Стена моего путешествия
...ни, тысячи раз мы выходили с Кристиной, держась за руки, улыбаясь, ругаясь, обнимаясь... Но сейчас она, и никто больше. Она. Алина. И я люблю е°. До безумия. Вновь штурм, переносные лестницы, горячая смола на головы штурмующих.
Мы говорим и говорим, мы оба думаем, пытаемся предста- вить себе что-то. Потом едем в ту самую старую гостиницу, где есть уютное кафе с пианино и тап°ром. Мы сме°мся, я
22
подпеваю музыканту, держимся за руки, я целую е° ладони, а она вс° время пытается разобраться в ч°м-то, в себе, во мне. Или снова, скорее всего, мо° выдуманное воображение?.. Потом пианист пь°т свою чашку кофе, и я, с его разрешения, усажи- ваюсь за инструмент и импровизирую "Подмосковные вечера" и ещ° что-то. Получаются вес°лые, задиристые, джазовые "вече- ра" - гимн моего поражения или победы, но точно поражения моей мечты: мы гуляем, держась за руки, по Национальному парку, рядом с моим домом, я люблю е°, мы доставляем друг другу ни с чем не сравнимое счастье, я просыпаюсь от е° поце- луев, я засыпаю с самой лучшей тяжестью - е° головы на мо°м плече...
Тап°р допивает кофе, и мы играем Миллера в четыре руки. Музыка Глена затихает и взрывается, я кричу, хриплю саксо- фоном. Марш! Марш битве, любви, поражению, вечеру, тап°ру, четыр°м рукам, саксофону, моим поцелуям е° пальцев, двум чашечкам кофе, остывающим на маленьком столике, е° непо- нятному мне взгляду. Марш!..
Я поцеловал е° только раз, всего лишь раз. Но, Боже правед- ный! Е° губы... это Бог Нежности, Молодости, Бог Сладост- ного Безумия...
- Ты сошла с ума...
- Ты вс° придумал...
Пусть только она позвонит. Я поеду и буду с ней. Даже пони- мая сейчас, что она права, что это не то, наверное, правда, не подходим друг другу. Опять не подходим друг другу...
Я люблю е°.
То время, действительно, оголило меня. Я был счастлив, безу- мен, влюбл°н, разочарован... Я ждал, изменял, терпел, врал, при- думывал, верил...
*
И вот - сегодня... Я другой. Мне нравится мо° новое качество.
Я очистился от старых фолликул и теперь наедаю, напиваю новые. Я покрылся л°гким жирком, у меня округлились плечи и мозги. Меня подчас интересуют вещи, которым раньше я не уделил бы и секунды, я интересуюсь всем: фуражом, тюрбаном, ингаляцией... чем угодно, я всем женщинам дарю диадемы, неза- висимо от их возраста и вероисповедания. Я покрыт "золоты- ми" друзьями и идиотами и я сам и то, и это. Я здоров.
Я дышу...
В последний раз, когда я был в том кафе, пианиста дожида- лась его подруга - женщина лет сорока пяти. Очень красивая. Мой(!) импозантный тап°р пожелал всем "доброго вечера" и тихо уш°л с ней...
Я вновь один в своей квартире. Я беру лист бумаги и вспоми- наю позавчерашний вечер: "Сижу, печатаю свой роман. Дети- ще! Сижу и печатаю. Просто... Играет джаз. Вс° очень хоро- шо... Пусть каждый сидит и печатает свой роман!.. Пусть!"
