Жанр: Журнал
Английская болезнь
...ткусить человеку глаз очень жестоко, но,
в конце концов, Глостеру у Шекспира глаза выдрали руками - никого не убивал.
Гарри просто достигал этого состояния, достигал цели, которые перед собой ставил
- нет больше людей, которых можно бить, нет больше вещей, которые можно ломать -
и после этого Гарри успокаивался и снова становился Львом из "Волшебника
изумрудного города", добрым веселым парнем.
Когда Гарри вернулся домой, он почувствовал себя голодным, и предложил жене
(дети уже спали) пойти куда-нибудь перекусить. Она согласилась, несмотря на тот
факт, что его майка была насквозь пропитана кровью. И они отправились в
находившийся неподалеку ресторан, есть жареную курицу.
И вот они уселись за столиком, муж и жена, чинные, добропорядочные
налогоплательщики, рядом с окном, на виду у прохожих. Они как раз заканчивали
ужин, когда ресторан окружила полиция. Те, наверное, решили, что Гарри -
террорист. Полицейские перекрыли улицу, очистили ее от машин и зевак. Гарри
арестовали.
Потом Том предлагал мне помочь встретиться с Гарри, и я действительно был бы не
прочь когда-нибудь его увидеть. Но в тот раз с меня было довольно. Я даже не
спросил про четвертый случай. Мне это уже было неинтересно. У меня возникло
ощущение, что я опять перебираю свои газетные вырезки - снова и снова, все то же
ничем не мотивированное насилие - и я почувствовал себя как-то нехорошо. Зато я
больше не тревожился, что чего-то не знаю.
Суд над Диджеем наконец назначили - на 13 апреля 1989 года; проходил он на
острове Родос, в маленькой комнате, окна которой выходили на побережье. "Группа
поддержки" состояла из родственников, друзей, адвокатов; в общей сложности она
насчитывала десять человек и делилась на две части.
В первую "команду" входили люди обеспеченные, имеющие определенный вес;
возглавляла ее мать Диджея. По соображениям этики я буду ее называть миссис
Диджей. Это была крупная женщина, чем-то похожая на итальянку, она слишком много
и слишком громко говорила, в то время как слушать, по ее же собственным словам,
не умела. Ее восхищение сыном было безгранично, а так как сын был к тому же и
любимчиком отца, то она свято верила, что и остальные должны испытывать по
отношению к Диджею те же чувства, хотя компания Диджея ей все-таки не нравилась.
Высказалась на эту тему она так. "Двери моего дома открыты для всех", - сказала
она, - "абсолютно для всех. А для кого они закрыты, мой сын знает сам.
Лондон", - она повысила голос, - "очень большой город. В нем живет много людей.
Общаться с каждым из них нет необходимости".
Мартин Рош, товарищ Диджея по несчастью, относился как раз к последней
категории.
"Команда" миссис Диджей остановилась в грандотеле "Астир", в котором, судя по
количеству экземпляров "Дейли Мэйл", оставшихся лежать на столах в ресторане
после завтрака, селились преимущественно приехавшие отдыхать англичане. За
завтраком я сидел рядом с миссис Диджей. Она тут же показала мне на сидевших по
соседству: "Вот эта семья из Манчестера. А эта - из Ливерпуля". Это ясно,
сказала она, по их произношению. Но и без него было бы понятно, сказала она, что
они - с севера. И ей нет необходимости объяснять мне, что за люди там живут.
Могу ли себе представить, что у многих из этих людей туалет находится в саду их
собственного дома, а этот отель они считают шикарным только потому, что в нем
есть ватерклозеты? Поэтому же, добавила она, они всегда едят в этом ресторане:
они считают, что здесь хорошо готовят. Если бы, сказала она, и извинилась: отель
подбирался в спешке. Она заверила меня, что отлично видит, что я - абсолютно из
другого теста, что по мне сразу видно: я - человек, знающий толк в путешествиях.
