Жанр: Журнал
Английская болезнь
...л ее рядом с газовой
станцией, и когда вернулся за ней, к немалому своему удивлению обнаружил, что
припаркованная рядом - тоже с нарушением правил - машина принадлежит моему
соседу по стадиону, тому самому приветливому мужчине, от которого так сильно
пахнет американскими сигаретами. Мы приветствовали друг друга - максимально
приветливо, но с минимальным участием физического контакта. Я слегка поднял
бровь - левую, кажется. Он слегка приоткрыл рот. И это было правильно: разговор
сейчас - даже простой обмен поздравлениями - был бы вопиющим нарушением этикета.
ДОУС РОУД, ФУЛХЭМ
Что происходит, когда начинается "махач"?
Час дня, Роберт хочет показать мне; Роберт хочет, чтобы я увидел все как можно
ближе. Что-то должно случиться, и Роберт не хочет, чтобы я это пропустил. С
одиннадцати утра суппортеры "Манчестер Юнайтед" собирались в "Мэнор Хаус",
большом викторианском пабе, а заодно снукер-клубе, что в Северном Лондоне, и
теперь в пабе собралось столько народу, что не хватало кружек. Люди стояли на
столе для игры в снукер, так как на полу не было места, а некоторые заказывали
выпивку с улицы, так как пройти внутрь они просто не могли. И вот внезапно паб
опустел, и все идут по Севен Систерс Роуд в Тоттенхэм.
Все, кроме Сэмми, который приехать не смог.
Говорят, что Сэмми, прошептал мне Роберт, убил человека, и здесь есть люди,
приехавшие специально за ним. Они будут охотиться за ним вечно - в этом году, в
следующем, всю жизнь. Действительно ли он убийца - не важно. Важно, что они так
думают.
Шагали мы быстро, и Роберт чуть ли не тащил меня за рукав, все время что-то
объясняя, мой гид и телохранитель, тащил вперед, чтобы я ничего не пропустил, и
в то же время постоянно озирался по сторонам, не видно ли оппонентов.
"Они могут появиться в любую минуту", - сказал Роберт, - "как снайперы. У них
будут ножи. Они режут людей пером и сваливают".
Появилась полиция - на вэнах, рыча моторами, они вылетели из перпендикулярной
улицы, где ждали суппортеров "Юнайтед" - и в ответ все еще больше ускорили шаг.
Справа от нас были высотки. Слева от нас были высотки. Могло создаться
впечатление, что мы в Варшаве или где-то в пригородах Москвы, если бы только на
всем остальном не стояла столь явная печать Северного Лондона - витающая в
воздухе грязь, что пропитывает кожу, автомобильные выхлопы, газеты, что гоняет
по улицам ветер. Мы прошли мимо офиса какого-то врача, двери и окна в котором
были задраены, и нескольких зданий, почерневшими от смога. Под окнами этих
зданий валялась куча всевозможных вещей: сломанный пластмассовый стул, простыня,
резиновый ботинок розового цвета, сморщенные пустые упаковки от чего угодно -
чипсов, орешков, подгузников, кефира, желтая бумажная обертка от чизбургера.
Кругом виднелись куски пластмассы - красные, белые, бесцветные, пластиковые
чашки, пластиковые тарелки - коробки из-под продуктов, банки из-под пива, плюс
бесчисленные окурки. На другой стороне улицы я заметил белую тележку из-под
мороженого, и прячущуюся за ней проститутку.
"Быстрее", - сказал Роберт и снова потащил меня за собой.
Мы ускорились; мимо пролетали магазины, закрытые на железные засовы, маленькие
магазинчики, торгующие чем-нибудь одним - жареной картошкой с рыбой, кебабами,
автозапчастями, куриными окорочками, кафе, работающее с шести утра до четырех
дня, закусочная, мастерская по ремонту ремней, мастерская по ремонту обуви,
новую и подержанную мебель покупаем и продаем, стойка с газетами, еще одна
мастерская по ремонту обуви, евангелистская церковь, страхование жизни, женская
одежда, краски для дома (только белая эмульсия, очень много белой эмульсии) - и
вот показался вход на станции метро "Севен Систерс".