Я обращаюсь ко всем тем, кто считает (открыто или скрытно), что он самый лучший. Не тратьте зря свою энергию! Если Вы действительно искренне так думаете, то так оно и есть! И неза- чем об этом говорить и спорить. Итак, (я сейчас совершенно серь°зен) Вы самый лучший!!! Вы двухлетний ангел. Вы лист на дереве. Вы здесь и там одновременно. Если обыватель смотрит на Вас и думает, что это Вы, - он ошибается. Это либо Ваша часть для него, либо вообще не Вы. Вы самый лучший, лучший в этом гов°нном мире. Распахните ставни и закричите громко: "Да-а-а-а-а-а-а!". Если Вы в машине, опустите окно и громко, не оста- навливая своего движения, во всю мощь л°гких: "Да-а-а-а-а-а-а-а!". И пусть Вас не интересует, что подумает сосед или пассажи- ры в проезжающей рядом машине. Окно не открывается - раз- бейте его, ибо Вам нужен свежий воздух. Смейтесь над этим поганым миром. Вы жив°те так, как считаете нужным. Вы жив°- те, чтобы умереть, и, умерев, будете жить. Умоляю Вас, самых лучших, - никому ничего не доказывайте, ибо на этом Вы теряете энергию... "Франция - это я, я - это Франция", - и он прав, тысячу раз прав! Вы самый лучший и не дайте серому ветру простудить Ваши мозги. "Ветер вр°т, обязательно вр°т". А не вр°т дождь, солнце, скорость, шампанское, ты. Любите! Отда- вайте и берите! Будьте любимыми! Бросайте и плачьте!.. Прав любимый писатель Алиночки, которую я почти забыл (вру): "Ког- да заканчиваются деньги - надо увеличивать чаевые".
Раз-два! Три-четыре!
Три-четыре! Раз-два!
Кто ид°т? Мы ид°м!
Кто по°т? Мы по°м!..
А если окно нельзя открыть или разбить, то нам на хрен не нужен такой дом. Да здравствует союз апокалипсиса, панацеи и космополитизма! Голосуем... За? Против? Воздержавшиеся? Единогласно! Попрошу следующий вопрос повестки дня.
Вс° расплывается. Звук становится вс° тише, плавно уходя на нет. Деревья медленно качаются, но ветра не слышно. Ветра нет. Нет и деревьев. Степь. Пустыня. Город. Город в пустыне. Каким-то чудным образом в нем есть вс°, совершенно вс° для долгого жизнепровождения. Есть тень, солнце, вода, холодильник в виде пещеры, очень много вина (только вина - строгие старые бу- тылки - такое постоянное и ненавязчивое пьянство). Даже не холодильник, а ледяной ручей, стоячая вода.
Пляж. Лежаки со свежими полотенцами. Огромная библиотека. Настолько огромная, что нет никакого желания читать. Тем бо- лее - вс° время пьяный.
Простирающаяся по всей площади, светло-зел°ного цвета прострация. Е° видно, можно потрогать. Вс° выкрашено в бес- цветный цвет. Вс° хорошо.
В любой момент можно пообщаться с живущими в соседней деревне писателями, уч°ными, проститутками без лиц (что-то вроде онанизма с пристрастием). Можно влюбиться и закрутить роман с прекрасной исландкой.
Ночь. Вс°.
Вечером приедет и пробудет у нас три дня его величество Па- риж. На осень уже заказан Лондон...
Вс°, видимо, продумано и хорошо, но нет только одного. Никто пока ещ° не заметил, но не хватает важного компонента сферы. Нет ингредиента целостности жизни... Трибуны на Великом Собрании города заполнены не до конца, и это вносит уныние в поющие л°гкие великих ораторов. Нет соли к прекрасному яству. Нет тарелки к нему же. Вдруг исчез цемент между кирпичами огромного здания; здание не падает и не упад°т пока, но цемент исчез. Нет маленьких улиц с окнами наружу, и от этого огромные проспекты с великолепными статуями кажутся одинокими и брошенными.
Господа, товарищи, братья, неужели Вы не понимаете? - ведь нет ДУ-РА-КОВ! Нам плохо без дураков. Да здравствуют дураки! - и троекратное "Ура!" разнес°тся по площади. Дайте им запол- нить их место. Это их место! Дайте им щипать воздух, дайте им дуть на него и на горячий чай с одинаковым темпом и замирани- ем того, что у них называется душа!
Вс°. Чистый стол. Нет запаха. Никакого. Исчезло небо. Исчезла смерть, и стало неинтересно жить. Завтра, после обеда, будет производиться обмен лиц на новые; такие же, но новые. Пыль на завтра отменили. Все ушли. Строка. Вс°.
Здравствуйте и прощайте!
