить на рояле игру саксофониста (мой
знакомый играл на ф-но)? И пианист, исхитрившись - недаром потом присвоили
звание - исполнил просьбу авторитета (чего только ни сделаешь за хорошую
плату!).

Но вернемся к другому нашему знакомому, барабанщику, пригласившему меня
работать в ресторан в Замоскворечье. Оный, будучи хронически неисправимым
оптимистом, обещал, что никакой такой "лабуды" мы играть не будем, а лишь
легкий, доступный джаз (не Колтрейна же?) и, возможно, если что приличное
закажут, то исполним, как дань ресторанной работе - все-таки, это не
джаз-клуб! Друг добавил, что хозяин - чеченец, но "московского разлива",
говорит без акцента, молодой, очень культурный и сам любит джаз.
Я, обрадованный этой необъяснимой любовью представителя гордого народа к
музыке "толстых" (возможно, потому, что у них там есть селение Толстой-юрт?),
согласился работать, испытывая в тот период, как, впрочем, и в любой другой,
финансовые затруднения.
И вот я начал три раза в неделю вечерами ездить на эту работу и
возвращаться домой достаточно поздно. Хоть "точка" находилась недалеко от
метро "Полянка", а работа официально заканчивалась в 23. 00, я все равно
домой попадал не раньше полуночи. Все поначалу шло тихо и спокойно: мы играли
инструментальную программу в первом "заезде", а во втором и третьем к нам
присоединялась и певица, которая также пела джазовые "эвергрины". В последнем
антракте нас еще и бесплатно кормили и поили кофием - вот какой добрый и
щедрый был этот хозяин-чеченец. Чем не прекрасная работа? Играешь в свое
удовольствие джаз, да еще и ужинаешь "на шару"!
Но вот однажды, придя на работу и войдя в наш небольшой, уютный,
погруженный в интимный полумрак, зал, я заметил, что часть столов составлена
и превращена в один большой. Я, как человек на своем веку достаточно
наработавшийся в системе общепита, сразу смекнул, что нас сегодня ожидает
свадьба и бурное веселье. Так оно и случилось. Сдвинутые столы были уставлены
многочисленными напитками и закусками, гости и жених с невестой заняли свои
места, а мы начали играть, как обычно, свою джазово-просветительскую
программу.
Отыграли первое отделение, в продолжение которого гости почти что тихо
пили и закусывали. Во втором - со стороны составленных столов уже шла мощная
шумовая волна пьяных разговоров и возгласов, порой заглушавшая, несмотря на
наличие микрофона, голос нашей вокалистки. Было понятно, что наша музыка
"толстых" этой веселой компании совсем не интересна, а лишь является досадной
помехой, как, впрочем, и компания - нам!
И вот - третье, последнее, отделение нашего выступления. Только я
приготовился играть интродукцию к очередной пьесе, как вдруг ощутил на своем
плече чью-то тяжелую руку и, насыщенный винными парами, голос вымолвил над
ухом: - Отец, сыграй "Ландыши"!
Затем другая рука положила на клавиши смятый четвертак, а я и не заметил,
как "проситель" подкрался.
"Раз называет меня отцом, - подумал я, - значит в сыновья по возрасту
годится?" Передо мной стоял молодой человек, который, по моей оценке его
возраста, никак не мог и не должен был знать этой песенки, популярной в
далекие 60-е. Я был юношей, когда это въедливое творение Оскара Фельцмана
бушевало на огромных просторах первого в мире государства рабочих и крестьян,
заставляя петь "себя" как сталеваров, так и доярок! Подле меня же, в данный
момент, был представитель поколения не сыновей, а внуков.
"Откуда этот юнец знает подобную мерзость - его еще на свете не было? -
возмущался мой внутренний голос, - Неужели бабушка ему это пела в качестве
колыбельной?"
Но "Ландыши" оказались еще "цветочками", за которыми последовали и
"ягоды". Заказчики проложили тропу к нашей сцене. Из под нашего ансамблевого
"пера" стали вылетать один за другим и прочие нетленные образцы, обожаемых
неисправимым народом (напрасно трудились классики) мелодий. Тут вам и "Ямщик,
не гони лошадей!", "Замерзал ямщик" (дались им эти ямщики - чем таксисты-то
хуже?) и "Очи черные", и "Дорогой длинною", и "Гори, гори, моя звезда" и так
далее и тому подобное... Правда, до знаменитой "Мурки" дело так и не дошло -
ресторан закрывался, да и гости поиздержались, но заработали мы тогда, лишь к
часу ночи вернувшись домой, кучу денег, а бедный джаз был с позором изгнан со
сцены.
Но, как уже, надеюсь, усвоил читатель, я никогда не ставил себе цель -
зарабатывать деньги таким путем. Так что после этой незабвенной ночи, в ответ
на очередное, обманчиво-лестное приглашение работать в "джазовом" ресторане,
я, соглашаясь, предупреждал, что работаю до "первых ландышей", и время года
(весна) здесь совсем не при чем...
23-26 января 2000 г.
75. ВЕЛИКИЙ "ДЖЕМ" В "МЕДИКАХ" ИЛИ "НЕ ЗАПИВАЙТЕ БЕЛЯШИ ТАРХУНОМ!"
То был первый перестроечный джазовый фестиваль конца 80-х годов.
Белокаменная предвкушала невиданное буйство джаза и вот, наконец, свершилось!

Была поздняя весна или начало лета, было сухо, солнечно и тепло - погода
"благоприятствовала любви" к джазу. Такого обилия знаменитых имен никогда еще
не знала Земля Русская. Утром знаменательного дня я, как обычно, поехал на
свою работу далеко за город, в Тьму-Электросталь, чтобы оттуда прямиком, не
заходя домой, отправиться на концерт в Театр Эстрады. Занимался я в училище,
все время поглядывая на часы - не пора ли отваливать, мысленно соизмеряя
расписание электричек со временем начала концерта. Успокою читателя: билет у
меня был - достали предприимчивые друзья. Однако, решил я, все же, не
рисковать и "слинять" с работы пораньше, чтобы времени было с запасом (лучше
пешком прогуляюсь при такой хорошей погоде - что я и раньше, даже и в дурную
погоду, неоднократно практиковал).
Вышел из электрички не у Курского (конечная), а на "Серпе..." (не доезжая
одну), чтобы до Таганки прошвырнуться пешком и перекусить по дороге (возле
театра Любимова находилась менее известная, чем одиозный театр, но все же
вполне сносная пельменная). Тронулся я в путь навстречу робко начинавшим
клониться к закату лучам солнца. На моих часах было всего лишь начало пятого,
а концерт - в половине восьмого, так что времени предостаточно.
Сразу же возле "Заставы Ильича" мой наметанный, голодный взор приковала к
себе тетка, торговавшая чем-то печеным. С детства питая слабость к пирожкам,
я мгновенно подлетел к ней.
- Кому беляши свежие, горяченькие?! - орала баба в засаленном фартуке.
Справедливо считая беляши высшей ступенью народного кулинарного
творчества, я, дрожа от нетерпения, пристроился в хвост небольшой очереди и
стал с опаской наблюдать, как гора аппетитнейших и румяных кулинарных
шедевров таяла у меня на глазах по мере приближения к цели.
"Лишь бы хватило, лишь бы хватило", - причитал некто во мне слезливым
голосом...
Но томление было недолгим и вот уже он, заветный чан, вернее огромная
алюминиевая кастрюля с дымящимся товаром рядом со мной.
- Дайте мне штук шесть! - выпалил я, протягивая деньги. "Некто" во мне
неистово ликовал: "Ну наемся! Ну и наемся до отвала!!"
И поплелись мы с этим "некто" внутри, с пакетом беляшей в одной руке и с
пухлым портфелем в другой навстречу джазово-манящему, заходящему солнцу (я и
без компаса и карты знал, что искомый концертный зал находится именно в той
части огромного города. Сей зал был знаменит еще и тем, что в нем в 70-е годы
не состоялись, так долго ожидавшиеся, гастроли трио Питерсона). Но сейчас
иные времена - Партия ослабла - выступай, кто хочешь!
Что-то мы заговорились, а беляши остывают... "Окучив" все беляши, которые
действительно оказались отменно вкусными и свежими, жирными и горячими, этот
обжора "некто" воспылал теперь нестерпимой жаждой и закапризничал: "Хочу
пить, хочу пить и все тут - дальше идти не могу!"
Тем временем, я уже подходил к Таганке и, увидев блестевшие в заходящих
лучах стеклянные и полиэтиленовые емкости, решительно направился к ним.
Сменив свою страсть к алкоголю, в силу обстоятельств, на влечение к напиткам
безалкогольным, я решил утолить жажду своего "альтер-эго" литровой емкостью
вкуснейшего "Тархуна".
- Раз много съел, значит надо и много выпить! - рассудил я, держа в руках
объемистую бутыль зеленой жидкости. Падкий на все сомнительное и чрезмерное,
"некто" затаился в предвкушении...
Двигаясь дальше, в сторону высотки на Котельнической набережной по
достаточно крутой улице, спускавшейся вниз, к Москве-реке, я успешно "окучил"
и литр вкуснейшего сильно-газированного напитка. Я и "некто" во мне были сыты
и счастливы, о чем свидетельствовали приступы богатырской отрыжки, эхом
отдававшиеся от соседних домов. Значит, пищеварение идет как надо - теперь
лишь бы не опоздать на концерт, но... Вдруг в желудке и в кишках начались
какие-то "нештатные" ощущения: ворчание, бормотание и пр. Отрыжка
предательски прекратилась... "Не к добру", - с тревогой подумал я и стал
шарить глазами вокруг, ища укрытие. "Некто" во мне смущенно молчал.
"Лишь бы донести!" - мелькнуло в голове, и я с надеждой бросился к
ближайшим кустам.
Растительность оказалась достаточно высокой, да и прохожие вблизи, на
счастье, не гуляли. Бешено сдирая брюки, не взирая на упрямую молнию,
присаживаюсь - портфель побоку. И "процесс пошел": "брызги шампанского", как
из откупоренной бутылки.
"А еще уважаемый педагог", - скажет строгий читатель, - да и в одном из
рассказов смеялся над другом Мишей, который частенько любил присаживаться
возле железнодорожных платформ. Надеюсь,, все же, что читатель не будет так
уж строг и простит меня за сей неизбежный натурализм (с кем не случалось?
Вспомните!).
Мораль: никогда не запивайте жирные, горячие беляши холодным,
сильно-газированным "Тархуном", да и "Фантой" или "Пепси-колой" тоже не
советую! Прислушайтесь к совету жертвы эксперимента.