"Вот здесь это случилось", - сказал Роберт. "Здесь тогда человека убили".
В прошлом сезоне здесь сломали позвоночник одному суппортеру.
"Это было очень, очень плохо", - сказал Роберт; и наверное, потому, что Роберт
никогда не говорил ни о чем "очень, очень плохо", даже тогда, когда называл ему
вещи, которые в моем представлении были именно "очень, очень плохими", я понял,
что его "очень, очень плохо" означает, что это было и в самом деле ужасно. Это
была драка, дрались две сотни людей, дрались прямо на эскалаторе - суппортеры
"Тоттенхэма" бежали снизу вверх, суппортеры "Манчестер Юнайтед" - сверху вниз, и
в самый разгар драки кто-то нажал кнопку экстренной остановки, и все попадали.
Несколько человек потеряли сознание, многие получили переломы - рук, ног, ребер
- движение по Севен Систерс Роуд перекрыли, чтобы освободить дорогу для скорых.
А когда все встали, внизу эскалатора осталось лежать мертвое тело.
"Вот почему Сэмми сегодня нет здесь", - сказал Роберт. "Неважно, что это
невозможно доказать в суде. Поэтому он больше никогда не сможет приехать на
"Тоттенхэм".
Сразу за станцией метро был перекресток, и суппортеры "Юнайтед" повернули
налево, на Хай Роуд, которая вела к Уайт Харт Лейн. И в этот момент на другой
стороне улицы я увидел их: сотни суппортеров "Тоттенхэма", около тысячи,
наверное, не меньше, чем приехало суппортеров "Юнайтед". Так же как и полиция,
они ждали суппортеров из Манчестера, а те - именно поэтому Роберт шел в первых
рядах - знали, что их будут ждать.
"Приготовься", - сказал Роберт, вновь шепотом, словно суппортеры на другой
стороне улицы могли его услышать, сквозь шум уличного движения и крики
полицейских.
"Сейчас понесется", - добавил Роберт; мы перешли почти на бег, и фаны
"Тоттенхэма" - тоже, только они сделали это через дорогу от нас, все стремились
обойти полицейских, чтобы успеть пересечь улицу.
Дорогу нам загородил полицейский с собакой - впереди нас шло человек восемь, а
самым первым шел Роберт. Полицейский запыхался. Он отлично понимал, что
происходит, все полицейские понимали это, и потому хотел перерезать нам дорогу,
заставить нас замедлить ход, не дать ситуации выйти из-под контроля. Он был
очень возбужден, движения его были порывисты, по глазам его было понятно, что он
знает: в любой момент он может оказаться в эпицентре массового побоища. Своего
пса он держал за ошейник, так чтобы длинный поводок, который он держал в другой
руке, можно было использовать вроде кнута.
"Назад!", - крикнул он, размахивая свободным концом поводка над головой, словно
ковбой. "Назад!" - и тут меня словно ожгло: боль, жгучая боль поперек лица. Он
махал поводком прямо перед нашими лицами, и наконец задел мое. Я разозлился и
крикнул ему, чтобы он назвал нам свой номер.
"Мы никого не трогаем", - сказал я ему, - "мы просто идем на футбол. Кто дал вам
право меня бить?"
Он уставился на меня; во взгляде его читались два чувства - ярость и недоумение,
он лихорадочно соображал, не ослышался ли: голос с американским акцентом
требует, чтобы он назвал свой номер.
"Скажи ему, что ты - журналист", - крикнул мне ктото сзади. "Скажи ему, что
напишешь статью про жестокость полиции".
Полицейский отпустил длинный конец поводка, теперь он волочился по земле, и
остановился вместе со своей собакой, все еще тупо глядя на меня.
"Скажи ему", - закричал еще кто-то, "что напишешь о нем статью".
Помню, в этот момент я подумал, что зашел слишком далеко. Я стал одним из них.