Я приветствую Вас по причине соблюдения правил хорошего тона и прощаюсь по причине своей смерти. И, пожалуйста, не надо вытягивать лица. Ничего страшного не произошло и не про- изойд°т. Кто, в конце концов, кто такой я и кто такие Вы, чтобы хоть что-нибудь произошло из-за моей кончины и Ваших, уже готовых вытянуться (а я это вижу) лиц. Большой, а возможно, и маленький муравьиный рой... И поэтому здравствуйте и прощайте.
Мои л°гкие дышат, пальцы правой руки уверенно сжимают карандаш, глаза следят за движениями этой руки (если бы не мо° обожание одного нефранцузского парижанина, я описал бы ещ° пару органов тела (деш°вый камуфляж), а сам я мыслями в том дал°ком или близком дне, когда я умер (простое и короткое слово - умер) и что самое интересное, уш°л в мир иной таковым, коим являюсь сейчас.
Я сказал: "Большой, а возможно, и маленький муравьиный рой, и поэтому здравствуйте и прощайте", а в голове зазвенело: "Мой девиз: всегда вес°лый и ясный!", "Она была сущий пустяк", "Париж - это Франция, а Франция - это Китай", "Инициация - день переезда для души", "Теперь я не бываю в одиночестве. На самый худой конец у меня нет Бога!"...
Разумеется, перед смертью мне хочется поведать Вам о наших похождениях по таиландским массажам и танцах живота на столе между бутылок с настоящим французским шампанским. Расска- зать, чтоб вспомнить самому, ибо даже те, кто были рядом со мной, чувствовали что-то сво°, отличное от моего. Но вс° тот же он стоит, сутулясь, около своего велосипеда и заслоняет свет лампы с левой стороны...
Вс° ещ° сидя за большим столом, я заглядываю в свой ежеднев- ник. Там нет записей. Ни одной. Ничего не надо делать. Можно, наконец, отоспаться. Ни одной записи. Это что, значит, что я умер? Нет, это значит, что нет ни одной записи... Он всегда вес°лый и ясный. Как просто и здорово. Вес°лый и ясный. Не буду, хотя хочется, долго повторять эту фразу, ибо боюсь поте- рять е° смысл...
Великодушно простите; я заболтался и позабыл о фабуле - я
умираю или, того не зная, умер. Я прохожу, подобно ему, мимо седого араба, лицо которого сливается со стеной, но сворачиваю не влево, как сделал это он, а вправо. Я вижу большую площадь, за ней поляну и ещ° дальше - море, которое тупо упирается в небо. На площади мириады пустых деревянных столов. Каждый стол сбит с двух сторон скамейками. Натуральное дерево покрыто краской с натуральным цветом дерева. Лишь за одним столом сидят друг против друга двое мужчин. Они отпивают из пустых бокалов, намекая на пиво. Все остальные столы пусты, не намекая ни на что. Подошла немолодая пара (по внешнему виду трудно определить, родились ли они в этой стране). Долго выбирали место, а потом, конечно же, подсели к этим двум. Некоторое время помолчали, затем встали и куда-то ушли. "Мы не взяли их адрес", - проговорил тот, что сидел лицом к поляне. "У меня есть", - молвил второй. Что он имел в виду?
Мне уже наплевать на вс°, включая и то, что он имел в виду.
Итак, умираю или уже умер. Снова чист. Не дожидаясь страш- ного суда. "Мне хорошо, мне плохо", и ни о ч°м не сожалею... Большой, а возможно, и маленький муравьиный рой, и поэтому здравствуйте и прощайте... Да, чуть не забыл, не кладите мне в гроб диплом об окончании музыкальной школы и водительские права. Оденьте меня тепло и неброско, и я буду благодарен Вам всю оставшуюся жизнь. И никаких похоронных маршей - не терплю. Будет достаточно двух ударников и тенор-саксофона (бас неуместен и слишком грустен - Вы не на похоронах)...
И вс°-таки Ваши лица вытягиваются. Брови поползли вверх, воздвигая на лбу окопы морщин. Глаза начали увеличиваться и округляться, а подбородок медленным камнем вниз - любое лицо так вытянется. Ещ° раз - ничего, физически, не произошло. Просто сегодня я понял, что умер. Вот и вс°. Таким образом экономятся нервы для будущих великих дел. Прич°м здесь - на этой полной грехов земле - или как там она ещ° называется.
