Жанр: Журнал
Английская болезнь
...ой:
плотно, чуть не разбив нос. Он развернулся и побежал назад, карикатурно высоко
выбрасывая ноги. На лице его читался панический ужас, руками он хватал за все
что ни попадя - меня, того, кто рядом со мной, перила, и так далее. Глаза его
были искажены страхом. С бешеной скоростью он побежал по лестнице вниз. Как и
все остальные. Мне пришлось сделать то же самое, хотя бы чтобы просто не быть
затоптанным. Я не понимал, что случилось; мы бежали так быстро, что я даже не
успел об этом подумать. Кто-то закричал: "Собаки! Собаки!" Я не понимал, в чем
дело. Буквально только что они скандировали "смерть, смерть, смерть". А теперь
кричат "собаки, собаки". Лишь добежав до основания лестницы, я понял, что
произошло.
Оказывается, полицейские отлично все знали, и просто ждали момента. Они
разместили перед входом в вокзал двоих своих сотрудников с собаками. И как
только первые суппортеры попытались войти в здание вокзала, навстречу им
бросились две свирепые немецкие овчарки. Два человека с собаками - больше
полиции там не было - обратили в бегство тысячу собиравшихся устроить беспорядки
людей.
Полицейские побежали вниз по лестнице следом за нами. Один суппортер упал, и
собака набросилась на него. Она вцепилась ему в руку. Ее хозяина я узнал -
здоровый мужик с библейской бородкой - я видел его во время предыдущих поездок в
Манчестер. Это его ремесло, в нем он мастер. Он оттащил пса и направил его не
следующего суппортера, которому тоже не повезло споткнуться; овчарка, рыча,
схватила его за рукав. Потом он ее оттащил снова.
Суппортеры разбегались во все стороны. Подоспели еще полицейские, но не очень
много. Поле боя осталось за овчарками. Я бежал быстро - победу овчарок я не
хотел оспаривать - и пропустил появление суппортеров "Вест Хэма". Я же заметил
их, только когда они показались внизу лестницы.
Их было человек пятьсот. Они спускались вниз тремя колоннами. Достигнув Хайстрит,
они остановились, все еще плотной группой. Впереди шел крупный,
широкоплечий мужчина лет тридцати пяти. Это был Билл Гардинер. Широко расставив
ноги и скрестив руки на груди, он чего-то ждал. Рядом с ним стояли его
лейтенанты, тоже широко расставив ноги, скрестив руки на груди, и тоже чего-то
ждали. Одеты они были все одинаково: джинсы, расстегнутые кожаные куртки, майки.
У многих был похожий шрам на лицах: кривой поперек щеки - шрам от ножа.
Ни прохожих, ни машин на Хай-стрит больше не было, но суппортеры "Вест Хэма"
стояли и чего-то ждали. Со всех сторон полетели камни и бутылки - отовсюду, где
оказались теперь фаны "Манчестер Юнайтед" - они падали прямо среди суппортеров
"Вест Хэма". Ни один из них не отошел. Они не трогались с места, пока наконец
полиция не очистила улицу от суппортеров "Манчестер Юнайтед".
Так все и кончилось. Под эскортом конной полиции суппортеры "Вест Хэма"
двинулись на стадион. Но, согласно "правилам игры", суппортеры "Вест Хэма"
унизили суппортеров "Манчестер Юнайтед". На их языке - наполненном, как всегда,
военными терминами - это звучало: фирма из Восточного Лондона вошла в Манчестер
и заняла его. Тем самым как бы показывалось, что они могут делать, что захотят.
Что они могут разгуливать по этому городу как по своему собственному.
Вместе с суппортерами "Юнайтед" я отправился на Олд Траффорд. Со всех сторон
слышались активные рассуждения.
- Мы облажались, - говорил кто-то. - Они будут смеяться над нами, когда вернутся
в Лондон.
- Уроды, - сказал еще кто-то. - Зачем надо было заряжать, когда мы шли вверх по
лестнице?
- Мы могли погнать их.
- Мы должны были погнать их.