Вот он я, меня ударил полицейский за то, что я сопротивлялся ему, и суппортеры
позади меня поддерживают меня - суппортеры позади меня? Тысяча суппортеров
позади меня: я - впереди, среди людей, возглавляющих толпу. Но тут что-то
произошло сзади - кто-то пересек улицу - и две линии суппортеров, "Юнайтед" с
одной стороны, "Тоттенхэма" с другой, смешались; с обеих сторон раздался рев.
"Осторожнее!", - сказал мне Роберт, - "помни о ножах! Понеслась!"
Однако не понеслась, и что это было, осталось невыясненным - фальстарт? - тут мы
увидели бегущего по улице суппортера, за которым гнались два полицейских; один
подставил ему ножку, суппортер упал, закрыв руками голову, а полицейские
принялись пинать его ногами.
Потом что-то случилось впереди, но что, видно нам не было - суппортеры
растянулись на полмили, вновь раздался рев, и снова ничего не случилось.
"Сейчас понесется", - повторил Роберт, - "сейчас понесется".
Было ясно, что что-то должно произойти, но также было ясно, что это "что-то"
никак не обойдется без участия полиции. Неужели Роберт имел в виду полицию?
Полиции было слишком много - недостаточно для того, чтобы иметь численный
перевес, но вполне достаточно, чтобы занять такую позицию, что тем, кто решится
действовать, неминуемо придется вначале атаковать полицейских. Они преграждали
путь - наглухо. Одно дело - драться с теми, кто хочет драться с тобой; драться с
теми, кто хочет тебя арестовать - совсем другое. Этого делать нельзя. Вернее,
можно - но только тогда, если вы уверены, что они не смогут вас арестовать. Но
полицию победить нельзя. Две тысячи людей шли по двум сторонам улицы, провоцируя
друг друга, пытаясь довести себя до такого состояния, в котором атаковать
полицейских станет возможным.
Эта дорога, обычная улица Северного Лондона, самая прямая во всем городе, А10,
вела меня как раз домой, в Кэмбридж, выполняла теперь очень важную функцию. Они
отделяла суппортеров "Тоттенхэма" от суппортеров "Юнайтед". Она отделяла от
полиции. Но еще она отделяла их от того, к чему они все стремились. И они
понимали это. Оставаться на тротуаре - значило остаться законопослушым
гражданином. Сойти на проезжую часть - нарушить закон. Черта была практически
осязаемой. Я оглянулся назад: суппортеры приближались к этой черте, пробовали
ее, топтались у нее, хотели пересечь ее - но не могли. Кто-то особенно
агрессивный то и дело сходил с тротуара, но те, кто должны были идти следом, не
шли, он метался какое-то время вдоль черты, потом ему это надоедало, и он снова
скрывался в толпе. Потом кто-то с другой стороны делал то же самое - и снова
никто не бросался за ним - и тоже отступал. Эта улица - такая обыкновенная -
была той самой чертой, которую толпа, чтобы стать толпой "насильственной",
должна была пересечь.
О толпе наговорили кучу всяких разных вещей. Толпа не имеет разума.
Толпа примитивна; толпа ведет себя варварски; толпа ведет себя по-детски.
Толпа непостоянна, капризна. Толпа - грязные люди без имени (Кларендон). Толпа -
безымянное чудовище (Габриель Тард). Толпа - дикое животное (Александр
Гамильтон, Ипполит Тайн, Сципио Сигеле). Толпа подобна стаду овец (Платон), стае
волков (Платон), лошади - послушной, когда стоит в стойле, и дикой, когда ее
выпускают на волю. Толпа подобна огню, получившему свободу, уничтожающему на
своем пути все, и в конце концов - самое себя (Томас Карлайл). Толпа находится в
состоянии лихорадки, делирия, гипноза (Густав Ле Бон). Толпе нет дела до теории
Дарвина. Толпе нет дела до теории Фрейда. Толпа убила Сократа; толпа убила
Христа. Толпа убивает - штурмуя Бастилию, Зимний Дворец, на улицах Вены, в
грязных переулках Сойето.
А из кого состоит толпа? Из хулиганов, бродяг, безработных, преступников (Тайн).