Я умираю и, безразлично озираясь по сторонам, вижу других, которые почили уже давно и до сих пор этого не осознали. Неко- торых из них я знаю (или знал) лично. А ведь пойми они это - и большому количеству народа стало бы намного легче, чем той
датчанке, что бесплатно мучилась из-за другого ненастоящего
парижанина-островитянина...
Но верн°мся к саксофону. Он похож на здравствуйте и прощай- те. Вс° похоже на здравствуйте и прощайте, потому что большой или маленький муравьиный рой. Стоп!.. Может быть, Вы жд°те чуда? Я оживу прямо сейчас, прямо на Ваших круглых глазах, прямо как в тех сказках, что читали Вам добренькие няни? Нет, не оживу. Чуда нет. Нет ничего, нет нет, нет оживу. Есть только вс° к чертям свинячьим, да и то без гнева.
Мимо нас всех проходит та немолодая пара (вы помните их лица? - здравствуйте и прощайте), и вс°, чего я искренне сейчас желаю - это чтоб ничего не хотелось. И вот Вам ещ° одна бес- смертная фраза, которую трудно осмыслить до конца: "Спокой- ной ночи!" Спокойной ночи, не сжигая кораблей и мостов...
Я остался без адреса, но если Вам вздумается черкнуть мне па- ру мыслей - пишите, пожалуйста, на главпочту мира, - "до вост- ребования"... может зайду туда.
Мы как-то с ней поссорились, и каждый выплеснул накопив- шийся груз обид (вс°-таки три года вместе). Потом она замол- чала и насупилась, как маленький реб°нок. В такие моменты она всегда походила на обиженную семиклассницу, - прямо на глазах моя цветущая женщина превращалась в маленькую школьницу. Замолчав, Кристина уткнулась в одну точку. "Подойди и обними меня, обними нежно, поцелуй, прижми меня к себе", - вот что висело в воздухе и, читая это, я не мог сделать и шагу к ней. Просто не мог. Физически.
Сейчас я понимаю, что уже тогда устал от нашей связи... Да, мы не видимся неделю и бежим друг к другу. Да, мы придумы- ваем что-то из воздуха, чтобы обновить наши отношения. Да и ещ° сто раз - да! Но... это ненормально... После того, как каж- дый из нас пош°л на компромисс с собой ради наших отношений, та несчастная, та дьявольская пропасть была ещ° достаточно широка и глубока... Нет, нет, я не хочу, чтоб сложилось впечат- ление постоянной войны, но... я не знаю... какое-то ощущение, будто что-то упускаешь, не получаешь до конца...
Я не мог без не°, и я устал. И это "я устал" перевесило вс° остальное.
У моего отца есть замечательная фраза: "Каждый получает то, что он хочет". Мы оба получили то, что хотели, во всяком случае я, и давайте забудем сейчас о цене... Возможно, это проз- вучит гнусно, но... нет, я вс°-таки скажу: боже мой, как хоро- шо, что я так люблю себя! Люди, любите, пожалуйста, себя, и тогда будет счастье, будут счастливые браки и обоюдная любовь; тогда у вас появятся настоящие друзья, а не блеклая масса. Жертва любви, между прочим, вс° ещ° жертва... С каж- дым словом, выходящим из-под моего карандаша, становлюсь вс° чище и чище. И вот, наконец, я свободен, любим, чист. Иду навстречу своему Я, не желая никаких жертв. Ни в ч°м не вино- ват и вс° прощаю. Прощаю себе и прощаю ей...
Прости меня и ты, так любимая мною когда-то.
Наконец-то пош°л дождь.
Ведь кто-то из нас двоих
должен хоть иногда
мыть мою машину.