- Видели, они ждали нас?, - спросил еще кто-то, вспомнив момент, когда Билл
Гардинер стоял, скрестив на груди руки. - Они лее ждали, что мы прыгнем. Но у
нас не было такой возможности. Никого же не было рядом.
- Заграницей такого не случается. Там мы можем показать себя на уровне.
- В Италии такого не случилось.
- В Люксембурге такого не случилось.
- В Испании мы в сорок рыл погнали пятьсот ублюдков.
- Чего, бля, мы тормозили-то? Что случилось?
Мелкие стычки еще возникали - перед стадионом до начала матча; перед стадионом
после окончания матча. После игры полицейские запихнули суппортеров "ВестДэма" в
поезд, который следовал от Олд Траффорд к вокзалу Пиккадилли. Сэмми, заранее
этого ожидавший, отобрал с собой сотню "бойцов" на одну из остановок по пути. Он
шел вниз по лестнице, его отряд - за ним, скандируя "Манчестер, эй-эй-эй,
Манчестер, эй-эй-эй". Когда подъехал поезд, Сэмми подбежал к нему и руками
раздвинул двери. Полиции внутри было немного, всего два или три человека в
глубине, они не могли выйти.
- Погнали!, - крикнул Сэмми, ожидая, что суппортеры бросятся сверху ему на
помощь. - Погнали! Мы нашли их!
- Но никто не погнал. Сэмми обернулся, разозленный, что рядом с ним никого нет.
- Чего вы ждете-то?
Двери закрылись, поезд уехал.
Момент был упущен. Для меня это событие было важно по одной причине: когда Сэмми
оглядывал, кто идет с ним, он внимательно смотрел на каждого. Увидев меня, Сэмми
весь аж скривился. Но потом он посмотрел на меня еще раз и ничего не сказал. Я
был рад.
Интересно, понимал ли я, куда я иду?
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
БЬЮРИ СЭЙНТ-ЭДМУНДС
Первое пати Национального Фронта, на котором мне довелось побывать, проходило в
Бьюри Сэйнт-Эдмундс, не по сезону теплым вечером в середине апреля. Бьюри СэйнтЭдмундс
- небольшой ухоженный городок в Восточной Англии. Он славится своей
георгианской архитектурой и вообще достопримечательностями. Я заранее решил, что
после пати останусь в нем на ночь. Однако около полуночи выяснилось, что мои
планы и планы окружающих меня людей - вовсе не одно и то же. Около полуночи я
стоял, прижатый к фонарному столбу на рыночной площади, и смотрел в глаза милому
молодому человеку по имени Дуги. Дуги был примерно моего роста; схватив меня за
ворот моей рубашки, он держал меня таким образом, что я стоял практически на
цыпочках; каждый раз, когда Дуги произносил фразу, которую он считал особенно
важной, он приподнимал меня еще выше и плотнее прижимал к столбу, отчего я
довольно ощутимо стукался о столб головой.
"Ты ведь любишь Национальный Фронт, так ведь?", спрашивал Дуги, сопровождая
вопрос поднятием меня вверх, толчком назад и ударом моей головы о столб.
"Да, Дуги", отвечал я, "я очень люблю Национальный Фронт".
"А самое главное", говорил Дуги, "что ты очень любишь всех нас". Пауза. "Так
ведь?"
Подъем. Толчок. Удар.
Да, Дуги, я очень люблю Национальный Фронт.
Мне все больше и больше нравилась татуировка на лбу Дуги - маленькая, но с
любовью сделанная голубая свастика.
И (подъем) ты напишешь о нас правильные (бум!) вещи, да? Удар.
Дуги начинал мне надоедать.
Суббота обещала чудесный вечер, вечеринка друзей, приуроченная к открытию
местного отделения Национального Фронта и заодно к празднованию двадцать первого
дня рождения его нового члена. Пати организовывал Нил, новоиспеченный местный
лидер. Это было его первое пати, и для контроля из Лондона прибыли члены
центрального отделения движения. Существовал определенный сценарий, по которому
должны проходить подобные вещи, и Нил тщательно старался все делать согласно
этому сценарию. Пати представляло своего рода партийный оргазм. Для лидера самым
главным было не позволить своим парням возбудиться слишком рано. Конечно, лидер
хочет, чтобы парни возбудились - но только в самом конце, перед закрытием.