Психопатов, неврастеников, буйнопомешанных (Ле Бон). Грязной каймы, оседающей на
стенках после кипячения (Гиббон). Из великих варваров (Гитлер) и банального
рабочего класса, который требует только хлеба и зрелищ (опять-таки Гитлер).
Людей, повинующихся импульсам не головного, а спинного мозга (Ле Бон). Людей,
которым чужды интеллигентость, способность мыслить самостоятельно, здравый
смысл, людей, легко подчиняющихся чужому влиянию, влиянию провокаторов,
коммунистов, фашистов, расистов, националистов, фалангистов и шпионов. Людей,
жаждущих повиноваться (Ле Бон), желающих подчиняться (Фрейд). Толпа нуждается в
управлении. Толпе нужен вождь - отец, шеф, тиран, император, командир. Ей нужен
Гитлер, ей нужен Муссолини. Толпа - пациент, которому нужен доктор, человек на
сеансе гипноза, которому нужен гипнотизер. Толпа - это масса, она хочет, чтобы
ей манипулировали, контролировали, вели.
Толпа - это не мы.
Но кому принадлежат все эти метафоры? Фрейду, Бурку, историкам французской
революции, деятелям девятнадцатого столетия, журналистам. То есть кто
рассказывает нам. Что есть толпа? Не сама толпа - толпа не рассказывает историй;
наблюдатели за толпой, те, кто наблюдал за ней, как вы наблюдаете за чем-нибудь,
глядя из своего окна. Эдмунд Бурк переехал в Лондон и знал о революции с чужих
слов. Ипполит Тайн о парижской коммуне читал в английских газетах, а потом читал
лекции о ней в Оксфорде. А единственная толпа, которую видел Густав Ле Бон,
"создатель теории толпы" - это, похоже, толпа спешащих за покупками парижан.
Кроме того, свою теорию Ле Бон обильно подкрепил пассажами из Сципио Сигеле,
Габриэля Тарда и (неизбежно) Ипполита Тайна. Фрейд, два года спустя после
окончания Первой Мировой с ее разгулом национализма и антисемитизма создавший
собственную теорию толпы и ее лидеров, основывал ее на трудах "непревзойденного"
Густава Ле Бона.
История толпы - это история страха: страха стать жертвой, страха утери
имущества, страха террора (и Террора тоже); этот страх настолько силен, что ему
просто необходимо дать имя - чтобы чувствовать себя безопаснее. Теории толпы -
наглядный пример. Они дают нам политику насилия и его социологию. С их помощью
мы объясняем революции и свое эго. Они говорят, где причина, а где следствие,
рассказывают нам о подавлении, жестокости, несправедливости, тюрьмах и пытках,
цене хлеба, потере земли, эксплуатации, последствиях механизации и дегуманизации
человечества. Теории толпы объясняют нам о толпе и насилии все - правильные
посылки все время приводят к правильным результатам. Теории толпы объясняют,
почему - неустанно, шумно, так громко, что страх больше нам не страшен. Но
теории толпы крайне редко объясняют нам, что: что происходит, когда начинается
"махач", что такое страх, как это - быть частью толпы, быть одним из ее
создателей.
В моей коллекции есть фотография, на которой запечатлены уличные беспорядки в
Югославии, в городе Сплит. Стоит описать ее.
На фотографии - толпа, сплошь одни мужчины. Это хорватские националисты, они
окружили армейский танк, посланный восстановить порядок. Фотограф - неизвестно
кто - располагался над толпой, вероятно, проезжал мимо в автомобиле, или стоял
на балконе близлежащего здания. Некоторых из протестующих прижало к самому
танку, видно, как они в панике пытаются уйти в сторону. Двигаются только они.
Остальные стоят. Стоят спокойно, "уверенно". В других обстоятельствах их можно
было бы принять за зевак или посетителей какого-нибудь зрелища - то же выражение
на лицах, выражение людей, ждущих, что вот-вот случится нечто. Или не случится.
Да, они тоже ждут, что случится нечто. Или не случится.