Наконец-то пош°л дождь. Ну и хорошо. Ну и славненько. Все забегали ещ° быстрее, чтоб не промочить ноги. Выходит, что вспотеть от бега лучше, чем промокнуть от дождя. Потные носки лучше мокрых волос! Грязные воротнички стерильней сл°з при- роды! Вс° сухое, включая наши души, славненько оберегает от простуды. Бегайте ещ° быстрее, и никогда не заболеете, - ни телом, ни душой!.. Мегаполис! Ещ° немного, ещ°, ускорили чуть бег, и вот оно! - свершилось, - мы успели на поезд метро и теперь никуда не опоздаем. Сейчас можно отдышаться, проте- реть рукавом мокрый лоб и навести на нужный прицел дыхание. Добрый самаритянин подует на нас, чтобы быстрее высох пот. Мы устало закрываем глаза, безуспешно пытаясь поймать пяти- минутный сон. Мы потом, уже дома, поменяем грязную, прилип- шую к телу сорочку. Боже, как хорошо! Я хочу быть рядом с ними, этими пуританами. Я тоже хочу успевать... Восемь часов сна, восемь часов работы, и у нас оста°тся ещ° целых восемь часов на поехать на работу, заплатить за газ, забежать в банк, вернуться с работы, на поиграть с реб°нком, приготовить суп на два дня и на потрахаться раз в неделю. Чудо! - я вывожу общече- ловеческую формулу успеха (все затаили дыхание, вытирая пот изнутри). Вот она - формула: трахайтесь четыре раза в месяц, и вы вс° всегда успеете, включая навестить родителей, бабушку с дедушкой и ещ° какого-нибудь члена семьи! Если вам надоели четыре совокупления в месяц - переходите на сорок восемь кои- тусов в год. Никаких проблем. Пусть ид°т дождь!
Чувства... Жж°т внутри. Прямо посреди груди и чуть левее. Вечером хочется уютного тепла, и я получаю его. Следующим вечером она приходит вновь, а я хотел бы побыть один. Телефон- ный автоответчик голосом моих добрых знакомых, без которых я бы пил намного меньше, но жил бы намного хуже: "Даня, как насч°т преферанса вечером? Коньяк уже есть". Конечно, я хочу к ним. Она обещает, что дожд°тся, и я, возвращаясь в два ночи домой, представляю, как обниму е° нежное, горячее, милое мне,
на самом деле, чувственное е° тело, но дома меня дожидается вс° тот же электроголос, теперь уже женский. Я некоторое время рассуждаю вслух, стоя под душем, ложусь в кровать, которая пахнет ею, целую подушку, и всем спокойной ночи. Дождь мне не мешает. Аривидерчи.
Мне снится, что я неуправляемое животное. Но у меня есть большой плюс - я не удерживаю женщин. Я делаю больно себе и им, но не в той степени, если бы я больше врал... Кристиночка, благодари судьбу, что я не сделал тебе предложение (а это кон- чилось бы нашей свадьбой), ты же прекрасно помнишь, как я рушу вс° на сво°м пути, не дожидаясь подарков судьбы. А ещ°, наверняка, не забылось, как ты, собственной персоной, не могла, или не хотела, отразить этот натиск, даже когда вроде бы вс° это было не к месту... Это было бы сто лет мучений. Прошу прощения за, может быть, резкий стиль, и спокойной ночи, до- рогая госпожа... извини, не знаю фамилии твоего награжд°нного за исступл°нное ожидание мужа...
Вс° это так. Но как увидела сво° будущее юная Алиночка? Как? Скажи же мне, любовь моя?! Ведь тебе было всего во- семнадцать! Всего восемнадцать! Ничего не понимаю, а впро- чем, может, никогда и не понимал. Но как? Коим образом Алина устояла, безусловно влюбившись в меня? И зачем?.. Она неимо- верно измучилась сама, измучила своего первого мужчину (а воз и ныне там), измучила, наконец, меня и - отвергла. Отвергла вся в слезах, в бессонных ночах, в непонятной голове (у меня не хва- тает эпитетов). "Я не пытаюсь тебя понять до конца: ты старше, опытнее, мудрее меня в сто раз. Ты говоришь больше умом, чем сердцем. А я... я... впервые... я так спокойно жила... я не думала... Вс°, что я могу сделать - это почувствовать пра- вильный ответ... Мо° сердце говорит тебе "нет". Прости, Данечка. Возможно, мне хуже, чем тебе...", - вся в слезах, в прекрасных, делающих е° ещ° чудеснее, чистых слезах... Кра- сивый, получившийся несвойственно мне платоническим роман. Какая-то напасть. Нависшее проклятие... (Если бы я прыгал с шестом, у меня бы осталась третья, последняя, попытка на
истинное и полноценное, если такое бывает, счастье. Хорошо,
что это не так - у меня ещ° много сил).