Допускалось даже, чтобы некоторые из посетителей вели бы себя слегка агрессивно
- но, опять-таки, в самом конце. Чуть раньше, и может приехать полиция. С
местной полицией, как мне объяснили, заключено нечто вроде нейтралитета:
приезжать сюда им тоже не очень хочется.
Но Дуги начал возбуждаться слишком рано. Больше того, он стал не просто слегка
агрессивным, а очень агрессивным. Дуги стал настоящей проблемой. И сейчас эта
проблема держала меня за горло.
И была еще одна связанная с Дуги проблема: он был родственником Нила, лидера
нового отделения. Дуги был его братом.
С Нилом и Дуги я познакомился на игре против "Кэмбридж Юнайтед". Оба они болели
за "Челси", а матч этот был всего вторым в истории случаем, когда "Челси" играло
в Кэмбридже. В первом случае беспорядки были такой силы, что хотели - "Челси",
как говорится, "сделали "Кэмбридж" - запретить вообще приезжать в город другим
футбольным суппортерам, а местную команду распустить.
На втором матче также ожидались беспорядки, и я отправился на трибуну "Челси".
По пути туда мне попался парень, вставший прямо посреди улицы, оперевшись руками
о капот проезжавшей мимо машины. По горлу его струилась кровь - видимо, из раны,
нанесенной бутылкой с отбитым горлышком. У Ньюмаркет-роуд я стал свидетелем еще
нескольких драк. Из деревянной изгороди выдрали все доски. Повсюду слонялись
группы из шести-семи парней, и когда вдруг появлялась новая, на нее обязательно
кто-нибудь нападал.
Я пошел на трибуну для приезжих суппортеров, где заметил скинхеда - высокого и
мускулистого, в плотно облегающей белой майке и внушительными бицепсами. Его
звали, как я узнал позднее, Клифф - и имя это, наполненное уверенной в себе
мощью, удивительно ему шло. Пора расцвета движения скинхедов давно прошла, и
даже здесь Клифф казался некоей ностальгической аномалией, но он излучал такие
фибры агрессии - подтяжки, тяжелые черные ботинки, набитые двухпенсовыми
монетами с заточенными краями (для бросания в суппортеров "Кэмбридж Юнайтед")
карманы - что я сразу понял, что лучшего персонажа для своей работы мне не
найти.
Когда матч закончился, я пошел за ним следом. Он стал собирать деньги на
обратный билет, и я предложил ему какую-то мелочь и заодно представился.
"Почему именно я?", спросил он.
Я не знал, что ответить. И тут он показал на маленький значок, прикрепленный к
подтяжкам. "Поэтому?", спросил он. "Вот из-за чего ты выбрал меня?"
И тогда я действительно разглядел этот маленький значок, на котором виднелись
две буквы: НФ.
Клифф был барабанщиком в рок-группе (Слышал ли я про вайт-пауэр музыку? Я не
слышал про вайт-пауэр музыку) и безработным каменщиком. С ним приехали несколько
друзей, которые стояли неподалеку и которых я тоже не заметил. Один из них как
раз и был Дуги. Он не улыбался и ничего не говорил. Он пялился. Издалека
казалось, что на голове его вовсе нет кожи, один лишь голый череп. А второй был
брат Дуги, Нил.
Нил решил, что мне стоит приехать на пати в Бьюри, которое он в скором времени
организует. Я смогу там познакомиться с парнями.
Я спросил у Нила его телефон.
Он не дает свой телефон. Он спросил у меня мой. Он должен знать мой номер - и
адрес, если можно - прежде чем сообщить мне какую-нибудь дальнейшую информацию.
Какие-то люди это проверят.
И кто-то выйдет со мной на связь.