Пятеро человек взобрались на танк. Шестой, его почти не видно, пытается
вскарабкаться сбоку, видны только его руки, как он расставляет их, чтобы не
упасть. Седьмой стоит спереди, он боится попасть под гусеницы, и потому хочет
залезть на танк спереди. Остальные стоят чуть поодаль, они стараются не
оказаться под прицелом у танкистов, они знают, что к танку, как к змее, нужно
подходить сзади. Все они короткостриженые и гладко выбритые, только у одного
виднеются усы. Усатый залез на танк первым, но сзади его тянут за куртку - вотвот
оторвется рукав. Человек, который его тянет, хочет добраться до того, что
сейчас находится в руках у усатого. Это голова командира танка. Усатый нагнулся
над люком и обхватил руками голову танкиста - большие пальцы вошли в глазные
орбиты - и тянет за подбородок вверх. Опять-таки, метафора со змеей: подходишь
сзади, хватаешь за голову и открываешь пасть, чтобы вырвать ядовитый зуб.
Это что, поступок смелого человека? Или это толпа?
Согласно газетным сообщениям, в тот день в Сплите погиб один солдат. Вполне
может быть, что им был этот танкист. Мне приходилось читать статьи, где
рассказывалось про ужасные убийства в Югославии - убийства жестокие, с
расчленением живых человеческих тел. Мы знаем, что журналисты часто
преувеличивают, чтобы было чем заполнить газетные полосы, выпуски новостей,
фильмы. О человеческой натуре иллюзий мы тоже не имеем: это сидит во всех нас и,
несмотря на все достижения научно-технического прогресса, иногда прорывается
наружу. Мы знаем, как ведет себя толпа, особенно агрессивная. Но, опять-таки,
эта толпа - не мы. На беспорядки в Югославии легко не обращать внимания;
нестабильное государство; "это не мы". Еще легче не обращать внимания на
беспорядки в ЮАР или Индии - эти страны, столь удаленные от нас географически и
далекие культурно, очевидно "не мы": ведь там, среди "неразвитых",
"нецивилизованных", "примитивных" (терминология 19 столетия) народов, беспорядки
- в порядке вещей, разве не так? Но точно так же можно не обращать внимания и на
беспорядки, происходящие за окнами вашего дома. Лондон, почти центр, толпа,
беспорядки - но это толпа, приходим мы к выводу, то есть не мы. А вот уже в
провинции толпа бушует, недовольная закрытием пабов - но это опять-таки толпа,
опять-таки не мы.
31 марта 1990 года в Лондоне в ходе демонстрации протеста против введения
подушного налога разразились массовые беспорядки, в которых пострадало 132
человека, 20 полицейских лошадей, было разгромлено 40 магазинов, а всего урон
исчислялся миллионами фунтов стерлингов. В демонстрации участвовало сорок тысяч
человек. А сколько в беспорядках? Трафальгарская площадь добрых три часа
принадлежала им. Сколько их там было? Три тысячи? Пять? Десять? Англия, написали
на следующий день в газете, где я работал - цивилизованная страна. Как такое
могло случиться? Видимо, одиозные политики спровоцировали протестантов. Видимо,
во всем виноваты отбросы общества, маргинальные элементы, анархисты,
несостоявшиеся революционеры, противники демократии. Речь прокурора в суде
вполне могла принадлежать Бурку - или Тайну, или Ле Бону. Толпа, похоже, опятьтаки
оказалась не нами.
Двумя годами ранее, 19 марта 1988 года, в участников похоронной процессии в
Белфасте едва не въехал серебристый "фольксваген пассат". Покойного,
тридцатилетнего Кевина Брэди, три дня назад убил фанатик-юнионист. Водителя и
пассажира (оба - армейские сержанты, были в тот день в штатском) скорбящие
выволокли из машины, избили, сорвали одежду и пристрелили, оставив истерзанные
тела лежать на земле.
Это что, поступок смелых людей? Или это толпа?