Следующими по важности членами ее "команды" были старший брат Диджея и его женаамериканка,
которых, также по соображениям этики, я буду называть как "Диджейстарший"
и "невестка Диджея". Диджей-старший и невестка Диджея были неразделимы:
когда бы я на них не смотрел, они все время держались за руки. Причем делали они
это автоматически, как будто держались за, например, ручку чемодана. Позже я
решил, что "автоматически" - не то слово: это было их своего рода отличительным
значком, униформой, показывало, что они вместе: команда внутри команды.
Диджей-старший отличался от младшего так сильно, как только могут отличаться
братья: в то время как Диджей был высок и широкоплеч, Диджей-старший был
невысок, худощав и вообще похож на Пола Саймона в молодости. В то время как
Диджей говорил с явным восточно-лондонским акцентом, Диджей-старший говорил так,
как говорят в Бруклине или Бостоне. И в то время как профессиональная
деятельность Диджея была, мягко говоря, "не вполне легальной", занятия Диджеястаршего
были легальней некуда: он занимал хороший пост в небольшой фирме,
специализирующейся в международной торговле. Диджей-старший всячески пытался
дать мне понять, что он достиг в жизни успеха.
Команду дополнял Александрос Ликарузос, самый многообещающий адвокат Греции,
недавно принимавший участие в процессе по обвинению во взяточничестве высших
должностных лиц государства. Ликарузос был высок, усат и, можно сказать,
"примечателен": первоклассный адвокат, женат на актрисе, в свободное время пишет
стихи и читает Патрика Лью Фермера; в общем, видная фигура с хорошим положением
в обществе. С ним был помощник, оба они прилетели из Афин в начале недели.
Вторую "команду" возглавляла Мишель. Мишель была возлюбленной Диджея - умная и
красивая блондинка, еще не потерявшая дар ждать от жизни приятных
неожиданностей. Она приехала с отцом, того звали Джим. Джим приехал просто
потому, что не мог остаться дома, когда решается столь важный вопрос, как судьба
избранника любимой дочери. Джим был плотно сбитым и на вид уверенным в себе
мужчиной. У него были крупные руки с толстыми пальцами; большую часть времени он
сидел и молча смотрел на них. Рядом с ним сидел Роберт.
Роберт был тем самым человеком, которого арестовали в Германии во время
чемпионата Европы: это из-за него мы с Диджеем не смогли тогда встретиться.
Роберт сам только что вышел из тюрьмы - он отсидел в Германии девять месяцев на
хлебе и воде, а спал там по четырнадцать часов в сутки, так как больше все равно
делать было нечего. Посадили его за то, что он якобы крушил полицейскую машину,
чего, по его словам, он не делал, к в этом я склонен ему поверить. Когда его
арестовали, он был практически без сознания: только что они попали в засаду,
устроенную немецкими суппортерами, вооруженными арматурой, клюшками для гольфа,
ножами и ракетницами, и его так сильно ударили в грудь, что он уже решил, что не
выживет. И вырубился. Когда Роберт рассказывал подобные вещи, мне сразу хотелось
его защитить: если судить по виду, он вряд ли способен устоять на ногах после
обыкновенной пощечины. Хотя ему было уже за двадцать, внешне он вполне мог бы
сойти за четырнадцатилетнего. Он был хрупким, маленьким и удивительно
беззащитным на вид. Здесь, в Греции, особенно в компании с родственниками
Диджея, он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Не будучи уверенным, как ему
следует себя держать, он взял за правило не спускать глаз с отца Мишель и делать
то же самое, что и он. Если тот расслаблял узел галстука, Роберт ослаблял тоже;
если Джим присаживался, Роберт делал то же самое; если Джим принимал решение
выпить пива, Роберт тоже заказывал себе кружку. В конце моего пребывания там
Роберт достиг такой степени совершенства, что мог заканчивать предложения,
начатые Джимом.
В этих двух "командах" были две жизни Диджея.