И уже через неделю со мной вышли на связь. Я получил по почте большой коричневый
конверт. На нем не было ни обратного адреса, ни каких-либо пометок, по которым я
мог бы догадаться о содержимом, только почтовый штамп: "Кройдон".
Внутри я обнаружил три номера "Бульдог" с вызывающей красно-черной обложкой.
"Бульдог" - название демонстрировало связь с наиболее мачистским атрибутом
британской культуры - был изданием Молодежного Национального Фронта. Согласно
лозунгу в самом низу первой страницы, это было "издание, которое хотят
запретить".
Я взял один из журналов и прочитал статью, предваренную заголовком "СЕКС-РАБЫНИ!
ЧЕРНЫЕ СУТЕНЕРЫ ВОВЛЕКАЮТ БЕЛЫХ ДЕВУШЕК В ПРОСТИТУЦИЮ". Речь (избиения,
похищения, издевательства) в ней шла о белых проститутках, работающих на черных
сутенеров. Статью сопровождал редакционный комментарий: "Мы ненавидим действия
этих черных животных; их всех нужно изолировать и держать в изоляции до тех пор,
пока правительство, составленное из членов Национального Фронта, не вышлет их
всех восвояси".
Я пролистал остальные журналы. В каждом номере были две постоянные рубрики.
Название первой, "Реки крови", было позаимствовано из речи Эноха Пауэлла, смысл
которой сводился к тому, что если из Британии не выслать всех черных
иммигрантов, прольются реки крови. В этой рубрике освещались расовые инциденты
предыдущего месяца: белый подросток, убитый "черномазым ублюдком", расовые
беспорядки на дискотеке, статья о Сэвил Таун, многонациональном районе городка
Дьюсбери, что в Йоркшире, с фотографией, на которой был запечатлен член
Национального Фронта, пинающий азиата в лицо. "Ситуация в Дьюсбери", следовал
вывод, "будет становиться только хуже, пока черные не отправятся домой. Так что
выбор один: репатриация или расовая война!"
Другая рубрика, под названием "На футбольном фронте", помещалась в конце
журналов и была посвящена событиям на стадионах. Вот одно из писем, пришедшее в
адрес ведущего рубрики:
Дорогая редакция,
В номере 35 Вы напечатали заметку о расистски настроенных "парнях",
поддерживающих "Ньюкасл Юнайтед". "Парням" понравилось их упоминание, но они
были сильно недовольны тем, что, по Вашим словам, их не так много, как у
"Лидса", "Челси" и "Вест Хэма". На самом деле наши парни уверены, что именно они
- расистская фирма номер один в стране
Искренне Ваш,
Джо, Восточная трибуна
И другое:
Дорогая редакция,
Я регулярно покупаю Ваше издание, но в каждом выпуске Вы пишите про одно и то
же: или про "Лидс", или про "Челси", или про Шпор, или про "Вест Хэм". Я болею
за "Рочдэйл"; на каждом нашем домашнем матче слышны расистские песни и заряды.
Полиции не удается остановить нас. Однажды их тупость дошла до такой степени,
что они даже поставили полицейского-паки, но на него обрушилось столько
оскорблений, что ему пришлось вскоре покинуть трибуну. Если вы напечатаете это
письмо, люди увидят, что Национальный Фронт поддерживают фаны не только
популярных клубов, но и клубов из низших лиг.
Искренне Ваш,
Член Национального Фронта из Рочдэйла.
Но этот "член НФ из Рочдэйла" напрасно беспокоился: в трех присланных мне
журналах содержались сообщения о расистских оскорблениях в Бирмингеме,
Вулвергемптоне, Кардиффе, Портсмуте и даже Фолкстоун Тауне, чей клуб даже не был
профессиональным ("Во время матча Кубка Южной Любительской Лиги "Фолкстоун" -
"Уэллинг" фаны "Фолкстоуна" забросали бананами чернокожих футболистов
соперников).