Я так и не наш°л слова, чтобы обречь е° на счастье со мной, хотя говорил именно сердцем, только сердцем, а не наоборот. Ничего не понимаю, но это не помогает. Не помогает также серия ничего не значащих для меня л°гких побед... Постойте, а может, она действительно чувствовала недолговечность буду- щего счастья, возможность быть глубоко и болезненно ранен- ной? Как там - "лучше синица в руке..."?
Я позвонил попрощаться, и снова е° сл°зы: "Кто тебе позволил врываться в мою жизнь? (И уже почти крича) Кто?" - "Ты, Алина".
Я просыпаюсь, натягиваю свитер, пиджак, бутерброд и залезаю в машину. Вот кто всегда рядом... Но так не может продолжаться вечно. Прид°тся же когда-нибудь выбирать?! Сколько мне ещ° будут прощать? Хотелось бы знать, потому что я намерен ис- пользовать весь кредит до конца. И этот кредит ещ° жив - через пару дней я слышу знакомый поворот ключа в замке и искренне хочу любить е°. Да, она получила меня таким, каков я есть: поле, два шва, и ещ° куча помельче, почти незаметных. Она это чувст- вует на себе, хотя ни в ч°м не виновата. Следующая почувствует то же самое плюс последние изменения. Если, конечно, будет меня хоть немножко любить (я имею в виду чувства; следующей может снова оказаться она).
Вновь это жжение внутри, и я не знаю, что сделаю на этот раз. Хотя, позвольте. У меня есть прекрасная идея. Я использую тот факт, что не нужно варить суп и ночью меня не разбудит реб°- нок. Мне кажется, я немного утомился и сейчас направляюсь совершить то, что люблю больше преферанса, биллиарда и не- удавшейся любви.
Я ухожу в мир, где не дует злой ветер и люди не убегают от дождя, где моя машина всегда чистая, - вне зависимости: плакал Бог или нет - я иду спать.
- Не беспокойте меня никто, - я сам вам позвоню.
- Когда?
- Когда проснусь.
- Часов в десять вечера?
- Может, через неделю.
Кристина спросила меня как-то ближе к нашему концу:
- Знаешь, почему ты так и не сделал мне предложение?
- Почему?
- Потому что ты боялся, что я соглашусь, - грустно сказала она.
Потому что ты боялся, что я соглашусь.
Потому что ты боялся, что я соглашусь.
Да, ч°рт возьми, да!
...Рисует для Франции,
Чувственности лиш°нной,
Рисует всем телом,
Глаза у него на заду...*
Я хожу по Третьяковке. Останавливаюсь у работы С. Малю- тина "Портрет писателя Дмитрия Фурманова". Умные, сосредо- точенные глаза, медаль молодой России на гимнаст°рке...
...И вдруг перед вами портрет...
Это ты, читатель,
И я,
И он сам,
И невеста его,
Бакалейщик с угла,
И молочница,
И повивальная бабка,
И кровью испачканный таз,
Новорожденных в н°м моют...
В нашей советской кухне стояло радио "Харьков". У него было всего две ручки: настройка волн и звука. Радио это выдавало му- зыку с л°гким шуршанием, этаким потрескиванием. Мне запом- нилось сие радиосопровождение настоящей музыки так же, в об- щем, как и шорох от касания иголки о пластинку...
Я любил музыку с детства; сказались вложенные усилия моих родителей. Мама - некогда прекрасная пианистка, а ныне любя- щий свою работу педагог, научила меня и старшего брата Игоря слушать музыку, понимать е° историю, видеть за произведением сво° - личное, различать в оркестровом исполнении душу каж- дого инструмента в отдельности. Отец - бывший трубач - привил мне любовь, которая, наверное, умр°т вместе со мной, любовь, которая (не боясь патетики) побеждает время, любовь, которую легче услышать, чем объяснить, - любовь к джазу.
_______
* - Здесь и ниже отрывки из стихотворения "Портрет". Блэз Сандрар. Сборник "По всему свету" (Прим. автора.).