Нотные рукописи и черновики, всегда в обилии находящиеся в моем портфеле,
помогли соблюсти все нормы санитарии и я, временно облегчившись, тронулся
навстречу заходящему солнцу и все более восходящей надежде услышать
первоклассный джаз. Но всем понятно, что случившееся со мной коварно
рецидивами (а вдруг прямо в зале приспичит?!). И вот я, уже больше думая о
"бисах" своего взбесившегося желудка, а не о вызовах на бис заморских звезд,
поравнялся с кинотеатром "Повторного фильма", отворачивая голову от
вызывающего ассоциации названия (лишь бы мой трагикомический "фильм" не
повторился!). Тем временем, внутренний озорник "некто", втянувший меня в это
безобразие с закуской и запивкой, совсем затих и ничем себя не выдавал.
А я уже доковылял до центра, идя вдоль Яузы и Москвы-реки. Примерно в
районе Третьяковки, что была за мостом, я почувствовал второй неумолимый
позыв. "О, счастье! - вспомнил я, - Тут же недалеко Гнесинское училище на
Ордынке, в которое я не раз захаживал для бесполезных бесед о поступлении на
работу. Вот оно спасенье! Бегом через мост туда!! Лишь бы донести, лишь бы
удержать!!!"
Великодушный Бог желудка продолжает покровительствовать мне: швейцара нет
на месте - не надо объяснять кто такой, да зачем... Мигом в подвал! Вот он,
милый, желанный сортир!! Свободен!!! Вхожу - задвижка сломана. Одной рукой
придерживая дверь, другой - сломив сопротивление упрямых брюк, взбираюсь
"орлом", стараюсь громче кашлять, чихать и сморкаться, чтобы как-то
замаскировать мощность ожидаемого "выхлопа".
А кругом бродят любопытные до подобных пакостей студенты. Солидный
дядечка, известный музыкант и вдруг, извините, обосрался - чем не повод для
веселья, да еще если узнают, что это сам... Кстати, немного успокаивает то,
что я с высоты своего "орлиного парения" замечаю там внизу, в грешном унитазе
традиционно могучую кучу с неспущенной водой, наблюдавшуюся мной и в более
ранние, не столь экстренные, посещения этого учебного заведения, что и
отражено мною в одном из рассказов. Наличие подобного, вполне опознаваемого
объекта (это вам не НЛО какое-нибудь!) успокаивает и радует душу - все мы
люди, все человеки - и не важно студент ты или профессор!
Милые сердцу черновики и рукописи и здесь мне служат надежными санитарами
и, оправившись, временно счастливый да и никем не замеченный, я выбегаю на
улицу (швейцара по-прежнему нет - возможно и запил человек?). Но у входа
неожиданно попадаю в дружеские, но излишне цепкие объятия старого знакомого
Брандта, но не Вилли и не канцлера ФРГ, а гитариста, преподающего здесь.
- Когда придешь к нам работать? - задает извечный вопрос не тот Брандт.
- Да вот приходил узнать, - выкручиваюсь я.
Так что, один свидетель все-таки назревал, но я его ловко "отшил"! Впереди
конечная цель - "Театр эстрады" (а вот если бы был "Театр джаза" - может и
свершится такое когда-нибудь!). Время в запасе есть и я, пройдя в полном
спокойствии последний отрезок пути, оказываюсь на набережной перед театром.
Народу тьма, как и положено, и "есть ли лишний билетик" витает в воздухе. Я
гордо прохожу сквозь усиленные ряды контролеров, ловя на себе завистливые
взгляды неудачников из толпы, и попадаю в "кипящий котел" многочисленных
друзей и знакомых.
Охи, вздохи, сожаления, восторги и, наконец, - третий звонок!
Террорист-живот не подает никаких неприятных сигналов, затих и провокатор
"некто", посему я усаживаюсь в свое кресло в партере и джазовый марафон
начинается.
Наконец-то живьем вижу и слышу самого Фредди Хаббарда, который блестяще
начав выступление своего квартета, на второй пьесе, обидевшись на
"зафонивший" микрофон (звукооператоры были поляки - про наших уж и говорить
не приходится!), прервал концерт и демонстративно покинул сцену. Ну звезда,
наверное, может себе такое позволить...
Кстати, в зале на том концерте присутствовала и другая "трубная" звезда,
но классическая - Тимофей Докшицер! Так вот, когда у второй звезды спросили
ее мнение о первой, то оная ответила, сокрушенно покачивая головой: - Это не
игра, а какой-то ужас - ни одной живой ноты!!! Вывод: то, что у академистов
считается верхом достоинства (подражание мелкой скрипичной вибрации) для
джазмена криминал, в свою очередь, "подъезды" к нотам и частое глиссандо в
джазе у академистов считается дикой фальшью и непотребством. Что же касается
импровизации, то ее академисты просто на дух не переносят и считают
музыкальным хулиганством. Но оставим этот никчемный спор и вернемся в зал.
На сцене сменяли друг друга знаменитость за знаменитостью: тут и
крепко-рослый чернокожий "пират" с кольцом в ухе (но не Ухов - он хоть и
"пират", но критик и белый) Чико Фримэн, тут легендарный смуглый басист
Бастер Вильямс и много, много других, чьи имена уже были на слуху, но
носителей их мы еще и в глаза не видели. Правда, в общем потоке "меда" была и
досадная ложка "дегтя", представленная, очевидно, с целью показать Западу
очередную "кузькину мать" - сумасбродный дуэт Манукяна с Чижиком. Обложенный
со всех сторон электронными клавишами, наш гордость-пианист демонстрировал
все известные ему и нам, грешным, стили джаза, нанизывая их один за другим,
как на шашлычный шампур, на конвульсивное голошение нашего доморощенного "Рэя
Чарльза". "Шашлык", похоже, удался, так как "дуэлянты" были приглашены для
записи диска в Америку, но сенсации не случилось и покорители Нового Света
вернулись вскоре в свой Свет Старый, хотя что-то и заработав. Между прочим,
до начала концерта я успел зайти в гости к одному из "дуэлянтов", Чижику,
который в то время уже обзавелся квартирой в этом самом, в прошлом
пользовавшимся дурной славой, "доме на набережной", где и помещался "Театр
эстрады". А получилось так: проходил я мимо подъезда, из которого вышел
владелец квартиры и, увидев старого знакомого, затащил к себе. Квартирочка
надо сказать, что надо, огромная, генеральская - у Лени губа не дура, да и
средства уже были - ведь не даром он лучший советский официально признанный
джазовый пианист! Комнат не счесть, цветы в кадках и огромный концертный
рояль, а рядом синтезатор с компьютером.

- Сядь поиграй, - предложил радушный хозяин.
Естественно, я воспользовался такой возможностью (впервые прикоснуться к
синтезатору), забыв и о желудке и о концерте. Хозяин стал демонстрировать мне
возможности сего "чуда света": играешь на клавишах, а на экране монитора,
пожалте бриться, возникают ноты того, что ты сыграл, притом со всеми
малейшими шероховатостями и неточностями - машину не обманешь! Чем не чудо!
Хозяин доволен произведенным на гостя впечатлением, но увы, я должен покинуть
сию "лавку чудес" - стрелки часов неумолимы.
Вернемся в зрительный зал! Вот уже под бурные аплодисменты первое
отделение и завершилось. Великодушно дав прослушать половину концерта, мой
желудок резонно и настойчиво заявил о себе в антракте. Не теряя ни минуты, я
устремился на поиски нужного мне пристанища, которое нашел, будучи уже на
грани преждевременного "пуска". Захлопнув за собой дверь кабины (не поверите
- крючок имелся) и создав, насколько возможно громко, шумовое прикрытие с
помощью харканья, чиханья и кашля, я дал волю силам, рвавшимся наружу! И они
вырвались, качнув кабину, все здание и почву под ним с силой в несколько
баллов по шкале Рихтера (но не пианиста, хотя он своей игрой мог тоже
колебать - ой, ой!). Не верь вышесказанному, читатель, - ведь автор имеет
право на художественное преувеличение! Вернемся к нашим проблемам. "Некто" во
мне совсем затих и я, пользуясь этим, благополучно вернулся в зал на второе
отделение.
На сей раз сцену захватили энергичные черные ребята во главе с Брэндфордом
Марсалисом. Правда, публика больше знала и любила другого брата, Винтона, но
"утерлись" и тем, что Бог послал. Ребята долго и упорно "месили" современный
мейнстрим, вызывая все более и более нараставшие аплодисменты, то и дело
перераставшие в овации, чему мог бы даже позавидовать и сам Отец Народов.
Особенно всех умилил молодой, 18-ти летний басист, игравший на простом,
акустическом контрабасе в стоявший подле него микрофон, как в старый, 30-ти
летней давности, добрые времена. И представьте себе, он был вполне хорошо
слышен. Как выяснилось, передовая джазовая негритянская молодежь сейчас
следует лучшим образцам музыки 60-х годов и сознательно отказывается от
электроники. У нас же все наоборот (Чижик с Манукяном).
Но вот отзвучали неоднократные бисы, концерт закончился и народ повалил
через фойе дальше на набережную. Со всех сторон слышались восторженные охи и
вздохи. Вдруг над головами охальщиков пронесся легкий ветерок слуха: в ДК
"Медиков" будет ночной джэм! Все встрепенулись и направились по указанному
адресу, в надежде продлить столь редкое удовольствие. Устремился со всеми и
я, обрадованный затянувшимся антрактом своего желудка. Потянулся народ
полноводной рекой через Большой Каменный мост в сторону улицы, названной
именем исторического деятеля, "разбуженного декабристами", который после
этого, так больше и не сумев уснуть, развернул бурную "политическую
агитацию!, о чем нам, в свою очередь, поведал небезызвестный вождь миррового
пролетариата.
Но мы опять увлеклись: ну их всех в болото - и спящих, и разбуженных, ведь
нам-то с вами не до сна! Вот и знаменитый дом, где приютился на птичьих
правах, как бы, джаз-клуб. Огромнейшая толпа перед входом.
- Дай мне, дай мне! - слышится отовсюду, как в известном анекдоте о
покушении на Брежнева, когда желающих так много, что постоянно толкают под
руку, мешая прицелиться, а то и вовсе вырывают из рук "пистолет", т.е. лишний
пригласительный билет.
Но, наконец, страсти улеглись и счастливчики заполнили собою в помещении
все, что только можно было заполнить. Напрашивается избитая фраза "как сельди
в бочке", но, к сожалению, рыбам там было все же более просторно благодаря
рассолу. В нашем случае никакого рассола не было, а лишь табачный дым да
винный перегар.
И вот он, долгожданный, грянул! Мой коварный желудок вместе со зловредным
"некто", казалось, окончательно угомонились, подавленные теснотой и небывалым
зрелищем. "Терпите, - пригрозил я им на всякий случай, - не делать же в
штаны!"
А на маленькой сцене, тем временем (происходило сие на первом этаже) уже
начались джазовые "баталии". Верховодил процессом наш земляк-американец
Парамон, перетянувший "одеяло" концерта целиком на себя. Он, отказавшись от
услуг Баташова и Фейертага, сам вел концерт, обращаясь к присутствующим
по-английски и по-русски, называя собравшихся "ледями и гамильтонами"
(шутка!).
В исполнении звездного состава (Чико Фримэн, Джон Мур, Брэндфорд Марсалис
и в придачу к ним американский юный басист, дергавший струны "соболевского"
баса без микрофона, знаменитый черный барабанщик Джо Уветц и еще более
черный, как армейский сапог, пианист Мэлгро Миллер) исполнили ряд композиций
нашего рыжего соотечественника, который своей безупречной игрой на трубе
подчеркивал, что уважают его коллеги-негры не только за цвет волос и то, что
он русский. У меня же от музыки Пономарева осталось ощущение довольно-таки
странного коктейля - смесь нашего Исаака Дунаевского с ихним Бэнни Голсоном.