Была и третья команда - "группа поддержки" Мартина Роша. В нее входила жена -
хрупкая, воздушная женщина, похожая на Сисси Шпачек, если ту посадить на диету;
она была настоящим экспертом по вымогательству - воровала чеки, набирала на них
товары, потом меняла товары на деньги; ее восемнадцатимесячный ребенок; и
бабушка Мартина. У самого Роша были песочного цвета волосы и внешность попзвезды,
которую несколько портили бесцветные глаза и шрам от удара ножом на щеке
- эту отметку оставили ему на память фаны "Арсенала". Шрам был подозрителен; об
этом не преминул упомянуть судья. Плюс Рош, как удалось установить следствию, и
так уже имел пять судимостей. Следствию, однако, не удалось установить, что
Мартин Рош на самом деле не был Мартином Рошем: паспорт, как и деньги, тоже был
липовым. Он был пущен в дело как раз потому, что там стояло всего пять отметок о
судимости. Но я запомнил его фамилию, потому что слышал о нем еще в Лондоне,
равно как слышал и о его прозвище: среди фанов его звали "Резатель".
У Мартина Роша не было ни адвоката из Афин, ни одетой в элегантные костюмы и
галстуки "группы поддержки", ни самого костюма с галстуком. Но он был в лучшем
положении, чем третий обвиняемый, Эндрю Кросс, тот самый, что навел полицейских
на Роша и Диджея. К Эндрю Кросуу вообще никто не приехал, и каждый вечер ему
приходилось стирать свою рубашку, потому что переодеться ему было не во что. Его
мать мало что не приехала, она даже отказалась дать ему в долг сотню фунтов, и
вообще сказала, что будет самым счастливым человеком на земле, если ее сын
никогда больше не вернется в Англию.
Суд длился два дня. Утром первого дня едва не подрались Мартин с Диджеем: Мартин
назвал Диджея "мудаком", Диджей Мартина - "ублюдком". Днем обмен ударами всетаки
состоялся, после чего Диджей остался с разбитой губой и испорченным
костюмом от Valentino. К вечеру они сидели уже в разных клетках, а не одной, как
раньше. На следующий день, во время перекрестного допроса Эндрю Кросса, я
заметил синяки на его шее. Кто-то пытался его задушить.
Потом объявили перерыв на обед, и обе команды - миссис Диджей и Мишель - пошли
искать, где бы перекусить. Обычно команды старались держаться друг друга
подальше, но иногда им приходилось быть вместе, каких бы усилий им это ни
стоило. А стоило им это очень больших усилий. Диджей-старший, например, просто
не выносил общества друзей своего брата. Накануне он отказался пожать руку
Роберту, а когда опоздал на ужин, обнаружил, что осталось только одно место -
между Робертом и Джимом. Тогда Диджей-старший попросил Роберта, как меньшего из
двух по размеру, отодвинуть свой стул как можно дальше. Это была не самая
вежливая просьба, и выполнена она была не в самой вежливой манере.
"Эй ты, как там тебя?", - спросил Диджей-старший.
"Роберт".
"Роджер?", - спросил Диджей-старший. "Прости, я не расслышал".
"Роберт".
"Ах да, Роберт. Извини. Я так давно живу в Америке, что мне трудно понимать твое
произношение. Роберт. Да, я понял. Я забыл: как давно, ты говорил, ты знаешь
моего брата?"
"Я об этом не говорил".
"Да? Ну ладно, так давно ты его знаешь?"
"Пять лет".
"Пять лет? Ты знаком с моим братом пять лет? Интересненько. Слушай - извини, я
опять забыл, как тебя зовут?"
"Роберт".
"Ах, ну да, правильно. Извини, это, наверное, из-за резкой смены часовых поясов.
Мне приходится много ездить по миру, но к этому я так и не привык. Слушай,
Роберт, не мог бы отодвинуть от меня свой стул? Мне воздуха не хватает".
Роберт встал и пересел на другое место.