Какое впечатление произвели все эти публикации на меня? Я удивился тому, как
сильно они мне не понравились. Мне казалось, что от них пахнет - они лежали на
столе на кухне, пришедшие Обычным путем, вместе с письмами и счетами - и я не
мог заставить себя взять их в руки: второй раз мне удалось сделать это только
через несколько дней. Я не верил, что эти журналы читают: содержание их
напоминало истерику человека, которого никто не слушает. Но даже так, было ясно,
что подобные взгляды разделяют многие, хотя я не могу сказать, что знал бы когонибудь
из них. Я был уверен, что мои английские друзья точно их не разделяют, но
мои английские друзья - из Кэмбриджа, Лондона, Оксфорда - относились к другому
миру. Мне еще предстояло удивиться тому, как "много" они знают о своей Англии.
Когда я в первый раз услышал "крик обезьяны" - рыкающий звук, издаваемый
супппортерами, когда мяч попадает к черному игроку - я даже не смог сперва
определить, что это такое, настолько он казался странным. Это было низкий,
мощный рокот, и я не смог даже определить, откуда он идет: из-под трибун,
вероятно? Должно быть, похожие звуки бывают при землетрясении. Помню, как ко мне
в гости приехал друг из Соединенных Штатов. Он жил у меня неделю, и я пригласил
его на футбол. Я повел его на "Миллуолл" - одна лишь магия имен побудила меня
сделать это: "Миллуолл" на Ден в Колд Блоу Лейн. Но пошел дождь и поле пришло в
негодность, матч перенесли. Тогда мы отправились на другой конец Лондона и
успели к началу игры "Куинз Парк Рейнджерс". Черный футболист получил мяч, и
послышался этот звук: у, у, у, у!
Мой друг повернулся ко мне и спросил: "Что это за звуки?"
Я не ответил, но они продолжались: у, у, у, у, у, у!
"Что это?", - спросил он снова.
"Это из-за того, что мяч у черного игрока", - ответил я. "Они изображают крики
обезьяны, потому что мячом владеет черный футболист".
Выражение, появившееся на лице моего друга, было столь искренним, что не
требовалось слов: легко читалось отвращение, возмущение, негодование, но больше
всего - непонимание: он просто не мог в это поверить. Мы посмотрели вокруг. Звук
шел не просто от нескольких парней, нет; казалось, весь стадион издавал его -
старые, молодые, отцы, дети. Куда бы мы не поворачивали головы, везде мы видели
одни и те же свирепые мужские лица, изображающие обезьян. С горькой иронией я
вспомнил, что к стадиону мы шли по Сауф Африка Роуд; наконец черный футболист
отпасовал мяч, и звук прекратился.
Потом мяч попал к другому черному, и все началось по новой.
Лицо моего друга все еще отражало полное непонимание происходящего. Я ему ничем
помочь не мог. Мне было стыдно, что я живу в этой стране.
"Это Англия", - сказал я.
Было еще кое-что в моем коричневом конверте. Там была газета "Нэйшнл Фронт
Ньюс", более серьезное издание, полное рассуждений о Министерстве
Здравоохранения, британском железнодорожном ведомстве, безработице, преступности
и даже статья об охоте на оленей под названием "Остановим это варварское
развлечение": то есть газета показывала читателям (молодежи), что о чем думать.
А помимо газеты, там приветствие от "Нэйшнлист Букс" с пожеланиями мне успеха в
работе над книгой о футбольных суппортерах и надеждой, что журналы и газета в
этом мне помогут. Подписано приветствие было "Иэн".
"Иэн" - это был Иэн Андерсон. Я узнал об этом из последней страницы "Нэйшнл
Фронт Ньюс"; также там перечислялись занимаемые им партийные должности. Иэн
Андерсон оказался довольно-таки загруженным человеком. Он был секретарем
исполнительного комитета - вторым по старшинству. Кроме того, он возглавлял
"Комитет по связям с общественностью". А также "Административный комитет". Также
он принимал участие в работе "Комитета по проведению массовых мероприятий", но
там он делил лидерство с человеком по имени Джо Пирс (Джо Пирс также возглавлял
"Молодежный Национальный Фронт"; также он руководил "Комитетом по образованию";
также он направлял деятельность "Группы быстрого реагирования" и принимал
активное участие в работе "Подразделения безработных активистов"). Все члены
правления Национального Фронта - об этом я тоже узнал на последней странице -
"занимали по нескольку должностей в целях достижения большей эффективности
управления партией". У меня сложилось впечатление, что все это было призвано не
просто информировать людей о происходящих в партии процессах; это должно было
показывать, что у партии есть четкая структура. Национальный Фронт - существует,
говорила газета; это не просто группа чокнутых, пытающихся привлечь к себе
внимание. Нет, это настоящая партия, с реальными чиновниками, с подразделениями,
нуждающимися в управлении.