Солировали игроки невероятно долго, демонстрируя завидное мастерство и
выносливость.
Каждое соло, как отдельный концерт в концерте, и на каждом инструменте без
исключения - так называемый "нью-йоркский стиль", что приводило публику в
экстаз. Высокорослый Чико Фримэн и немаленький Брэндфорд походили своими
нескончаемыми виртуозными импровизациями на спортсменов-олимпийцев, бегущих
на длинную дистанцию, а порой - на не знающих устали жеребцов-скакунов.
Затесавшийся в их ряды наш лучший, но уже седой саксофонист, давно "сойдя с
дистанции", молча сидел на стуле, держа инструмент на коленях, подавленный
таким столь ненашенским напором. Пытавшийся "встрять" в поединок наш наиболее
бесстрашный пианист, чья фамилия в переводе на немецкий звучит "Шнеерсон",
был мгновенно уличен чутким на всякое "новаторство" Парамоном в "левых"
гармониях и с позором изгнан со сцены. Вечный спаситель (или спасатель)
советского джаза со своим альт-горном тоже не сумел перехватить инициативу
("современка" в тот вечер была посрамлена).
Когда "олимпийцы" отгремели свое получасовое "Олео", в результате чего
неозвученный микрофоном соболевский бас дал трещину по деке - такой силой
щипка обладал 18-летний черный басист, воцарилось некоторое затишье. Я вдруг,
забыв о своих недавних проблемах, с несвойственной мне решимостью занял
пустовавшее место у рояля и заиграл "Не шепчи" Бэнни Голсона, за что был
одарен одобрительным взглядом нашего "русского американца". Но, как известно,
никакой "мед" не обходится без своей "ложки дегтя", роль которой на сей раз
пытался исполнить бодро направившийся в мою сторону молодой гитарист из
Гнесинки. Об этом музыканте я уже знал, что он, желая на гитаре играть как
Кейт Джарретт, свихнулся на этой почве и в итоге разбил свой непокорный
инструмент об стену - сейчас же у него в руках сверкала новенькая,
"изготовленная к бою", гитара.
"На тебе - явился! Выздоровел что ли, но по виду не похоже", - мелькнуло у
меня в голове.
На его неуместный вопрос "можно ли мне с вами?" последовал мой
обескураживающий и безотказно действующий (как крестное знамение на нечистую
силу) ответ: - Пошел на хуй!
Возможно, при этом мое лицо, в результате дневных страданий, приобрело
такое страшное выражение, что безумного как ветром сдуло...
Не будем далее описывать продолжение этого Великого Джема - все имеет свою
вершину и спад: постепенно и "олимпийцы" устали и, раздав автографы, умотали
в свои гостиницы на покой. Последним уходил верзила Чико, покачиваясь то ли
от излишне выпитого, то ли от тяжести виснущих на нем по обоим сторонам
матери и дочери покойного бакинского пианиста, а в руках ведь еще тяжелый
тенор в футляре. Дамы, знать, не зря висели - дочь вскоре оказалась на Западе
и засверкала, выступая там в компании звезд, как исполнительница музыки
экзотического Востока.
Публика тоже устала не меньше и теперь, клюя носами, допивая и докуривая,
дожидалась открытия спасительного метро. Наконец, долгожданное "мужское"
время наступило (это, когда обе стрелки опущены вниз - полное отсутствие
эрекции, т.е. "пол-шестого" - начало работы Метрополитена). Как долго все вам
приходится объяснять, читатель! Короче, как только стрелки беспомощно
повисли, народ гурьбой и вывалил из душного, прокуренного клуба на улицу
"разбуженного декабристами" Герцена, туда, где "нас утро встречает
рассветом".
Поплелся и я в сторону площади, названной в честь какого-то восстания,
желая подышать свежим воздухом и дойти домой пешком, т.к. живу на Пресне.
Перейдя Садовое кольцо, решил я напиться газировки из заманчиво светившегося
автомата (соблазнило то, что аппарат почему-то работал в столь ранний час).
Испив водицы и икнув, я направился в сторону станции метро "Брикадная",
названой так в честь подруги Маяковского, Лили Брик (не верьте - шутка!).
Далее прошел мимо Зоопарка, но вот в районе улицы Малая Грузинская из
забытого мною желудка поступил гадкий сигнал: - Ищи кусты, а то не удержу!
Я бросился к ближайшим жидким зарослям (благо, что прохожих почти нет в
столь ранний час), уже привычно рванул брюки, присел и...
28. 01 - 02. 02. 2000 г.
76. ДЖАЗ ПО-РУССКИ И "БЕШЕНСТВО" ДЖАЗА
Самым уязвимым или больным местом в "истории болезни" советско-российского
джаза были, пожалуй, джаз-клубы и радио или телепередачи о джазе. Сколько раз
ни пытались эти клубы открывать и вещать в эфире о джазе в разные годы - все
приходило к неизбежному концу. А почему? Почему там, у "них" столь долго
держались на плаву и "Бердлэнд" и "Блю-нот" и "Вилич-вангард", а некоторые и
до сих пор не тонут. - Ну, это в Нью-Йорке, - возразите вы.

- Ну, а в Париже, в наши дни, - не соглашусь я, - функционируют десятки.
И, хоть и "там" они не могут приносить больших барышей, тем не менее, они не
закрываются. В чем же дело?
Раньше у нас, при "коммуняках" клубы те не могли выдерживать давление
общепита - нельзя было весь вечер сидеть, смакуя бесконечную чашечку кофе.
Давай чего-нибудь заказывай пожрать и выпить, чтобы заведение выполняло
финансовый план, или не занимай зря место и проваливай!
По этим прозаическим причинам приказали долго жить знаменитые московские
очаги джаза: "Аэлита" (срыта с лица земли), "Кафе Молодежное" (ныне -
"Карусель" - название само за себя говорит), "Печора" (сейчас попсовый вертеп
со стриптизом), кафе "Ритм" на Миуссах (исчезло), "Ивушка" на Новом Арбате
(неизвестно что) и т.д. "Синяя птица", правда, еще жива, но сильно
"закоптилась", превратившись в ресторан с бильярдом.
Конечно, и сейчас есть энтузиасты, которые ухитряются всеми правдами и
неправдами опять разжигать эти очаги", но огонь в них поддерживать очень
нелегко - малейшее дуновение в политике и, глядишь, пламя погасло. Держится
пока вопреки всему "Джаз Арт" Клуб на Беговой, прямо бушует, можно сказать,
таганский "Ле клуб", возглавляемый лучшим саксофонистом всех времен и
народов, тихо, но держится "Форте", соседствует с Павелецким вокзалом "Земля
птиц", не сдается и "Кризис жанра" (наверное, джаз имеется в виду), а вот
"Бедные люди" совсем уж бедны джазом...
- Вон их сколько названий-то набралось! - скажет читатель, - Что же это
автор так распричитался?
А потому распричитался, что если "копнуть" поглубже, то джаза, как
такового, наскребешь с трудом. Тут тебе и "кантри", и "ритм энд блюз", и
"ретро", и "этно", и "собачатина" на любой вкус, но нормальный джаз - редкий
гость. С радио и теле передачами и того хуже. Как ни бились на протяжении
десятков лет над этим Аркадий Петров, два Алексея (Баташов и Козлов), Михаил
Митропольский, еще один Алексей (Колосов) и, примкнувший к ним, Кирилл
Мошков, а также и Юрий Саульский - ничего постоянного у них так и не
получилось.
Канули в лету и "Метроном" - первая ласточка, и голощекинский "Джаз в
филармонии", и разнообразные "Беседы о джазе", и "Московский свинг", и "Джаз
по-русски", и прочее, и прочее, всего не упомнишь! Все эти передачи, притом
рекордно-короткие многие из них (лучше уж совсем не надо, чем "галопом по
Европам"), постепенно и методично вытеснялись из сетки вещания не мытьем, так
катаньем (ставились то в самые поздние или ранние, неудобные часы, а то вовсе
отменялись в силу внешних обстоятельств).
В советские времена само содержание передач (сплошной авангард) планомерно
отвращало зрителя или слушателя от подобного "джаза". Эта однобокость была
направляема мудрой политикой Партии и КГБ по дискредитации американского
джаза. Исполнителями этой генеральной линии были всенародно известные
ГэТэЧекисты из Литвы. Уже начало фамилии одного из них (Че-ка...) о многом
говорило.
И если обычный, нормальный человек, случайно натолкнувшись на передачу о
джазе, слышал или видел вой, визг и писк извивающегося в конвульсиях
параноика, да еще лежащего на полу, то больше слушать такой "джаз" желания не
возникало. И, как в свое время знаменитые латышские стрелки помогли Ленину
насадить в стране тиранию, так и современные литовские "стрелки" помогли
продолжателям дела Ильича создать неприглядный образ образ этого буржуазного
искусства.
Те же самые "стрелки" загубили на корню и попытку издания джазового
журнала в начале 90-х. Авангардо-любивый редактор, напичкав издание от корки
до корки материалами о вышеуказанных молодцах, подпилил тем самым сук, на
котором сидел - вышло всего два номера, да и те невозможно было реализовать!
Правда, в наши дни в Минске, отнюдь не джазовом центре, удалось выпустить
нашенский эквивалент "Даун бита", но постепенное проникновение на страницы
этого, в целом нравственно здорового, журнала продолжателей дела "стрелков"
(лысый баритонист в кальсонах, лучший в мире валторнист почему-то с
восьмиметровой трубой) наводит на печальные выводы!
Кстати, о телепередаче "Джаз по-русски" хочется сказать особо. В чем же
заключалось это самое "по-русски" в отличие от "по-американски" или еще
"по-каковски". А вот в чем! Нет, нет, нет, не в использовании русского
фольклора - и не надейся, читатель! Играет, например, соло саксофон, а
оператор показывает нам тромбон или трубу (понятно, что в силу полного
невежества телевизионщиков - редакторы столь же эрудированны - для них все
эти инструменты называются "дудками"), но почему же должны страдать зрители?
Вот если бы так снимали фильмы и пьесы: говорит один актер, а показывают
другого - вот забавно бы было! Еще случается, что дается крупным планом,
например контрабас (эта большая "бандура" особенно притягательна для
телеоператоров), но звуков его не слышно (?!). Уж не потому ли Герман
Лукьянов изгнал из своего ансамбля этот громоздкий инструмент - его в родной
стране так и не научились озвучивать.