За гробом шли две тысячи человек. Некоторые из них были членами ИРА; можно
предположить, что среди прочих были их сторонники. Подавляющее большинство,
однако, можно отнести ко вполне добропорядочным членам общества: таксисты;
лавочники; люди, у которых есть семьи, работа, имущество. Да и само убийство
происходило на фоне симпатичных домиков, припаркованных рядом машин, деревьев -
это было в пригороде. Кто они, участники этой процессии? Если верить Тому Кингу,
впоследствии секретарю правительства Северной Ирландии - террористы, исчадия
ада. Если верить пресс-секретарю полиции Ольстера - лишенные жизненных
ориентиров граждане. Голодные хищники римского колизея ("Санди Телеграф"),
животные, пылающие ненавистью ("Индепендент"), племя каннибалов ("Санди Таймс").
"Нет такой низости", - сказала Маргарет Тэтчер, - "до какой эти люди не могли бы
пасть". Хулиганы, террористы, отребье, "отродье ИРА". И тут же начались поиски
лидеров - все время ищут лидеров, и они моментально были найдены в лице лидеров
ИРА, превративших людей в "озверевшую средневековую толпу".
Давайте попробуем спроецировать ту ситуацию на себя. Вы пришли на похороны
друга, может быть - родственника, вместе с еще тремя людьми убитого в ходе
беспорядков, всего в ходе которых пострадало более шестидесяти человек. Перед
похоронами вас обыскивают на предмет оружия. Наконец траурная процессия
начинается. А через полчаса появляется автомобиль, несущийся вам навстречу на
дикой скорости. Больше машин на улице нет. Включены фары, водитель жмет на
сигнал. Не сбавляя скорость, машина вылетает на тротуар и едет прямо в
направлении группы детей. Они разбегаются в стороны, автомобиль останавливается,
его заносит так, что он перекрывает дорогу катафалку. "Пьяные!", кричит кто-то.
"Британцы! Это британцы!", кричит кто-то еще. Вы испуганы. Все испуганы, две
тысячи человек - действительно две тысячи? - окружают машину. На нее
обрушивается град ударов, кто-то забирается на крышу, и когда водитель вылезает
из автомобиля, в руках его появляется пистолет - пистолет?
Любая толпа чувствует, когда нарушает закон, и те, кто был в этой, отлично
понимали, что могут лишить этих двух людей жизни. И что, вы всерьез считаете,
что могли бы остановить их?
Толпа - не мы. Никогда. Еще двумя годами раньше, две субботы, последняя апреля и
первая мая, беспорядки у агентства Ньюс Интернэшнл в Уоппинге. Только что вроде
бы взрослые, рассудительные люди - полисмены и работники агентства, у которых
есть семьи, кредиты в банке, которые платят налоги - вдруг начали вести себя
абсолютно иррационально. Но это я так думал. В газетах на следующий день я
прочитал, что беспорядки стали следствием действий анархистов и провокаторов.
Еще годом ранее, в мае 1985 года, Эйзель: виноваты не фаны "Ливерпуля". Один за
другим авторитетные люди - мэр, бывший судья, владелец футбольного клуба -
заявили, что беспорядки организовали члены Национального Фронта, не из
Ливерпуля, из Лондона. Еще годом ранее, в 1984-м. Беспорядки шахтеров: снова
провокаторы, плюс леворадикальные группировки. И даже само футбольное насилие:
не обычные суппортеры, а меньшинство - траблмейкеры, подонки, криминальные
элементы, ложка дегтя в бочке меда; именно это я повторял про себя, когда в
последнем туре сезона, через четыре часа после того, как я шел по улицам
Тотенхэма вместе с парнями из Манчестера, стал свидетелем грандиозной драки у
вокзала Кингз Кросс. В драке участвовали фаны многих клубов - лондонцы
возвращались домой, провинциалы уезжали. Куда бы я ни бросал взгляд, всюду шла
массовая драка - жестокое, просто-таки средневековое в своей примитивности
побоище. Движение перекрыли на целый час, но драка продолжалась. Вокруг вокзала
тоже шла драка. Дрались на Йорк-уэй; дрались на Пентонвилл-роуд; дрались у входа
на станцию метро. Прислушавшись, вдалеке я услышал вой сирен - это дрались у
Юстонского вокзала. Я поймал такси и попросил водителя повозить меня взад-вперед
по Юстон-роуд. Там было море полиции, пожарные, машины скорой помощи, в небе
парили вертолеты - но драка все равно продолжалась. Сколько народу принимало в
ней участие, подсчитать возможным не представлялось; но учитывая пространство,
на котором все это происходило, дрались тысячи людей. Но эти тысячи - тоже не
мы.