На листке с приветствием имелся телефон. Я хотел знать о Национальном Фронте. Я
хотел понять, насколько он связан с футбольными суппортерами.
Я позвонил в "Нэйшнлист Букс"; ответивший на мой звонок меня узнал. Странно -
неужели я уже стал известной фигурой среди членов Национального Фронта? - но тут
же я понял, что снял трубку сам Иэн Андерсон. Иэн Андерсон, похоже, также
выполнял функции референта.
Мистер Андерсон был не слишком приветлив, несмотря на присланное мне
приветствие. Журналисты его нервируют. Возможно, конечно, что его нервируют
вообще все не члены Национального Фронта, но тогда я этого еще не знал. Одно
время я писал для одной воскресной газеты, которая была особенно нелюбезна с
мистером Андерсоном. На самом деле, не было такой воскресной газеты - как и
газеты, выходившей в любые другие дни недели - которая была бы особенно любезна
с мистером Андерсоном. И, наверное, именно поэтому сам мистер Андерсон не был
особенно любезным человеком. И винить его за это сложно: обжегшись на молоке,
будешь дуть и на воду.
Он поинтересовался, почему он должен относиться ко мне иначе, чем к остальным.
Почему он должен со мной разговаривать?
Вопрос непростой: как убедить расиста, что не испытываешь к нему неприязни, не
сказав при этом, что ты сам - расист? А я не расист и, кроме того, если бы я и
назвал себя расистом, он бы мне не поверил. Поэтому я просто сказал, что
отличаюсь от прочих журналистов.
"Да", - сказал мистер Андерсон, "но почему это вы должны от них отличаться?"
"Потому что", - повторил я.
Я действительно считал, что отличаюсь. Я не испытывал неприязни к Национальному
Фронту. Я просто не принимал его всерьез: я в действительности рассматривал его
как группу чокнутых, хотя вряд ли знал достаточно, чтобы это мнение
аргументировать. Когда я студентом приехал в Англию, и мои соученики принимали
Национальный Фронт очень серьезно: скорее всего, это было вызвано тем, что акции
Национального Фронта неизбежно вызывали реакцию отторжения у интеллигентной,
либерально мыслящей публики. Интеллигентная, либерально мыслящая публика, по
идее, должна быть терпима к чужим взглядам, но Национальный Фронт был
организацией фашистской и настолько нетерпимой к чужим взглядам, что принуждал
либералов вести себя как нелибералы. И это следовало занести Национальному
Фронту в актив. Абсолютным злом. Таким чудовищным злом, что многие мои друзья
утверждали, что членов его нужно изолировать от общества - хотя бы посадить в
тюрьму; некоторые призывали к более серьезным мерам. Настолько сильны были их
эмоции. Это также, на мой взгляд, можно было занести Национальному Фронту в
актив. Во всем этом был элемент страха, и небеспочвенного: местную
леворадикальную книжную лавочку регулярно забрасывали взрывпакетами - это
приписывали Национальному Фронту; марши, устраиваемые Нацональным Фронтом под
нацистскими лозунгами, все время заканчивались тем, что кого-нибудь избивали до
полу-смерти. Для моих друзей одна мысль о разговоре с кем-то из Национального
Фронта, даже если не брать в расчет тему, казалась дикой. И именно поэтому я
решил попытаться. Я же ненормальный. У меня появился шанс встретиться с
дьяволом, и я хотел понять, действительно ли он так ужасен.
Правда, хотелось бы надеяться, что дьявол явится мне не в облике Иэна Андерсона.