Надо с прискорбием признать, что озвучивание - настоящий бич для джаза у
нас, а все потому, что звукооператором считает себя всяк, кому не лень!! Вот
и выходит, что если уж он такой, джаз "по-русски", то лучше никакого не надо.
Теперь о причинах перманентных отмен радио и теле передач о джазе. При
марксистах-коммунистах, в основном, это были дни траура по умиравшим один за
другим Генсекам (они всегда умудрялись "отдавать концы" аккурат в дни
джазовых передач - даже своей смертью борясь с ненавистным буржуазным
искусством). При Ельцине отмены случались тоже по причине траура (частые авиа
и железнодорожные катастрофы, пожары, взрывы, землетрясения, наводнения и
прочие катаклизмы). Казалось, что и природа не склонна любить этот жанр.
В противовес всему вышесказанному хочется привести в пример передачи
Виллиса Коновера на "Голосе Америки", который как зарядил в 50-х годах, так и
вещал в течение сорока лет, вплоть до собственной кончины, без всяких
перерывов и отмен. А ведь за столь длительный отрезок времени случилась и
Вьетнамская война, и убийства Кеннеди и Мартина Лютера Кинга, и еще много
чего трагического, но ни одна из программ Виллиса не была ни разу отменена.
Вот это джаз явно не "по-русски", а как надо! Даже и ныне вещающий по
"Свободе" продолжатель дела Коновера, Дмитрий Савицкий с его "49-ю минутами
джаза" ни разу не подвергся дискриминации, несмотря ни на какие ураганы и
терроризм. Это - еще один красноречивый пример джаза не "по-русски"!
Так что, дело здесь, наверное, в общественном строе, а не в чем-нибудь
ином, который ну никак не хочет становиться демократией...
И вот самый последний, совсем свежий пример пресловутой отмены. Встречаю
недавно пианиста Владимира Кочарова, он и хвалится мне: - Завтра лечу в
Ереван - там будет выступать Чик Кориа!
"Но это мы еще посмотрим", - пробурчал во мне неисправимый скептик. И
"скептик" как в воду глядел. Все узнали из радио и теле- сообщений, что
случилось в те дни в Ереване. Мой знакомый, и не один, прилетев в столицу
Армении в полдень, сразу в аэропорту услышал о перестрелке в парламенте. Тут
уж не до джаза - объявлен траур. Благо, Чик Кориа, будучи еще в Лондоне, там
и услышал новость и гастроль свою на Кавказ отменил. Надо же, как подгадали
злые силы. Это уже выходит - джаз "по-армянски"!
В заключение нашего рассказа, на закуску, нечто и веселое...
Небезызвестный Миша, герой многих моих рассказов, любил именовать изредка
случавшееся обилие джазовых мероприятий (то пусто, то густо) "бешенством
джаза". - Почему? - осведомился я у друга.
И он рассказал историю из дней своей молодости, когда фанатическое
увлечение "музыкой толстых" органично сочеталось с неуемным половым
влечением.
- Лежу я на кровати на спине, курю и, крутя ручку настройки приемника,
ловлю кайф, слушая джаз, - повествует Миша с лукавой улыбкой, - но ловлю и
другой кайф: на мне давно уже верхом сидит девушка и извивается в
нескончаемом оргазме (извините за подробность).
Вот это и называется бешенством..., но джаза!
05. 02. 2000 г
Ю.И.МАРКИН
РАССКАЗЫ О ДЖАЗЕ И НЕ ТОЛЬКО...
Часть II (продолжение).
Сканирование машинописного текста и проверка - Ефим Ликстанов
(Efim Likstanov 2:5020/1048.19)
Оглавление.
77. ЦЕЛЬНЫЕ НАТУРЫ И СКЛОННОСТЬ К "ДУЭЛЯМ".
78. "ТРЕТИЙ ПОСЛЕ МУСОРГСКОГО".
79. СПОРЫ В ЭЛЕКТРИЧКАХ ИЛИ КАК СТАТЬ "ПАНК-ТРУБАЧОМ".
80. ТРИ ЭПИЗОДА.
81. "ХОРОШАЯ" КВАРТИРКА И ПОДАРОК ГАРРИ БЕРТОНУ.
82. ОТКРЫТЫЙ УРОК И ШАПКА ПО КРУГУ.
83. "ТРЕШНИК" И ГАРМОНИЯ "МИСТИ".
84. "ДЖЕМОВАНИЕ" И ПОСЛАНЦЫ ОТ ЛЕШИ.
85. СКАБРЕЗНЫЙ РАССКАЗИК.
86. "ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ" В ГНЕСИНСКОМ ИЛИ НОВЫЙ НЕРОН.
77. ЦЕЛЬНЫЕ НАТУРЫ И СКЛОННОСТЬ К "ДУЭЛЯМ"
Что же поделаешь, если бывают люди, от природы уверенные в себе и в том,
что они делают! Ничего нельзя поделать и с теми, кто постоянно сомневается во
всем и в себе, в частности... Вот ко вторым я и принадлежу, но речь здесь
пойдет, напротив, о первых.
Знал я, и продолжаю знать из категории "первых" многих. Самым первым из
"первых" был, конечно, Учитель, именуемый ныне Альт-Германом, потому что
играет он на альт горне, такой "редкоземельной" разновидности трубы. Общаясь
с Учителем, знакомясь с его музыкой, обращая внимание на его почерк и
своеобразную нотную графику, я поражался уверенности, с какой все это
делалось.

"Да, твердый характер, - в восхищении думал я, - а воля-то какая!"
И вид рукописей, и даже цвет бумаги, на которой это писалось, навсегда
запечатлелись в памяти. По прошествии десятков лет вновь посещая Учителя, я
видел те же знакомые рукописи в их первозданном виде. Только бумага слегка
пожелтела от старости, да и углы кое-где пообветшали, но содержание (нотный
текст, написанный карандашом) ничуть не изменилось. Автору, по истечении
стольких лет, ни разу не пришло в голову ничего ни добавить и ни убавить -
все гениально и улучшению не подлежит, так как "муки творчества" стальной
волей были преодолены еще в самом начале!
Я так заостряю внимание на этом вопросе, потому что сам являю полную
противоположность вышеназванной, завидной цельности. "Дурная голова рукам
покоя не дает" - это точно обо мне: постоянно все переделываю, желая
улучшить, что порой приводит к обратному результату. Сколько сжег, порвал и
выбросил в мусоропровод нотной бумаги за многие годы, мучаясь сомненьем, не
поддается подсчету - наверное, если все это вернуть, то квартира заполнится
до потолка. Поэтому и завидую пожелтевшим от старости, но сохраненным,
листкам рукописей образцово-цельного Учителя, да и не только ему... Но хватит
о себе, ведь обещал - о других!
Пожалуйста: вот другой пример, хотя и об ученике того же Учителя. Он
барабанщик, но лидер, постоянно собирающий ансамбли для исполнения
"стандартов" или собственных композиций. Я давным-давно играл, будучи тогда
басистом, по написанным его рукой нотам и хорошо запомнил их внешний вид. По
прошествии 20-ти с лишним лет, естественно, с ним стал играть другой басист,
который и показал мне те самые, до боли знакомые, пожелтевшие партии. Та же
завидная цельность и уверенность в себе налицо: никаких тебе сомнений и
переделок!
Из таких людей не только надо "гвозди делать", как советовал бунтарь-поэт,
но, пожалуй, можно и пули лить. Кстати, о "пулях" (вернее, "дуэлях") - чуть
ниже.
Наш герой, барабанщик, не только "в нотах" был таким завидно-постоянным,
но в быту и в общении - тоже. Я ранее уже описывал конфликты этой цельной
натуры с музыкантами оркестров и их руководителями, да и сцены из рассказа
"Пол-арбуза" о многом говорят. Но это ведь было так давно! А сейчас-то как
обстоят дела? Очевидец рассказывал: и сейчас все происходит в том же "ключе".
Не так давно наш известный саксофонист возглавлял биг бэнд, в котором
играл наш цельный герой. Биг бэнд находился на гастролях в Сочи. Наш герой с
годами не перестал быть поклонником Бахуса, хотя в алкаша тоже не превратился
- завидная цельность и уверенность в себе уберегли. Так вот, после концерта
наш самый ритмичный (была у него кликуха - "ритмичников"), но весьма
нажратый, барабанщик с воинственным кличем: - Где эта армянская морда? Убью!
- бегал по пояс голый (любил он обнажать свой торс) по коридорам гостиницы в
поисках руководителя, чем-то насолившего нашему борцу за справедливость то ли
на концерте, то ли на репетиции. Говорят, что на следующий день, протрезвев,
герой извинялся перед своей "жертвой", а та, уважая "убивца", как большого
музыканта, простила ему эту маленькую слабость.
Надо заметить, что среди джазменов это довольно-таки распространенное
явление - чуть что хвататься за "оружие" и выяснять отношения на "дуэли". Да
и у них, "там", это дело тоже в большом почете: известно, что даже Диззи
Гиллеспи кого-то там в молодости ножичком пырял...
Чаще всего, конечно, подобные настроения инспирируются неумеренными дозами
поглощенного алкоголя. Да и грешат этим не только знаменитости, но и
сравнительно недавно ступившие на стезю "музыки толстых" музыканты. Об одном
забавном случае я и хочу, в заключение, рассказать.
Случилось это в середине 80-х годов, когда я работал в джазовой студии на
Каширке. К предстоящим там джаз фестивалям (отчетным концертам, говоря
по-советски) начинали готовиться загодя: принимались заявки, составлялись
списки и т.д. Известных исполнителей приглашали, новички сами предлагали
себя, а иногородние присылали кассеты с записями.
Проходя как-то мимо кабинета директора, где и складировались заявки и
кассеты, я услышал очень интересную и весьма профессиональную игру на
саксофоне в духе Колтрейна. Заинтригованный, я заглянул на "огонек" и
спросил: - Кто же это так здорово шарашит?
Мне ответили, что играют молодые ребята из Ярославля и что они хотели бы
стать участниками предстоящего фестиваля. Я, прослушав запись до конца
(исполнялись "Гигантские шаги"), воодушевленно стал рекомендовать непременно
пригласить этот ансамбль.
И вот прошло время, и фестиваль стал реальностью. В один из концертных
дней снова иду по студийному коридору. Меня окликает наш директор и сообщает,
что сейчас будет выступать тот самый квартет из Ярославля, что так понравился
мне. Директор познакомил меня и с лидером ансамбля, высокорослым,
голубоглазым молодым человеком с тенором в руках. Завязалась беседа. Я
спросил юношу - кто ему нравится из саксофонистов помимо Колтрейна?