Диджей-старший обернулся ко мне и сказал: "Знаешь, Билл, это очень странно, но с
тех пор как я переехал в Америку, я встретил больше англичан, чем встречал
раньше, когда жил в Британии. Забавно. В Америке я познакомился с людьми из ИстЭктона,
Хэкни, даже из Ромфорда".
Когда дошел черед до заказа, Джим с Робертом не смогли разобраться с меню, и
Диджею-старшему пришлось объяснять им, что такое "каламари" и "муссака". Джим с
Робертом пришли к выводу, что не голодны (на самом деле это Джим пришел к такому
выводу, а Роберт понял это уже после него), и заказали кока-колу лайт (точнее,
Джим заказал, а потом уже Роберт решил, что тоже бы не отказался). В ходе обеда
Диджей-старший еще один раз обратился к Роберту. Он снова сказал, что плохо
понимает его произношение, и снова попросил напомнить, как его зовут.
Тем временем миссис Диджей была очень расстроена, что Джим, а значит и Роберт,
взяли себе только по кока-коле лайт. Она сказала им об этом, но это не помогло.
Она сказала, что заплатит за еду - и за пиво - но и это не оказало должного
действия.
"Лучше всего на этом острове кормят", - сказала она, обращаясь почему-то ко
мне, - "в "Алексис". Она уже и раньше несколько раз упоминала "Алексис" и даже
сказала, что если я останусь здесь до пятницы, она закажет там для меня ужин.
"Джим", - спросила вдруг она, - "вы лобстеров любите?"
"Не ел ни разу", - ответил Джим.
"Ну ладно, неважно. Тогда я попрошу приготовить для вас что-нибудь особенное. Я
попрошу их положить рыбу в масло и обжарить. Будет как рыба с картошкой. Вы ведь
любите рыбу с картошкой, да?"
Джим согласился, что любит рыбу с картошкой.
Диджея освободили из-под стражи; вместе с Мартином Рошем его приговорили к
штрафу в 2000 фунтов и восемнадцати месяцам условно, причем девять месяцев они
уже отсидели: то есть их не признали ни виновными, ни невиновными. Их подельник
Эндрю Кросс в конце концов взялся за ум и пошел на попятную. Он вообще, сказал
он, никогда раньше не встречался ни с Рошем, ни с Диджеем, хотя он и согласен с
судьей, что это довольно странно - что в одно и то же время на острове Родос
находились два человека из Ромфорда. Эндрю Кросс, как и Рош, жил в Ромфорде. И
также он согласен с судьей, что то, что Диджей живет всего лишь в двух милях от
Ромфорда - тоже довольно странно. Кросс извинился перед судом, что оклеветал
этих ни в чем не повинных жителей Ромфорда и окрестностей; дело в том, что он
был в состоянии аффекта. Он занимался подделкой денег в одиночку.
А как же бумажник, найденный на улице под окнами номера, где жили Мартин Рош и
Диджей?
Кросс понятия не имеет, откуда он взялся.
Кросса признали виновным и приговорили к трем годам заключения. Все единодушно
пришли к выводу, что он странный, опасный и заслуживающий наказания человек.
Как только Диджей оказался на свободе, он сразу же удалился в номер Мишель с ее
отцом, мной и Робертом. Это не понравилось второй команде, и были предприняты
попытки изменить соотношение сил. Сначала Диджей-старший и невестка Диджея,
держась за руки, нанесли нам визит, но недовольство столь явно читалось на лице
Диджея-старшего, что им быстро пришлось последовать восвояси. Потом к нам по
просьбе самой миссис Диджей пришел портье. Помощь портье потребовалась потому,
что телефон был все время занят: полчаса назад выйдя из тюрьмы, Диджей уже
разговаривал с Лондоном. Он снова вернулся к своим делам; он снова погрузился в
свой бизнес.
