Жанр: Журнал
Английская болезнь
...отличие от
футбольных суппортеров, Национальный Фронт состоял в основном из людей, которые
сами понимали, что рассчитывать в жизни им особо не на что. Про Нила сказать
этого было нельзя: он работал на мясокомбинате и уже достиг должности небольшого
начальника. Тем не менее было очевидно, что он видит больше перспектив для себя
в Национальном Фронте, чем в профессиональной деятельности.
Относительно своих перспектив я вряд ли мог сказать что-то определенное: чем
закончится вечер для меня, если пати не удастся? Пока я не видел ничего, что
могло бы заставить меня изменить мое мнение о Национальном Фронте. По-прежнему я
не принимал его всерьез, но под этим следовало понимать, что я не принимаю его
всерьез именно как политическую партию. Угрозы фашизма в Британии я не видел -
по крайней мере, сейчас и от этих людей. Но это, так сказать, философия. А вот
дурную славу Национального Фронта я принимал всерьез. Я принимал всерьез
тянущийся за ним шлейф насилия. Именно поэтому я ощущал беспокойство. Мне
придется провести здесь весь вечер, и это мне не слишком нравилось.
Пока Нил возился с аппаратурой, я отправился к стойке пообщаться с работниками
паба. Я хотел знать, имеют ли они представление, подо что они сдали в аренду
свой паб? Заказав пинту темного пива, я спросил барменшу, что она думает про
организацию пати для - "ну, вы меня понимаете"? Я не мог заставить себя
выговорить слова "Национальный Фронт"; почему-то мне казалось, что их лучше не
произносить.
Она меня не поняла. Она подумала, что я имею в виду Нила и его друзей. Нила и
его друзей все знают. Они постоянные посетители. Нила все любят.
Нет, не Нил. Другие. "НФ", - сказал я наконец. "Что вы думаете насчет
организации пати для Национального Фронта?"
"Это честь", - сказала она, теперь уже все поняв. "Это большая честь для нас".
Ничего себе.
Но она все мне объяснила. Дело в том, что "Грин Мэн", по ее же словам - самый
расистский паб в Британии. Она так и сказала: "расистский". Есть и другие
расистские пабы. В одном только Бьюри еще два. Но ни один из них не может
сравниться с "Грин Мэн". В "Грин Мэн", она продолжала, никогда не обслуживают
цветных. Ни один черный или пакистанец не может пить пиво в "Грин Мэн". И все,
кто работают в "Грин Мэн", этим гордятся. Вот почему для них является большой
честью то, что пати Национального Фронта проходит у них в пабе. Им кажется, что
они это заслужили.
"Черномазых мы не обслуживаем", - добавил ее коллега, видимо, для большей
наглядности.
"Да", - кивнула она. "Ни одного цветного, откуда бы он ни был".
Мне оставалось только продолжать удивляться. Я не ожидал, что расизм может так
явно проявляться людьми, работающими за стойкой бара - а ведь этот паб
принадлежал пивоваренной компании, пусть и небольшой. Я совсем не ожидал
услышать такие вещи от этих людей. И я, можно сказать, был шокирован, потому что
было понятно, что все это могло было мне сказано только в том случае, если они
(персонал), Национальный Фронт и я - являемся единомышленниками. Барменша была
довольно привлекательной внешне - красивые темные волосы, правильные черты лица
- и мне было сложно отделать от диссонанса между ее красотой и ее словами.
"А еще", - сказала она, - "Мы не обслуживаем американцев"
"Да нет, не вас", - добавила она тут же, заметив мою реакцию. "Вам ведь мы
продали пиво, так? Я говорю об американских солдатах. Вот их мы никогда не
обслуживаем. Мы их не любим, и особенно мы не любим то, что они находятся здесь.
Лучше бы они сели в свои самолеты и улетели к себе в Америку".
В этой части Англии располагалось несколько американских военных баз, вероятно,
будучи в увольнительной, солдаты частенько наведывались в Бьюри Сэйнт-Эдмундс. А
Национальный Фронт, вспомнил я, против американского военного присутствия в
Англии. Это не по-английски.
"В пятницу вечером", - вновь заговорил ее коллега, - "то есть вчера, к нам в паб
зашли шестеро американских солдат, и мы отказались их обслуживать. Один из них
был ниггер. Они разозлились и начали высказывать недовольство. "Это свободная
страна", сказали они, а я ответил "Вот именно, и именно поэтому мы вас и не
будем обслуживать". После этого они взбесились еще больше, так что нашим парням
пришлось выкинуть их на улицу. Они сопротивлялись, тогда их завалили у стены,
ну, сразу за дверью. Если вы выйдете на улицу, то увидите, что там еще осталась
кровь. Там было много крови".