Он, не раздумывая, выпалил: - Конечно, Бреккер!
- А из наших? - продолжал я.
- Сергей Гурбелошвили, - немедля ответил колтрейнист.
Надо отметить, что молодой музыкант говорил очень тихо и робко, с трудом,
как мне показалось, преодолевая свою провинциальную застенчивость, все как-то
мялся и смущенно улыбался.
"Какой скромный юноша", - подумал я и, пожелав ребятам успешного
выступления, заспешил (раздался третий звонок), чтобы послушать их из зала.
Выступил квартет очень успешно, сыграв пост-колтрейновскую программу с
элементами фри-джаза, но в меру, и вызвал в зале шквал оваций и бурю
восторга. Отыграв и раскланявшись, ярославцы удалились в отведенную им
комнату. Прошло не более получаса, и в антракте в закулисном коридоре я снова
увидел вдалеке долговязую фигуру молодого колтрейниста. Вокруг него уже
созрела толпа почитателей и мне даже с некоторым трудом удалось приблизиться
к новой звезде.
Сразу бросилось в глаза, что в облике юноши произошли кардинальные
перемены: из тихого и застенчивого "ягненка" он превратился в
шумно-говорящего и вполне уверенного в себе "волка". Победителя кто-то снова
спросил из толпы про Майка Бреккера.
- Да что он мне, в самом деле? - громко заметил "новый" ярославец, - Я
играю не хуже!
- А как вам Гурбелошвили? - неосторожно спросил кто-то.
- Где он, где он? - побагровел ярославский колтрейн, - Приведите его сюда
- я ему морду набью! Юный ниспровергатель обладателя грузинской фамилии при
этом сделал резкое телодвижение в сторону искомого противника и чуть было не
упал, вовремя подхваченный не дремавшими коллегами. Тут-то мой,
кратковременно введенный в заблуждение услышанной беседой, опытный взор
заметил, что ярославская звезда в стельку пьяна.
"Когда же он успел так нализаться? - мелькнуло в голове, - Это надо же,
какой способный молодой человек - раз талантлив, так во всем!"
Потом очевидцы рассказывали, что наш юный герой еще долго бушевал, будучи
сокрытым от посторонних глаз в отведенной ансамблю комнате, стремясь
вырваться из цепких рук более трезвых коллег и свести счеты со ставшим вдруг
ненавистным бывшим отечественным кумиром. Побушевав еще некоторое время, наш
талант забылся в пьяном сне и был в таком "разобранном" виде благополучно
доставлен друзьями в родной волжский город.
Вот вам и пример молодого "дуэлянта". Дальнейший жизненный путь героя мне
неизвестен. Говорят, что он от Колтрейна перешел окончательно к "собачатине"
и даже попал на пластинку лондонской фирмы "Лео-рекордс", специализирующейся
на подобной музыке... Но, если он уже в столь юном возрасте был законченным
"алканавтом" и, пьянея, становился буйным, то сами понимаете, к чему это
обычно ведет.
12-13.02.2000 г.
78. "ТРЕТИЙ ПОСЛЕ МУСОРГСКОГО".
Общался мой друг Миша с одним, весьма подававшим надежды, музыкантом.
Несмотря на подаваемые надежды, был тот уже не юношей. Телом своим подававший
был весьма грузен и обладал, откровенно говоря, большим животом, хотя нельзя
сказать, что имел вид болезненный, скорей напротив - богатырский! Тот, о ком
идет речь, играл на трубе и флюгельгорне, писал аранжировки и, то и дело,
собирал биг бэнды, притом сразу же старался пристроить оркестр под
какую-нибудь финансовую "крышу".
Так, например, какое-то время один из созданных им оркестров был
"приписан" то ли к Курской, то ли к Воронежской филармонии. Сочинял он и
музыку ("Кто же ныне ее не сочиняет?" - резонно спросите вы и будете правы),
да и выпить "не любил". Вот на этой, помимо музыкальной, почве он и сошелся с
нашим Мишей и сдружился настолько, что стал с ним регулярно посещать
гостеприимную шашлычную возле метро "Сокол". Возможно, что и кто-то из наших
читателей туда наведывался. А? Вспомните-ка получше - мясо всегда было хорошо
прожаренным, а сациви - пальчики оближешь...
Там, под блюда кавказской кухни и принесенную с собой водочку (в буфете
было лишь сухое вино), друзья обсуждали мировые проблемы джаза, вели
теоретические споры о гармонии и импровизации и "мыли кости" давно "не мытым"
друзьям и коллегам. Короче говоря, предались всему тому, чему обычно любят
предаваться музыканты всех времен и народов, когда выпьют.
Надо заметить, что эти беседы не всегда протекали в академическом русле.
Если доза выпитого превышала допустимые нормы, а они были весьма
неопределенны (от литра до двух на рыло - водки, конечно!), то богатырское
нутро Мишиного визави давало о себе знать подобно проснувшемуся Везувию.
Тогда Мише приходилось, пуская в ход все свое искусство дипломатии, гасить то
и дело возникавшие конфликты с соседями по столам или вовремя уводить друга
от вызванной кем-то милиции. Мишин друг был в такие минуты решителен и
бескомпромиссен, хотя и позволял себя в последнюю минуту спасти - конфликты с
"ментами" никогда джазу пользы не приносили - и богатырь-друг, в
независимости от стадии опьянения, понимал это.

Как рассказывал Миша во время наших регулярных и долгих поездок на
электричках на работу в свое Областное училище, его друг был о самом себе
весьма не низкого мнения. Из всех известных миру и признанных гениев музыки
он выделял лишь троих, в коих число включал и себя. Этими счастливцами были
Эллингтон, Мусоргский (!). А вот скромное третье "призовое" место почитатель
первых двух гигантов отводил себе.
"Неплохо, хоть и скромно", - подумает читатель и снова будет прав.
Естественно, что фраза "я - третий после Мусоргского" произносилась не на
голодный желудок и не после первой стопки, а обычно в "конце программы",
когда богатырский организм принял литра два и конфликт с соседями или
милицией уже витал в воздухе.
Заметим, что наш хитрый Миша с другом на равных старался не пить и
всяческими способами тосты пропускал. Как говорят: лил не в рот, а за
воротник, иначе ничего и не запомнил из "перлов" друга и до нас бы не
донес... Помимо знаменитой фразы ("Я - третий..."), было сказано много чего
мудрого, но об этом вы уж сами спросите у Миши при встрече...
В то неспешное время (середина 80-х), в самый апогей застоя, решила родная
власть всех джазменов, само- или недоучек, заставить получить "корочки",
понуждая поступать заочно в эстрадные училища, коих по стране наоткрывали
видимо-невидимо. Многие из этих джазменов преподавали в тех училищах, сами не
имея дипломов, и власть до поры до времени закрывала на это глаза. Пригласить
из-за океана безработных негров, как когда-то Петр наводнил Россию немцами и
итальянцами, - кишка тонка (валюту жалко, да и ведь они, стервецы, небось
шпионить начнут, а у КГБ и без них дел не в проворот). Так что, лучше уж сами
себя учите! И развернулась мощнейшая кампания, наподобие коллективизации или
электрификации! Не избежали этой печальной участи и многие известные
личности, включая Гараняна и Козлова, да и мы с Мишей - тоже, потому что
преподавали в училище не вполне законно. Надо сказать, что наше это
"обучение" в стиле блицкриг длилось около года и отделались мы всего лишь
ящиком коньяка (для диплома цена не столь уж и высокая!).
Мишин же друг, который "третий", учился по собственной воле, без всякого
принуждения и на полном серьезе заочно в Казанской консерватории на
композиторском факультете, наивно полагая, что этому можно научиться
где-либо.
Учился в те годы, но в Петрозаводской консерватории, и саксофонист Валерий
Кацнельсон, кстати, друг нашего героя, тоже стремясь превратиться а
"настоящего", дипломированного, композитора. Я, имея по этой части большой и
печальный опыт, мысленно осуждал их за это: и зачем только люди время зря
теряют? Ну, как говорится, чем бы дитя не тешилось - лишь бы водку поменьше
пило!
Саксофонист Валера, свое отучившись, окончил таки Петрозаводскую, но в
связи с распадом Эсэссэсэра теперь уже и не так важно - кто ты по диплому:
композитор или дворник? Снег с улиц убирать по-прежнему рук не хватает!
А наш "третий после..." закончил свою Казанскую (чуть не сказал "Божью
матерь") в начале лета, когда проблема снега была бесповоротно решена, и на
радостях, что теперь он "настоящий", стал это дело бурно обмывать. Обмывание
затянулось, превратившись в длительный запой, и закончилось внезапной смертью
обмывальщика (сердце не выдержало перегрузки) на собственной даче в самый
разгар жаркого лета.
Печальный вывод: зря учился и терял время! Человек-то он был еще молодой
(слегка за сорок, да и на здоровье не жаловался), поэтому очень обидно, что
так нелепо вышло. Неприятно завершать рассказ на столь печальной ноте, но что
поделаешь, - такова наша горькая действительность, да простит меня
благосклонный читатель.
16-19.02.2000 г.
79. СПОРЫ В ЭЛЕКТРИЧКАХ ИЛИ КАК СТАТЬ "ПАНК-ТРУБАЧОМ".
О чем говорить, если едешь с коллегами три часа (туда и обратно) в
электричке? Ну как же о чем? Конечно, о джазе! И мы, педагоги эстрадного
отдела, говорили всегда только о нем. И не только говорили, но и, случалось,
бурно спорили. А вот педагоги-классики о своей музыке никогда не говорили. О
чем угодно - только не о музыке! Чаще всего - о футболе или хоккее.
- Привет! Ну как там наши сыграли? - типичный вопрос виолончелиста
скрипачу при встрече (или пианиста - кларнетисту или тромбонисту), инструмент
здесь значения не имеет - главное любовь к спорту!
Особенно этой спортивной озабоченностью классиков возмущался мой приятель
Миша (тот, который "гуд"-гитарист).
- Что же это - музыка их совсем не интересует? - возмущался он.
- Да им давно с ней все ясно, - успокаивал я, - они отдыхают от нее!
Нам же, джазменам, постоянно что-то было не ясно и мы любую свободную
минуту посвящали выяснению этого. Помимо Миши, в круг неугомонных
"выясняльщиков" входил и наш педагог по трубе Олег, который часто сцеплялся с
Мишей в поединке мнений. Это происходило из-за того, что Олег придерживался
передовых взглядов, любил ладовый джаз и джаз-рок, а в последнее время и
вовсе называл себя "панк-трубачом", правда при этом не поясняя - чтобы это
могло означать!

Ортодоксальный Миша, имевший репутацию "палача би-бопа", часто размахивал
своим остро отточенным "топором" аргумента, стараясь "обезглавить" дерзкого
"еретика". Мне часто приходилось разнимать их, вырывая из рук "палача" его
неопровержимый "топор"...
В случаях, когда разговор заходил о ритме, спорщикам приходилось
иллюстрировать свои доводы стучанием себя по коленкам или другим частям тела,
включая сюда и топанье ногами. Сидя вплотную друг к другу в достаточно плотно
набитом пассажирами вагоне, наши спорщики входили в такой раж, что не
замечали никого вокруг. Чтобы превозмочь шум идущего поезда, спорщикам
приходилось драть глотки до хрипоты. Когда же электричка неожиданно резко
останавливалась, то во внезапной тишине часто раздавалось на весь вагон: -
Тум, бум, пыш-ш-ш, там та да дам!... и тому подобное.
При этом, издававший эти нечленораздельные звуки спорщик бил себя по
коленям и топал, как слон, изображая очередной джазовый фрагмент. В такие
моменты испуганные пассажиры шарахались от нас и пересаживались подальше. Со
стороны, действительно, эти шумные споры выглядели, по меньшей мере, странно:
вроде бы солидные, уже седеющие дядечки с портфелями (наверное, культурные),
а так себя ведут в общественном месте. Одно из двух - или пьяные, или сбежали
из дур-дома.
Мне было неловко за своих не в меру темпераментных друзей, и я их
урезонивал словами: - Успокойтесь, а то сейчас пассажиры милицию вызовут и
всех нас заметут!
Этот "холодный компресс" всегда охлаждал горячие головушки и знаток во
всех областях Миша менял тему с бурно джазовой на спокойно религиозную, хотя
никакой гарантии - каков будет исход - не давалось.
Еще несколько слов о нашем "вещем Олеге". Человек он был очень улыбчивый и
приветливый. Ко мне обращался не иначе, как "Юрьваныч, золотой ты наш!" Не
скрою, мне это было очень приятно ("Это надо же - золотым называет!"), пока я
не услышал, что "превращать в золото" он практиковал не только меня, но и
других. Наконец, очень характерным его свойством было бережное отношение к
времени: "ни дня без строчки", что называется, как говорили древние. В нашем
случае это выражалось в том, что Олег использовал любую свободную минуту,
чтобы усовершенствовать свою игру на трубе.
Когда мои часы показывали, что до отправления электрички на Москву
оставалось ровно 15 минут и пора было уже бежать на станцию, в мой класс
заходил, как всегда улыбающийся, Олег с трубой, как с копьем, на перевес и
радостно просил: - Юрьваныч, иди пока сходи в туалет перед дорогой, а я у
тебя здесь позанимаюсь немного. Я, покоряясь логике друга, шел туда, заодно
слушая там (в предбаннике сортира) разыгрывавшего кадрили студента-баяниста
(дефицит классов!), а Олег за мое 3-х минутное отсутствие успевал значительно
нарастить свой технический "багаж", после чего мы, оба довольные от сознания
сделанного дела, мчались на станцию и, чудом, успевали.
"Это супер краткое занятие на трубе, наверное, и отличает "панк-трубача"
от обычного, который, как дурак, занимается часами, - думал я, сидя в вагоне,
- так ведь можно стать и "панк-пианистом" и "панк-барабанщиком", да и вообще,
кем угодно, но с приставкой "панк"...".
Но за разъяснением к сидящему напротив меня родоначальнику нового
стилевого направления, "вещему", но уже спящему (не выспался человек) Олегу
обратиться не решился, помня, что на пути нашего следования должно быть
несколько кратких остановок и...
22.02.2000 г.
80. ТРИ ЭПИЗОДА.
Эпизод первый
В начале 90-х репетировали мы во дворце пионеров на Миуссах, перед которым
возвышается монументальная скульптура "Страсти по Фадееву", автору романа
века "Молодая гвардия". Но скульптурная группа здесь ни при чем, хотя,
проходя мимо нее, каждый раз ужасаешься - сколько истрачено материала на
создание подобных чудищ. У нас же речь пойдет о концерте для школьников,
данном нами в качестве платы за свое репетирование в указанном здании.
Выступать мы должны были квартетом (кларнет-саксофон и ритм группа). Наш
оптимист барабанщик заверил, что пионеры и школьники весьма благосклонны к
джазу (?!). "За что?" - хотелось бы спросить, но так уж и быть, спрашивать не
будем...
И вот - мы на сцене зал полон неугомонной ребятни, строгие "классные дамы"
снуют между рядов, успокаивая разбушевавшихся "любителей джаза". Занавес
отсутствует, ведущий концерта - тоже. Мы начинаем нашу программу, несмотря на
все еще "штормящий" зал. Вот отыграл наш саксофонист свое соло и наступил мой
черед.
Я старательно "обыгрываю" гармонию темы. "Надо с детства приучать к
правильной игре", - думаю при этом. Посередине второго квадрата своей
импровизации ощущаю на своем плече чью-то ласковую руку и нежный женский
голос вкрадчиво вопрошает над ухом: - Мужчина, а когда вы играть-то начнете?