Внезапно я ощутил непреодолимое желание уйти оттуда. Это было вроде
аллергической реакции: казалось, весь мой организм кричит - это не твой мир,
тебе в нем нечего делать. Диджей делился со мной своими соображениями, но мне
это не было нужно. Он рассказывал мне что-то, но мне не было интересно. Роль
Диджея в моей книге мне и так видилась проблематичной - мне он слишком сильно
нравился, чтобы о нем писать - а теперь, когда Джим стоял на балконе и,
перегнувшись через перила, разглядывал свои руки, и то же самое делал Роберт, я
снова почувствовал, что копаюсь в своих газетных вырезках. Что я буду делать со
всем тем, что он мне рассказывает? Зачем вообще он мне все это рассказывает. Я
хотел уйти. Я достиг какого-то предела.
Я извинился - мне срочно нужно позвонить - и пошел к себе в комнату.
В номере я сел на кровать. Я хотел улететь немедленно, но билет был на
завтрашний рейс. Сегодня вечером - праздничный ужин в "Алексис".
Неужели я не проживу без этого ужина, спросил я себя? Конечно, проживу.
Я позвонил в аэропорт. Последний самолет улетал через час. Успею ли я на него?
Диджей не был плохим человеком. Он не откусывал людям глазные яблоки; не имел
привычки пускать в ход нож, по крайней мере, насколько мне известно; его не
интересовало убийство. Насилие такого плана было не в его вкусе. В нем самом не
было ничего такого, что могло бы заставить меня улететь. Мне просто-напросто
надоело. Я знал, что мое решение покинуть остров - правильно, что больше я не
вынес бы там ни минуты, хотя и не знаю толком, почему.
Когда речь идет о причинах насилия, есть два подхода: рассматривать насилие как
некий феномен нашего времени, и как нечто, доставшееся нам в наследство от
прошлого. Или насилие является характерной чертой современности (урбанизация,
атеизм, крушение семейных ценностей, недостатки воспитания), или насилие ничем
не отличается от того, что было вчера: насилие всегда присутствует в той или
иной форме. Первый подход, отчасти сентиментальный - ностальгия по золотому веку
- особенно живуч именно в Британии, потому что восприятие британцами самих себя
как благовоспитанной, законопослушной нации пустило здесь могучие корни. Второй
подход - более современный, "модерновый"; его сторонники считают, что насилие
всегда имеет под собой одну и ту же почву: социологическую, биологическую,
физиологическую, но всегда не поддающуюся контролю со стороны человека. Согласно
этой точке зрения в Англии всегда было насилие, особенно среди рабочего класса,
а футбольное насилие существовало с того самого момента, когда появился футбол.
Но я чувствовал, что истина не так проста и не так категорична. Насилие - это не
"наследие прошлого" и не "феномен современности"; это и "наследие", и "феномен".
Не или-или, а и то, и другое.
Мне кажется верной еще одна современная теория, и в своей книге я постарался ее
доказать: что толпа живет в каждом из нас. Не то чтобы это инстикнт или какая-то
необходимость - скорее мы ценим толпу за ее притягательность, за возможность
удовлетворить наши темные желания.
Но верно и то, что общество все время меняется - и политически, и экономически -
и что современный рабочий класс, по крайней мере последние два его поколения,
вовсе не испытывают такой уж тяги к насилию.
Ну, не испытывают, и я потратил - даром? - три года, чтобы убедиться в этом. Я
тратил время не только на Джона Джонстона и его друзей из "Миллуолла" или Тома
Мелоди и парней из Кройдона. Я общался с людьми из Лидса, Северного Лондона,
Западного Лондона, Ридинга, и если я о них ничего здесь не написал, то только
потому, что их рассказы показались мне такими же, как и все остальные. Мой сосед
по студенческому городку собирал статьи о насилии - у него их была целая
коробка. Другой собирал видеозаписи. На соседней улице жил парень, однажды
перевернувший трейлер с гамбургерами, и устроивший пожар прямо на трибуне во
время матча с "Лидсом". Я тратил время, очень много времени, на всех них, чтобы
узнать что-нибудь новое. Но не узнал. В конце концов я понял, что не узнаю
ничего нового и от Диджея. И я оставил свои попытки.