Пожалуй, нам стоит вернуться к югославской фотографии.
Она меня все больше заинтриговывает. Мужчины на ней хорошо одеты - двое в модных
кожаных куртках, один в пиджаке и галстуке - судя по всему, у них хорошая
работа, где-нибудь в офисе или магазине. Они вполне взрослые, с нормальными
лицами, у одного даже стильная прическа. В их действиях виден расчет - к
вооруженным людям они подошли сзади. Смело, но если подумать, риск, в общем-то,
невелик. Вглядываясь в фотографию, я понимаю, что толпа, окружив танк, оказалась
неспособна совершить следующий шаг - вопиюще преступный, антиобщественный,
противозаконный - пока один человек, усатый, не вскарабкался на танк. И он
никакой не лидер, по крайней мере, не в том смысле, в каком принято говорить про
лидеров толпы. Он пришел сюда не возглавлять, призывать, убеждать,
гипнотизировать, не вести за собой, да и не получилось бы у него это, если бы он
попытался. И хотя по фотографии может сложиться впечатление, что он - главный
виновник - в конце концов, вот же он, его хорошо видно - но никакого влияния на
толпу он не оказывает. Он просто первым переступил черту, черту, которую все
присутствующие там отлично видят, черту, отделяющую один тип поведения от
другого. Он вышел за рамки под влиянием толпы, без толпы это было бы невозможно,
даже если сама толпа не готова идти следом: пока не готова.
Эти рамки есть всегда; любая толпа изначально находится в определенных рамках.
Есть правила: вот это можно, а вот это уже нельзя. У марша есть маршрут, есть
пункт назначения. Пикетчики знают: вот сюда идти нельзя. Политическая
демонстрация: есть политик, который ее возглавляет, ее связующее звено. Парад,
марш протеста, траурное шествие: полицейский кордон, тротуар, улица, чужая
собственность вокруг. Вот здесь толпа идти может, здесь - нет. Форма
существования, стремящаяся к выходу за предел. Я уже говорил о том, как
перманентное, физически ощущаемое единство, царящее на футбольном стадионе,
приводит к тому, что индивидуум на время прекращает быть собой и растворяется в
толпе, впитывая в себя ее эмоции, ее силу. Но опять-таки: это бесформие -
кажущееся. Бытие зрителя очень, если можно так выразиться, структурировано:
билет, подчеркивающий ваше право находиться на стадионе; и ворота стадиона, как
бы говорящие: то, что можно здесь, внутри, нельзя там, снаружи. Сама архитектура
служит демаркационной линией. Сам вид стадиона, бетонный или кирпичный снаружи,
наводит на мысль, что мир "наружный" - пуст и никчемен, там ничего нельзя. А
внутри - море лиц, стиснутых так близко, как только позволяют человеческие тела,
и оно как бы говорит само себе: здесь все возможно. Снаружи - одно, внутри -
другое; потом - опять наружу, и толпа прекращает быть толпой: все, матч
кончился, толпа достигла конечной точки своего существования. В каждой толпе
есть нечто, что держит ее в определенных рамках, контролирует то, что в принципе
неконтролируемо.
Но когда сделан шаг за грань, рамки исчезают?
Здесь, на улицах Тоттенхэма, я стал свидетелем того, как то один, то другой
человек балансируют на этой грани, словно пытаясь подвести толпу к той точке,
после достижения которой станет возможным последний шаг, шаг к тому, чем хочет
быть эта толпа. В двух словах идея сводится к пересечению: переступить черту,
переступать которую нельзя. Абсолютно все восстает против пересечения. Вся
повседневная жизнь, каждый ее
...Закладка в соц.сетях