Я рос на музыке. Вспоминаю иногда потрясающие вечера в кабинете нашей квартиры, где стоял рояль. Собирались друзья родителей, и случалось, нот звучало более, нежели слов...
"Сказки венского леса" "короля вальса"; Героическая "Пятая" (девиз "Борьба с судьбой") и "Девятая" (с оригинальным хором на слова оды Шиллера "К радости"); знаменитейшую же "Четыр- надцатую" гости (да и мы) просили маму при каждом подходя- щем случае; а мягкий в разнообразных красках бас Ф°дора Ива- новича, что брал партии Ивана Грозного, Мефистофеля; великий Александр Порфирьевич, что не успел закончить большой труд и завещал его Римскому-Корсакову и Глазунову...
Шорох от иголки о пластинку. Как же он въелся мне в память - этот шорох.
...Безумное небо,
Современности рты,
Башня штопором,
Руки...
Строки из "Подсвечника" мессера Джордано Филиппо Бруно: "Видишь, какое гнусное, чудовищное и буйное время: сей век, печальный век, в котором я живу, лиш°н высокого...", конец шестнадцатого века. Сейчас конец двадцатого... И вс° же. Шорох... Шорох и трещины - трещины на старинных полотнах.
Я стою и смотрю на работу Рубенса - этого "короля живопис- цев и живописца королей" - "Елена Фоурмен в свадебном пла- тье". Сесть нельзя, а лишь стоять... Трещины, что сопровождают картину, как шорох - музыку.
Делакруа. "Данте и Вергилий", "что в лодке Флегия переплы- вают Стикс; они приближаются к пятому кругу, их освещает зарево адского города Дит". И трещины. Я замечаю на полотне трещины. Они кажутся естественной частью картины.
Тринадцатое июля тысяча семьсот девяносто третьего года. Шарлотта Кордэ убивает Марата. Давид рисует героя. А может быть, это Шарлотта - герой? И трещины на камне, где написано - Давид.
...Христос,
Это сам он Христос
На кресте
Его детство прошло.
Каждый день
Совершает он самоубийство...
"...Гнусное, чудовищное и буйное время..." Сейчас конец двадцатого. И вс° же... Шорох и трещины. Музыка и картины. Так это одно и то же - шорох и трещины. Не знаю общее их название, но одно и то же; ведь в живой музыке не было шороха в залах, а когда писались картины - на полотнах не было трещин.
...И вдруг
Перестал рисовать.
Это значит спит он теперь.
Галстук душит его.
Удивляет Шагала, что вс° ещ° жив он.
Л°жа на диване в гостиной:
- Я умру один... Просто один. Умру, и самая паршивая собака не прид°т проводить меня в последний путь. Буду лежать в по- хабном гробу: старый костюм и грязная сорочка, - бюро "Пос- ледняя поездка" не заботится о деш°вых похоронах, за которые платит гроши национальное страхование этой страны. Хотя почему этой страны? - я не знаю точно, где умру.
Не то, чтобы обидно, но сам факт - никто не прид°т меня хо- ронить. Никто... Где вы все? Где мои друзья и враги? Где жен- щины, что страстно любили меня?..
Не то, чтобы очень хотелось, но хоть какую-нибудь речь. Ка- кую-нибудь сраную речь. Добрую, обидную, смешную, - не важно какую, - я просто люблю общение.
Умру один, как собака. Как грязная, мокрая, вшивая, с капа- ющим из глаз гноем собака. Умру в незнании, в непонимании, в необразованности. Умру, так и не узнав, что такое Макондо: то ли это чащоба, где легко погибнуть, то ли это бананы для дья- вола, то ли ещ° куча всякого дерьма... Я так уже не пойму при- роды женщины. Природу женщины?.. Я не уверен, что пойму свою собственную природу...
Я не жалуюсь. Я просто сообщаю себе, что умру один... Ну и плевать! Имел я вс° и вся, включая друзей, врагов, женщин, бана- ны для дьявола, чащобы, природу людей и м°ртвого себя! К ч°р- ту всех!
Из спальни на втором этаже разда°тся женский голос:
- Дорогой, ты заказал билеты в театр на среду?
- Подожди, пожалуйста, я занят.
- Не слышу. Скажи
...Поділитися у соцмережах