Улетел я следующим утром. В Лондоне был чудесный апрельский день, теплый и
солнечный, суббота, начало весны. По пути домой я включил в машине радио; диктор
напомнил, что сегодня - полуфиналы кубка. В первом встречались "Ливерпуль" и
"Ноттингем Форест"; это должна была быть хорошая игра. Я подумал, что неплохо бы
успеть к началу телетрансляции.
Я не успел. Я был еще в пути, когда матч начался, и буквально через две минуты
комментатор начал говорить, что что-то не так. За воротами "Ливерпуля" что-то
началось. Он говорил об этом печально, с интонацией ну вот, опять, опять эти
суппортеры, особенно - суппортеры "Ливерпуля", как же они всех достали. Игра
продолжалась, но было понятно, что комментатор не следит за ней, а пытается
понять, что происходит на трибунах. Было неясно, беспорядки ли это, понятно было
только, что случилось что-то серьезное, полиция стала собираться рядом с
трибуной. И вдруг, внезапно: игра остановлена. Полицейские приказали судье
прекратить матч. Это было как раз когда я подъехал к дому. А стадион тот стал
самым известным в мире.
Вскоре я раздобыл себе копию полицейского видео, на котором запечатлены события
того дня. Полиция вела расследование, пытаясь установить, был ли в случившемся
состав преступления, и эта съемка фигурировала в качестве улики. Это подборка
кадров, отснятых с семи разных камер. Со времени Эйзеля скрытыми камерами
оснастили практически все стадионы, а операторы научились снимать беспорядки на
трибунах.
Первый сюжет снят еще до начала трагедии. В нем кадры гостевой трибуны, голос
рассказывает: вот сидячие трибуны, вот, под ними, стоячие, а вот сектора три и
четыре. Вот пространство непосредственно перед ограждением. Само ограждение,
довольно высокое - выше человеческого роста - сделано из стальных прутьев,
загнутых внутрь, чтобы было сложнее перелезть через него. В каждом секторе были
маленькие, запертые ворота, ведущие на поле. Ранее я уже говорил, что нахождение
на такой трибуне подобно нахождению скота в загоне, но тогда я еще не знал, что
на полицейском языке, так же как и на фермерском, это называется "клетка".
Второй сюжет был отснят камерой, расположенной снаружи, перед входом на стадион.
Проход состоит из семи турникетов, как бы накрытых четырьмя деревянными будками.
К 14-30 - время показывается в правом нижнем углу экрана - здесь уже ужасная
давка: никакой очереди, просто толпа, несколько тысяч людей толкаются, пытаясь
пробиться вперед. В 14-34 толпа бросается вперед и тут же, как струя воды от
стены, отскакивает назад. Стоять спокойно просто невозможно. Я, как любой другой
суппортер, неоднократно бывал в такой давке, даже состоящей из нескольких тысяч
человек, и я всегда знал, что не останусь на улице. Я знал, что могу не успеть к
началу матча, но сам матч увижу точно. Ни разу я не слышал: все билеты проданы,
мест нет, идите домой. Полицейским я выгоднее внутри - есть там место или нет.
Это повсеместная практика.
В 14-39 толпа, и без того бывшая большой, стала еще больше, вероятно, в два раза
больше. Она растянулась уже вдоль примыкающей к стадиону Леппингс Лейн. Тут уже
шесть-семь тысяч человек, по тысяче на каждый турникет. На лицах полицейских -
паника. Они не слышат друг друга, их не слышат суппортеры. Вот один что-то
кричит своим коллегам - безуспешно. Вот полицейский офицер лихорадочно
расталкивает людей - только потому, что ему буквально не хватает места. Вот
другой полицейский, на лошади, выкрикивает ругательства в адрес суппортеров,
бьет одного из них кулаком по лицу. В углу рта его собирается слюна, глаза
лихорадочно мечутся из стороны в сторону. Позже его сбросят с лошади.