Он был не самой подходящей фигурой на роль Сатаны. С фотографий в газетах и
журналах, которые прислал мне Андерсон, на меня смотрел маленький, худой человек
в костюме с несуразно большим галстуком, а в первых рядах демонстраций рядом с
ним неизменно шагали здоровые парни в высоких ботинках. Я прочитал написанную
Андерсоном статью "Налицо ужасные, добрые внутри", пронизанный иронией рассказ
об автобусной поездке ("Кто сказал, что поездки на автобусах должны быть
скучными и однообразными?") на митинг Шинн Фейн. На сопровождавшей статью
фотографии были запечатлены люди, закидывающие камнями микроавтобус - а один из
нападавших стоял на капоте и пытался разбить лобовое стекло своими "доктор
мартинс". Подпись под снимком гласила: "Прохожие ведут оживленный диалог со
сторонниками ИРА".
Но тут стало ясно, что мне отнюдь не светит диалог с мистером Андерсоном, пусть
даже и не слишком оживленный. По крайней мере не по телефону и не в этот раз.
Внезапно он оборвал разговор. "Мы с вами свяжемся", - сказал он коротко. И
повесил трубку.
Он сдержал слово. Я получил по почте еще несколько изданий. Все они приходили в
неизменном коричневом конверте без опознавательных знаков, за исключением
штемпеля "Кройдон". Эти издания отличались от тех, что пришли в первый раз; эти
издания были для людей "продвинутых". Должно быть, мистер Андерсон действительно
поверил, что я "отличаюсь от прочих".
У этих изданий были названия типа "Нэшнлист Тудэй" или "Наследие предков".
Внутри содержались статьи на исторические темы: посвященная годовщине
крестьянского восстания четырнадцатого века, британским народным песням,
викингам. Были интеллектуальные материалы: о Хилари Беллок и Уильяме Моррисе. А
также статья, осуждающая Якоба Эпштейна и абстрактное искусство ("Работы
Эпштейна вовсе не бессмысленны; они достаточно сильны и восходят к расово чуждой
эстетике.") А также работа в четырех частях о расовом неравенстве ("Труды
профессора Артура Йенсена - настоящий триумф науки, равно как и неотразимый
аргумент против марксистских, либеральных и левантийских идеологически
инспирированных теорий."). Издания эти, каким бы отвратительным ни казалось ихИ наконец, несколько дней спустя, мне позвонил Нил. Он позвонил мне из таксофона
какого-то паба. Сказал, что знает, что со мной общались "люди из руководства", и
что теперь он может пригласить меня приехать в Бьюри. Еще через несколько дней
там намечалось "пати" - в субботу, 14 апреля. Смогу ли я приехать? Он встретит
меня на вокзале, а остановиться на ночь я смогу у него. Он приглашает меня в
гости.
Я приехал рано и стал свидетелем подготовки. Пати должно было проходить в пабе,
который - в надежде, что его владельцы сменились - я буду называть "Грин Мэн".
Он находился в центре города, Нил арендовал его с шести до закрытия, то есть до
одиннадцати. С собой у него было музыкальное оборудование, коллекция кассет и
пластинок, партийные баннеры, которые он принес с собой, уже свешивались с
потолка, и еще у него была большая коробка с чипсами с луком и сыром. Это было
пати. Обычное пати субботним вечером.
Остальные, сказал Нил, скоро приедут из Лондона. Это он все время повторял. Они
будут здесь с минуты на минуту, сказал он всего лишь через несколько секунд.
Было заметно, что Нил нервничает. Интересно, подумал я, заметно ли, что я
нервничаю тоже? Для Нила это было шансом показать, на что он способен, а если
пати не удастся, его "фашистская карьера" окажется под вопросом. Раньше я
никогда не рассматривал фашизм как нечто, в чем можно делать карьеру, но для
Нила это было именно так. Подавляющее большинство членов Национального Фронта, с
которыми я познакомился позже, были безработными, и я был уверен, что
большинство из них будут безработными еще очень долгое время. В
...Закладка в соц.сетях