Все вдруг заклокотало во мне (какая наглость - мы ведь давно уже играем!),
но быстро и утихло, когда я встал на точку зрения дамы. Это как же не
соответствовала наша игра ее представлению о музыке, что бедная женщина
решила, что все еще разыгрываемся перед началом. "Прекрасная незнакомка"
(правда в гневе, ее лица я и не заметил) и была одной из тех самых "классных
дам".
Забавный случай! Не правда ли? Вот вам и писатель Фадеев с его
"молодогвардейцами", вот вам и скульптурная группа у входа!!
Конечно, нашу программу мы все-таки доиграли, несмотря на еще более
усилившееся буйство юных зрителей. Значит джаз все же как-то воздействует на
молодых? Ну, так и на том спасибо.
Эпизод второй.
Имею я привычку всегда до конца выслушивать игру своих учеников, не
прерывая, - какую бы ахинею они ни несли. Но вот сами ученики, порой, ко мне
менее терпимы. Приведу случай из практики.
Как-то один из них попросил: - Юрьваныч, поиграйте мне, пожалуйста,
такую-то тему, а я послушаю, как надо правильно обыгрывать гармонию.
Я, тронутый таким серьезным отношением к делу, немедленно приступил к
выполнению просьбы. Играю, играю, стараюсь! Вдруг где-то на третьем,
примерно, квадрате слышу звук закрываемой двери. Оборачиваюсь - ученик
покинул класс (?!).
"Неужели я так плохо играл, что ему стало тошно и он вышел? - думаю в
смятении, - Да даже, если и так, надо было бы сначала извиниться, а потом
уйти. Я ведь терпеливо выслушиваю всю их хуйню и из класса не выбегаю. А тут
какое-то хамство получается!".
Отправляюсь на поиски своего сбежавшего слушателя. К счастью, "беглец"
стоит возле класса в коридоре.
- Что же ты так внезапно ушел? - спрашиваю, - Я ведь играл по твоей же
просьбе, или это было так плохо...
- Что вы, что вы! - успокаивает меня беглец, - Играли вы хорошо, да мне
просто так захотелось выйти - сам не знаю почему.
Вот и весь сказ! "Не знаю почему" - и все тут! А я знаю: в данном случае
этот уход "по-английски" есть ни что иное, как элементарная невоспитанность.
Вот и еще один пример, но уже невежества. Другому своему ученику я
сообщил, что недавно сделал джазовую обработку музыки из "Князя Игоря"
Бородина.
- И "Танец с саблями" тоже обработали? - осведомился "эрудированный"
молодой человек.
- Так это же Хачатурян! - опешил я, и почему-то мне же и стало стыдно.
Вот какая нынче пошла молодежь: раз "Князь Игорь", то непременно и "Танец
с саблями" (из балета "Гаянэ", если кто запамятовал) при нем! А как же иначе?
Коль князь, то и сабли ему подавай, и не важно, что одно произведение (опера)
написано в 19-м веке, а другое (балет) - в заканчивающемся, двадцатом!
Эпизод третий.
Объясняю ученику принципы построения импровизации. Так увлекся, что самому
интересно. Распинаюсь, распинаюсь перед ним: это вот так, а это - вот эдак!
Тут, наверное, уже бы и слон заимпровизировал...
- Ну как, понятно? - спрашиваю.
- Понятно, - отвечает обучаемый, - да только вот я в этом музыки не вижу!
Подобный неожиданный ответ приводит меня в некоторый "нокдаун", но вскоре
я, придя в себя, начинаю соображать: "Да, пожалуй, понятие о музыке у каждого
разное. Опять-таки: кому "Мурка", а кому - "Гигантские шаги".
22.02.2000 г.
81. "ХОРОШАЯ" КВАРТИРКА И ПОДАРОК ГАРРИ БЕРТОНУ.
Есть в районе Бородинского моста (тут недалеко, в переулке), да, пожалуй,
ближе к Калининскому проспекту, одна замечательная квартирка. Не случайно
говорю "квартирка", а не квартира! Квартирой ее, в общечеловеческом смысле,
можно было назвать лишь с большой натяжкой, а все потому, что была она в те
годы (середина 80-х) холостяцкой. И хозяином ее был наш любезный друг Боря, с
коим мы некогда посетили легендарного Андрея (см. рассказ "Бутырский
затворник"). Наш Боря сам, отнюдь, затворником не был, а скорей наоборот, -
полным "отворником", если так можно выразиться.
Отворял дверь всем, кто шел к нему в гости, да особенно если еще и с
бутылкой. Многое повидала эта гостеприимная обитель: и смех, и слезы, и смех
сквозь слезы, и слезы сквозь смех, и ссоры, и примирения, и похмельные
утренние страдания, и пьяные восторги, и "завязки", и "развязки", и многое,
что другое - все теперь и не упомнишь.
В общем, не квартира, а какая-то смесь джаз клуба с лечебно-трудовым
профилакторием (ЛТП), популярным в те годы мрачным заведением. Одним словом -
"квартирка"! Та еще квартирка...

В отличие от Булгаковской "нехорошей", наша была ой какой расхорошей, что
лучше и не бывает! Считалась она теоретически однокомнатной, но практически,
благодаря фанерной перегородке, претендовала на двухкомнатность, имея при
этом достаточно просторную кухню и раздельный санузел. Конечно, когда гостями
было выпито излишне много, вступало в силу четвертое измерение и
псевдо-двухкомнатная квартирка превращалась в огромный концертный зал.
Располагалась она на первом этаже, что облегчало попадание в нее через
форточку, если ключи терялись.
Иду как-то я в сильный мороз по знакомому переулку и вижу, что кухонное
окно без стекла и заткнуто одеялом. Как потом выяснилось, сам хозяин таким
образзом, будучи сильно поддатым и посеяв ключи, столь экстравагантно
вернулся домой.
О, это кухонное, много повидавшее окно! Поистине - порой это было окно
последней надежды. Сквозь никогда не мытое стекло (мытье заменяло разбивание,
как в вышеописанном случае) часто и тоскливо глядели страждущие: не мелькнет
ли радостно давно уже посланный за "киром" гонец?
Помните картину Рериха под тем же названием ("Гонец")? Но тот гонец плыл в
ладье по реке, да с факелом, а наш - пешком до Нового Арбата, если еще не так
поздно, или, если уже за полночь - к добрым таксистам и за любую цену! Так
что, гонец гонцу - рознь! Да и ва-а-а-ще, как выяснилось, наш исследователь
Тибета был агентом НКВД, поэтому больше не будем о нем...
А на кухне той "хорошей квартирки" происходило всегда ритуальное
разливание с последующим испитием содержимого принесенных емкостей. В
соседней с кухней комнатке-закутке стояло малогабаритное пианино, вот туда и
перемещались беседующие о джазе для дальнейшего выяснения отношений уже за
клавиатурой. Здесь же, у противоположной стены, стоял топчан-кровать, куда
мог, в случае необходимости, прилечь один из участников дискуссии. Один из
таких, занемогших участников (ныне живущий в Техасе), по имени Гриша, прилег,
но с сигаретой - в результате чего бедный топчан сгорел до тла, хотя
дальнейшее бесчинство "красного петуха" было вовремя приостановлено всегда
бывшим начеку (передалось от папы, который работал в органах) хозяином.
В соседней, за перегородкой, более просторной комнате стояла, помимо
ударной установки, вполне нормальная двухспальная кровать, где почивал сам
хозяин или кто-либо из гостей, если тот безнадежно "вырубался". Довелось
лежать на сей кровати (и не раз) и автору этих строк в периоды длительных
загулов и непотребного поведения.
Многое еще можно было рассказать о "хорошей квартирке" и ее обитателях:
даже сам, величайший саксофонист Земли Русской однажды, хоть и днем, посетил
ее. Был он тогда еще альтистом в оркестре О. Лундстрема, недавно приехавшим
из Ленинграда и жившим в столице на птичьих правах (не путать с Бэтменом -
тот тоже с крыльями!). Но продолжим наше правдивое повествование...
Однажды (это было летом) вернулись мы большой ватагой в нашу квартирку
после джема с квартетом Гарри Бертона а кафе "Печора" (временно воскресшим).
Возбужденные событием, мы долго еще не могли успокоиться и "гонец" не раз
посылался в ночь. А наутро должна была состояться новая встреча с этим
квартетом, но уже в помещении Гнесинского училища (эстрадный отдел тогда
ютился на "Полежаевской"). Я очень стремился на эту встречу попасть, чтобы
подарить знаменитому вибрафонисту нотный, недавно вышедший, сборник "Джазовые
пьесы советских композиторов" для ф-но (выпуск первый), куда были вкраплены,
благодаря стараниям Ю. Чугунова, и мои опусы (я ведь не "член", поэтому на
звание полноценного советского композитора претендовать не мог). Но оставим
эти бюрократические подробности...
Проснувшись с больной головой и видя на щеках непредусмотренную щетину, я
решил, что в таком виде идти на встречу с заморским гостем не гоже и
побриться бы не помешало. Не принимая во внимание свое "раненое" состояние, я
с легкомысленной решимостью приступил к этому, в данный момент непростому
занятию. Руки почему-то мне не хотели повиноваться и, в добавок, предательски
дрожали. Исцарапав до крови одну сторону своей непохмеленной рожи и
недопорезав вторую, я, прекратив это бессмысленное занятие, поспешил в
Гнесинское, утешая себя весьма неубедительным доводом "ну уж какой есть -
такой есть!". Многоопытный читатель понимает - что такое вступать в
человеческую жизнь будучи неопохмеленным: голова разламывалась, мутило,
ощущалась предательская слабость во всем теле и пот лил рекой, но, увы,
накануне все, как всегда, было выпито до тла! Так тяжко страдая и думая лишь
об одном - где выпить? - я добрался до цели, но с большим опозданием -
встреча уже бушевала на всю катушку! Зал был переполнен. Долго я томился в
коридоре, теребя в руках предназначенные для дарения ноты и удивляя своей
недобритой и изрезанной рожей друзей и знакомых. Но вот встреча, наконец,
завершилась и я пробираюсь сквозь восторженную толпу к знаменитости. Вот уже
и сама "звезда" передо мной (остался последний решительный шаг!).