До начала матча двадцать минут.
По другую сторону турникетов еще две камеры, они снимают суппортеров, прошедших
турникеты. В 14-41 народ начинает перепрыгивать через крыши деревянных будок.
Видно, как полицейские стаскивают то одного, то второго болельщика, но их
слишком много, чтобы можно было остановить всех. Картина показалась мне
экстраординарной - я насчитал сотню перепрыгнувших, прежде чем бросил считать -
а вскоре сами будки исчезли в бушующем вокруг них людском море.
Я обратил внимание на "обычных", заплативших за вход суппортеров. На каждом,
кому удалось пройти. Остаются явные следы прохода. Одежда измята или порвана.
Если на суппортере толстовка, рукава ее задраны. Штаны мятые, грязные; майка из
штанов вытащена. Волосы растрепаны, он поправляет их. Некоторые проверяют, все
ли на месте в карманах; один держится за бок. Многие сразу устремляются на
трибуну, но многие - чуть меньше половины - останавливаются отдышаться. С 14-30
до того, как спустя час стадион был очищен от зрителей, это единственное место,
где можно с уверенностью сказать, что человек сам управляет движениями своего
тела, а не людской поток делает это за него.
Следующие две камеры фиксируют внимание на предполагаемой "причине": синие
ворота, обычно функционирующие в качестве выхода, открыты на вход; через них
люди попадают как раз в сектора три и четыре, хотя те уже и так переполнены. Но
действительно ли причина в этих синих воротах? Я перематываю пленку; да, ворота
действительно открыты, через них действительно заходят люди, но я смотрю не на
ворота, я смотрю на лица. Эти лица я видел сотни раз. Эти люди знают, на что
идут. Вся история суббот, культура, выросшая вокруг этих суббот, основана на
том, что человек платит деньги за то, чтобы находиться в условиях непрерывной
давки1. Человек проходит по туннелю, и вот он уже на трибуне. Есть место, нет
места, люди все равно толкаются и лезут вперед, чтобы сделать то, что должно
быть сделано.
Матч только что начался.
Зрителей очень много - полуфинал кубка, плюс ко всему - но в целом то, что
происходит внутри и снаружи, не представляет собой ничего необычного. Люди
привыкли смотреть футбол в такой обстановке. Это нормально. Здесь всего лишь был
другой конец, потому что девяносто пять человек погибли. Конец этот вспоминать я
не хочу; хочу лишь остановиться на кадрах, снятых седьмой, последней камерой.
Это мое последнее отступление от темы.
Эта камера отличается от других - она не стационарная, а находится в руках
оператора. Съемка начинается в 15-05 и длится одиннадцать минут. Матч только что
остановлен; никто, похоже, еще не понимает, что произошло, но журналисты уже
начали собираться у трибуны. Полицейские, судя по всему, пока еще считают, что
им удалось предовратить прорыв на поле - во всяком случае, видно, как одному
парню заламывают руки за спину.
На заднем фоне слышен крик: гребаный стадион, тихий и какой-то бессильный, и
все. Больше ничего не слышно.
Оператор снимает то сектор три, забитый битком, то соседний, где посвободнее.
Люди оттуда пытаются помочь тем, кто оказался в секторе три. Слышны крики:
"Откройте ворота!" Парень в джинсах и черно-белой толстовке из свободного
сектора кричит толстому полицейскому: "Там мой младший брат! Откройте же
ворота!" Камера перемещается направо, в угол, где у самой решетки зажало
мальчика; сзади его пытаются поднять и перекинуть через решетку, он сам
поднимает руки вверх, чтобы сделать это было легче, но потом руки его бессильно
соскальзывают вниз, а лицо теряет всякое выражение, словно он вдруг заснул.
Камера вновь переезжает влево. Парень в черно-белой кофте по-
Закладка в соц.сетях