- Мистер Бертон, презент ту ю, - бормочу я, протягивая сборник.
С ужасом замечаю, что в руках он держит целую кучу этих сборников - не
один я оказался такой сообразительный (авторов-то много!). Но деваться
некуда, я, можно сказать, на "передовой", и акт насильственного одаривания
продолжается. Маэстро, глянув на дарителя и непроизвольно вдохнув исходящий
от последнего перегар, на мгновенье испуганно отшатнулся, но, взяв себе в
руки (чего не случится в варварской стране), принял подношение, дивясь
"экзотичности" дарителя. Было мне очень неловко и за свой вид, и за незнание
языка, и вообще за все на свете.
Избавившись от одного дела, вспомнил о другом, еще более мерзком:
предстояло сегодня идти с женой в магазин "Сантехника" на поиски нового
унитаза - старый дал течь. И все это, представьте, - с неопохмеленной башкой
(вот ужас-то!).
26.02.-03.03.2000 г.
82. ОТКРЫТЫЙ УРОК И ШАПКА ПО КРУГУ.
Вслед за встречей в Гнесинском, Гарри Бертон согласился дать еще
показательный урок-лекцию и в Союзе композиторов.
Мероприятие должно было начаться утром следующего дня. Все очень
волновались и старались не пропустить ожидавшуюся информацию из первых рук.
Были пригласительные билеты, но желающих оказалось значительно больше. Снова,
хоть и малый зал - битком! Я, счастливчик, в числе приглашенных проник.
Состояние нутра и души на сей раз были получше - прозаическая покупка унитаза
оказалась сильнодействующим, выводящим из запоя, средством.
Предстояло сегодня быть посвященным в тайны джазовой импровизации (мы ведь
здесь варимся в собственном соку и некому нам открыть глаза). Предстояло
нечто вроде знаменитого сеанса черной магии с последующим ее разоблачением,
чего легкомысленно хотел конферансье Жорж Бенгальский. Чем это для него
закончилось, мы знаем из романа Булгакова, но войдем в наш уютный зал.
На сцене водрузили школьную доску, на которой заморский лектор мелом писал
ноты и рисовал схемы и графики, иллюстрируя написанное на стоявшем поодаль
вибрафоне. Не случайно оказавшийся "в кустах" знаток английского, переводил,
как мог, то и дело ставя слушателей в тупик незнанием музыкальной
терминологии. Но, несмотря на подобные мелкие трудности, аудитории вполне
было понятно, о чем идет речь.
А речь шла об уже давно известном из многих переводных самиздатовских школ
и пособий: буквенное обозначение аккордов, гаммы, лады и их арпеджио - то
есть все то, что называется "плясать от печки". Что же касается главного (как
импровизировать), то об этом - тишина! Так что никакого "разоблачения черной
магии" не последовало, а посему пора было отрывать голову наглому
конферансье, но, увы, кота Бегемота, как назло, в зале и не оказалось. Тем не
менее, сеанс имел свое неординарное продолжение.
Когда разочарованная публика стала нехотя подниматься с мест, меж рядов
суетливо забегал композитор Борис Семеныч (внешностью - ну вылитый
Бенгальский) и стал каждому, в том числе и мне, доверительно-нежно шептать на
ухо следующие проникновенные слова: - У нашей эстрадно-джазовой секции денег
нет, поэтому отстегните, сколько можете (пять или десять рублей), чтобы мы
сейчас, спустившись в ресторан, смогли угостить знаменитость... (?!).
Так что, читатель, все же разоблачение состоялось и, если не "черной
магии", то чего-то другого, не очень светлого...
04.03.2000 г.
83. "ТРЕШНИК" И ГАРМОНИЯ "МИСТИ".
Шли как-то мы из кафе "Молодежное" с Ромой Кунсманом по улице Горького то
ли с репетиции, то ли с чего-то еще, но днем, и было это примерно в году 67-м
(давненько! Не правда ли?). Каким-то образом наше с ним редкое общение было
связано с проходившими в том же году джазовыми фестивалями в Москве и
Таллине.
Роман был тогда уже звездой, а я - лишь способным басистом квинтета Вадима
Сакуна, но почему-то Кунсман проникся ко мне доверием. Возможно - потому,
что, как и многие, знал, что я учился в консерватории по композиции и считал,
что я обладаю какими-то особыми музыкальными познаниями, хотя "прикидываюсь"
басистом - он ведь тоже был автором многих, уже получивших известность,
композиций.
Я, не избалованный чьим-либо доверием, был весьма польщен, что такой
большой музыкант так вот запросто общается со мной и мы вместе идем по улице.
Встретившаяся по пути нищенка была щедро одарена моим спутником тремя рублями
(в те времена - большие деньги: добавив 60 копеек, можно было купить
пол-литру). Я не удивился подобному "царскому" жесту, так как уже был
наслышан об экстравагантных выходках звезды. Ходили о нем слухи, что он, как
и Альберт Эйнштейн, принципиально не носит носков (и в правду: глянув под
ноги, я заметил сверкавшие из-под брюк голые щиколотки), обливается по утру
круглый год холодной водой (но это, положим, вполне нормально) и много чего
еще говорили он отчубучивает...

Во всяком случае, в момент нашего гулянья по "Горки-стрит", он уже носил
редкую для тех благостных времен раввинскую бородищу, чем постоянно обращал
на себя внимание испуганных прохожих.
Так вот, подав убогой щедрый "трешник" (бедная даже с испугу убежала, не
поблагодарив), Роман неожиданно, как бы мимоходом, спросил: - Юр-p-p,
напомни-ка мне гармонию средней части "Мисти", а то я что-то подзабыл (?!).
Не скрою - вопрос сей меня удивил. Как же так? Солист оркестра Лундстрема,
лучший альт саксофонист, перед которым даже сам требовательный Стас Григорьев
"шляпу снимает", автор оригинальной композиции "Луч тьмы", записанной на
пластинку вышеназванным оркестром, и вдруг не знает гармонию столь простой и
известной темы.
Придя в себя от удивления, я, конечно, объяснил коллеге гармонию, за одно
и догадавшись о причине столь неожиданного ко мне благорасположения. Похоже,
преследовалась простая цель: спросить, потому что у равного себе спрашивать
стыдно (засмеют), а у новичка в джазе, типа меня, спросить можно - никто и не
узнает. И в правду, так никто об этом и не узнал в течение 33-х лет, пока я
вот сейчас не соизволил изложить это на бумаге. В "оправдание" Романа можно
заметить, что он уже и тогда все более склонялся к авангарду, где, как
известно, гармонию не только точно, но и вообще знать не нужно!
04.03.2000 г.
84. "ДЖЕМОВАНИЕ" И ПОСЛАНЦЫ ОТ ЛЕШИ.
Работая в студии ДК "Москворечье" в 80-е годы, я практиковал своеобразные
"джемовые дни" в комнате № 111, что на втором этаже.
Поясняю, в чем дело: я, приходя пораньше днем, за несколько часов до
начала официальных занятий, сам занимался то на барабанах, то на рояле или
контрабасе, инструментах, находившихся в этом самом классе-комнате. Прознав
об этом моем "тайном грехе", ко мне поиграть стали приходить разные
музыканты, начиная с профессионалов (трубач Черепанов, саксофонист
Преображенский) и кончая тогда еще начинающими (пианист Сергей Жилин,
студент-композитор Сергей Успенский).
Прознал об этом и Алексей Баташов и, видя, что я вместо того, чтобы
создать профессиональный ансамбль вроде "Аллегро" или "Каданса", занимаюсь
этим "джазовым баловством", прислал ко мне для совместного джемования Михаила
Терентьева, который еще в начале 60-х музицировал вместе с Германом
Лукьяновым и Фредом Григоровичем (эти записи я, ходя в учениках Германа,
слышал).
Увидев "присланного" (раньше я его никогда не видел, а лишь знал, что он
по основной профессии дипломат), я предложил ему сразу же сесть за рояль (мне
в этой ситуации, по воле приславшего, отводилась роль басиста). Мой гость,
как и положено, стал мяться и оправдываться, что "давно не брал шашек в
руки". Я же настаивал, уповая на классика - "знаем, знаем, как вы плохо
играете". Попутно, все еще не соглашавшийся снова "взять шашки в руки",
зачем-то поведал, что недавно развелся с женой и ушел к молодой (на 20 лет
моложе) и что теперь его за эту "аморалку" гонят из дипломатов, вернее -
делают "невыездным", вследствие чего вот теперь-то он, наконец, вернется к
джазу и займется им всерьез (?!).
Видя перед собой мужчину "бальзаковского" возраста, но с покушением на
"молодежно-оздоровительный" стиль одежды, и выслушав столь интимные
признания, я насторожился (да не болен ли он?), но отогнал от себя эту
тревожную мысль и попросил все-таки гостя нажать на клавиши. "Нажатие"
показало, что исполнитель так и остался на ископаемом уровне, что и много лет
назад, стой лишь разницей, что мне это тогда казалось хорошим, а сейчас
выглядело полной самодеятельностью (подозрительные расположения аккордов,
"грязная" педаль, ритмическая неразбериха и импровизация в стиле "как Бог на
душу положит").
Выслушав бывшего дипломата и осознав, что его специальность освоению джаза
никак не способствовала, а ждать, пока он, став невыездным, наверстает
упущенное, у меня желания не было, я постарался "спустить на тормозах"
назревавшее по воле доброхота Леши "творческое" общение. Сказав, что я, как
басист, ему не подхожу (слишком слаб), я сумел, усыпив бдительность МИДовца,
вежливо с ним расстаться.
Леша же на том не успокоился и подослал мне еще: на сей раз своего
коллегу, критика и, вдобавок, югослава (?!). Новый гость был очень
темпераментным мужчиной, чернобровым и черноволосым, да с большим орлиным
носом (в рифму вышло - так скоро и на стихи перейду).
Представился он джазовым критиком из города Сараево. Помните, откуда
началась первая мировая война? Правильно, оттуда! Имя у нашего нового гостя
было просто зверское - Огнен Тдркович (!!!). За количество согласных в
фамилии точно не ручаюсь (много лет прошло), кажется их было еще больше, а
вот имя запомнилось отчетливо. Огонь так и исходил от обладателя столь
пламенного имени. Мы перед ним играли, а он "пламенел" от восторга, но вдруг
неожиданно спросил: - Где можно послушать Жанну Бичевскую?

Я опешил: как же так? Ты любишь джаз и еще, вдобавок, - какую-то
сомнительную бардовскую муть! Но, увы, пламенная душа критика в равной мере
делила себя на два жанра. Признаюсь, что это его раздвоение мне не
понравилось. Зачем мешать "божий дар с яичницей"? Но, видать, в новом госте
было столько излишнего огня, что он никак не мог "не жарить" эту сомнительную
во всех отношениях "яичницу".
Надо заметить, что общались мы (в смысле разговорного языка) достаточно
легко: югославский - это еще более, чем украинский или белорусский,
исковерканный русский. Где-то на помощь приходили и английские слова, без
коих немыслим джаз, но случались в беседе и затруднения, поэтому я не
поленился и, отыскав в букинистическом сербо-хорватский словарь, купил его.
Не могу утверждать, что я его затер до дыр, - он сейчас служит лишь
напоминанием о тех "пламенных" днях.
Общение наше длилось несколько лет. Затем, уехав на Родину, Огнен звонил
мне часто оттуда и писал письма, набранные на компьютере, что тогда для меня
было в диковинку, и в ответ посылать рукописные каракули я посчитал
непристойным. Главное и единственное, что было непонятно в этом "общении",
это смысл его. Ни он, ни я ничем не могли быть полезными друг другу и вскоре
эти контакты стали превращаться в "достачу" с его стороны. Естественно, что я
уже называл его "достоевским", да еще как про эту Жанну вспомню!...
Но вспомним об упомянутом в начале Сараеве, которое на сей раз стало
спасительным для меня. Да, да, да, вскоре, как всем известно, в Югославии
начались раздоры, как отражение нашей перестройки, начались откровенные
военные действия и дележка территорий - и опять эта смута зародилась чуть ли
не в том самом городе, откуда родом был мой сербо-хорватский критик. В весьма
до того "джазированной" стране джаз приказал долго жить - накрылись,
гремевшие на всю Европу, фестивали и, регулярно ездивший в Белград Бриль,
перестал туда наведываться.
Единственная, наиболее левая из всех стран соцлагеря, превратилась в черт
знает что, а все из-за того, что мой друг делил себя между джазом и "Джанной"
(шутка!). Ведь раньше американцы там просто "паслись", а теперь их посольство
забрасывают тухлыми яйцами! Эх, где ты там теперь в этом огне, бедный Огнен?
Жив ли, здоров ли?...
А теперь, в заключение рассказа, послесловие или дополнение к ранее
затронутой теме (дипломатическая карьера или вообще карьера и джаз). Мой
знакомый, благодетель Витя, в свое время, когда он еще работал у Кобзона и
похвалялся персональной карточкой-билетом, позволявшим ему беспрепятственно
(минуя постоянную, дикую, очередь) проходить в престижный ресторан
"Узбекистан", говаривал: - Чувак, вот только куплю квартиру, машину, дачу и
цветной телевизор, тогда и окончательно займусь джазом. Надо заметить, что
слова с делом у него не разошлись, он все намеченное осуществил и, наконец,
занялся, но наступившие в стране перемены подтолкнули - покинуть ее, бросив
все нажитое. Теперь он в Вашингтоне, а там, как говорят, опять с джазом
"напряг" - им одним не прокормишься!
04.03.2000 г.
85. СКАБРЕЗНЫЙ РАССКАЗИК.
Любят музыканты сеять разные слухи. Они вообще большие сплетники.
Но, согласитесь, дыма без огня не бывает. Пошел слушок, хоть и было это
давно, что одна знаменитая народная артистка, будучи на гастролях в Японии,
сделала следующее: выйдя из отеля, возле которого находился бассейн с
чистейшей голубой водой, решила наша артистка искупнуться. Разделась (была
она не худенькой), нырнула, стала плавать, удивляя своей сноровкой местных
соглядатаев. Потом, по русскому обычаю (когда входишь в реку, то непременно
тянет...) решила, извините, пописать. Ну что тут такого? С кем не случалось -
вода ведь все стерпит!
Но коварные и предусмотрительные самураи нашли способ, как бороться с этой
человеческой слабостью и подмешали в воду специальный, невидимый краситель,
только и реагирующий на мочу. Поэтому вода вокруг нашей пловчихи из голубой
вдруг превратилась в ярко-оранжевую, чего, по-видимому, только и ждали от
русской гостьи зловредные зеваки.
Они дико заржали, указывая пальцами на нашу, попавшую в столь щекотливое
положение, соотечественницу. Это надо же случиться такому - со стыда можно
сгореть! Все тайное опять же стало явным, как в Библии и прописано, так что,
не зная броду - не суйся в воду, а, тем более, в воду заграничную. У нас-то
пожалуйста - никто слова не скажет, не то, чтобы еще краситель какой
подмешивать, у нас можно и по большому сходить, коль кому приспичит. Жаль,
что вот зимой с этим сложней: мороз, да и вода ледяная, хотя, думаю, такие
пустяки "моржей" не страшат! Ну это надо же, какие все же подлые эти
иностранцы!!
Мы еще до таких пакостей и коварства, несмотря на перестройку, не
додумались, да и вон: бассейн-то "Москва" снесли к едрени-фене, так что
теперь и облегчиться негде поблизости и надо переться в Третьяковку, а она аж
за Крымским мостом!!!

05.03.2000 г.
86. "ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ" В ГНЕСИНСКОМ ИЛИ НОВЫЙ НЕРОН.
Не советовал я своему приятелю Мише (да, да, тому самому, что в
кальсоны...) переходить из Электростали к гнесинцам, но он меня не
послушался. Случилось это в канун Нового года, где-то в середине 80-х.
Перешел-таки туда Миша, а потом и жаловался мне. А вышло вот что!
По традиции, все педагоги (ох, как не любил это слово наш герой, особенно
его начало - "пед", вызывающее, как ему казалось, нездоровые ассоциации, и
везде заменял сомнительное словечко на - "преподаватель") 31-го, под вечер,
собирались в родных стенах, чтобы проводить Старый и встретить Новый дружным
хором. Миша всех этих педагогов (опять это нехорошее словцо!) знал, как
облупленных, вернее - достаточно хорошо, знал и то, что о джазе вряд ли с
ними поговоришь - скорей, о футболе. И зная это, он все-таки согласился в
складчину предаться грядущей встрече, по-видимому утешая себя тем, что когда
выпьешь, то и разговоры о спорте уже не так болезненны.
И вот собрались они, педагоги-преподаватели, за праздничным столом,
который, что называется ломился, от принесенной выпивки и закуски. И
торжество началось: проводили Старый, встретили Новый и, наконец, дружно
заговорили о хоккее с футболом и погоде. Миша все это мужественно переносил,
укрепляя свою стойкость очередной рюмкой.
Справка: в отличие от нашего дружного Электростальского эстрадного отдела,
Гнесинский в то время был настоящим клубком змей, где только и занимались
тем, что писали друг на друга анонимки. И вот в такой "гадюшник" угодил наш
доверчивый рыцарь джаза. Естественно, что встретили его с подозрением -
перебежчик из "враждебного" училища. Одним словом, в тот вечер напоили Мишу
до чертиков и, как в случае с гостиницей "Россия" (рассказ "О пользе теплого
белья"), осоловелый бывший электросталец стал замечать, что новые коллеги,
один за другим, стали "рассасываться" по домам, хотя времени было лишь слегка
за полночь. Ну и что тут скажешь? Люди знают меру - честь и хвала им за это!
А Миша наш тогда с мерой дружил не очень (это сейчас он стойкий и
непоколебимый праведник) и за это снова поплатился. Чрезмерным усилием
остатков воли подняв голову, неумолимо клонившуюся к тарелке, и окинув мутным
взором "окрестности", он заметил, что остался за пиршественным столом совсем
один-одинешенек, и ему стало нестерпимо грустно. Идти домой он уже не мог -
ноги налились чугуном.
Заглянувшая в дверь сторожиха, женщина глубоко-пенсионного возраста,
предложила: - Михал Михалыч, да прилягте до утра, а я вот вам здесь и постелю на
составленных стульях.
Наш ослабший рыцарь джаза (он же Палач Би-Бопа) последовал совету доброй
женщины и, укрывшись своим видавшим виды тулупом, прикорнул, сжавшись
калачиком на импровизированном ложе. Прикорнул и захрапел, а наша любезная
сторожиха вернулась на свой пост. И все бы ничего - спал бы себе мирно наш
герой до утра, но от обилия выпитого, помимо и других напитков, пива,
захотелось ему облегчить, точнее, опорожнить свой мочевой пузырь. Уж лучше бы
ему не просыпаться, тем более, что однажды уже выручившие кальсоны, облегали
тело. Но проснулся наш горемыка и пошел неверной походкой в туалет (в отличие
от гостиницы "Россия", местоположение искомого объекта было хорошо известно).
Сходил, облегчился и вдруг почувствовал в себе, неведомо откуда взявшийся,
прилив эротических чувств. И направлены эти чувства были (на кого бы вы
думали?) - да, на эту самую бабку-сторожиху. "Геронтофил какой-то!" -
возмутится высоконравственный читатель. Но не спешите осуждать нашего
"влюбленного" - до чего только не доведут эти бесконечные разговоры о футболе
- тут и у мертвого встанет...
И так, что-то опять заклинило в голове нашего героя: подойдя к дежурной и
демонстрируя ей свое мужское достоинство (и не такое уж и маленькое,
заметим), герой наш стал объясняться даме в любви (?!).
- Да что это с вами, Михал Михалыч? - вскричала испуганно неизбалованная,
наверное, подобным вниманием, бабулька, - У меня уже внуки и правнуки - какая
уж тут любовь!
Но пылкий "Ромео", как и принято в любовных романах, не отступал.
По-видимому, нерастраченная на разговоры и споры о джазе, энергия, усиленная
алкоголем, сублимировалась в долго дремавшее "либидо", как говаривал старик
Зигмунд Фрейд.
Бедная бабушка бросилась, звеня ключами, бежать, а ухажер - за ней, да с
расстегнутой ширинкой и изготовленным "к бою" детородным органом на перевес.
Так они долго бегали по коридорам с этажа на этаж - бабка, несмотря на
возраст, оказалась проворной. Наш, далеко не легкоатлет, "Ромео", наконец,
запыхался и, сознавая, что ему не настичь своей "Джульетты", покорился судьбе
и вернулся на свои составленные стулья досыпать.
Он, как ни в чем не бывало, захрапел и был разбужен, когда уже утренний
свет Нового года стал с трудом продираться сквозь несколько лет немытые
стекла, той самой, ничуть не обидевшейся, сторожихой. Хмель прошел и,
продирая очи и нащупывая валявшиеся на полу очки, Михаил вспомнил о своих
ночных "подвигах" и мысленно ужаснулся.

- Ан-н-н Иванна, простите ради Бога (вот и временно забытый Бог
припомнился), - взмолился отвергнутый "влюбленный", падая перед седой дамой
на колени.
- Да будет вам, Михал Михалыч, - закокетничала ключница, - здесь еще и не
такое бывало! Идите лучше домой, а то жена, наверное, волнуется.
05.03.2000 г.

Закладка в соц.сетях