Тут мне в голову невольно пришла мысль о нелепости всего происходящего: всего
лишь четверть часа прошло, как я оказался в этом приличном на вид пабе в этом
тихом спокойном городке, а один из его работников предлагает мне пойти
посмотреть на засохшую лужу крови.
Паб заполнялся людьми; меня представляли им как журналиста. Информация эта не
вызывала того интереса, на который я рассчитывал. И тут я заметил Клиффа.
Отвратительная рожа, но по крайней мере знакомая. "Клифф!", - закричал я,
громко, радостно, с надеждой в голосе. Но Клифф не реагировал. "Клифф!", -
крикнул я еще раз. Ведь это же Клифф, да? Он уставился на меня. Похоже, он меня
забыл. И вдруг он стал очень активным.
"А он что здесь делает?", - спросил Клифф, глядя на Нила. "Кто ему разрешил сюда
прийти?"
Я не слышал, что Нил ему отвечал - видимо, что мне разрешили прийти люди из
Лондона - но зато я видел недовольство Клиффа. Он продолжал смотреть на меня
недобрым взглядом. "Мне не нравится, что он здесь. Почему нам не сказали, что он
тут будет?"
Я решил, что сейчас самое время выйти на улицу. У меня не было желания смотреть
на засохшую лужу крови, но явно не был готов к происходящему, требовалось
привести мысли в порядок.
Что я вообще здесь делаю? Я посмотрел на часы. Без двадцати восемь. Последний
поезд на Кэмбридж уходил через две минуты.
Я перешел дорогу и сел у стены. Сидел я там долго. Пока я там сидел, успело
стемнеть. Я не готов, это было очевидно. Поэтому я сидел и думал, что надо
подготовиться. Как это сделать, я не знал. Народ продолжал подтягиваться.
Многие, как Клифф, были ходячей аномалией - скинхэды, лишенные связи не только
со временем, но и, казалось, со всем остальным. С жизнью. Будущим. Остальным
миром. Пришел какой-то парень со светлыми волосами. Он был в кожаной эсэсовской
форме. На руке у него красовалась красно-черная нацистская повязка.
Было сложно убедить себя в том, что это обычное субботнее пати. Блондинов в
эсэсовской форме с нацистскими повязками на рукаве нечасто можно встретить на
обычном субботнем пати. Тем временем внутри постетители этого "обычного
субботнего пати" принялись скандировать:
Мы - скинхэды из Бьюри
Мы трахнем ваших женщин и выпьем ваше пиво
Зиг Хайль! Зиг Хайль!
Зиг Хайль! Зиг Хайль!
Было темно. Поезд мой, наверное, уже на полпути по дороге к Кэмбриджу. А я сижу
не в нем. Я сижу у стены и слушаю, как люди скандируют "зиг хайль". Выбора,
решил я, у меня нет. Нужно возвращаться в паб. Только нужно сильно, очень сильно
напиться.
В пабе было не продохнуть. Я протиснулся к стойке и заказал три пинты. Я
поставил их перед собой в ряд, одну за другой. Я решил, что до закрытия мне
хватит. Я не знал, где в тот момент буду находиться, но если все пойдет как
надо, это не будет иметь значения.
Опустошив половину первой пинты, я внезапно обнаружил, что один человек вдруг
воспылал ко мне теплыми чувствами. Почему - не понимали ни я, ни он. Согласно
его же словам, я представлял прессу, а у него есть правило - никогда не общаться
с представителями прессы. Но однажды заговорив со мной, он уже не мог
остановиться. Куда бы я ни шел, всюду за мной следовал этот человек, не
устававший повторять, что никогда не разговаривает с журналистами. Был он
невысокого роста, какой-то весь круглый, с кудрявыми волосами. Звали его Фил
Эндрюс.
Филу Эндрюсу было тридцать лет с небольшим, и последние десять из них его кидало
из одной крайности в крайность. Он учился на полицейского, но потом бросил.
Потом он примкнул к радикальным коммунистам, но потом забросил и это дело.
Теперь, по крайней мере на данный момент, он решил стать фашистом. К нему
обратились с просьбой помочь в работе с Молодежным Национальным Фронтом, его
функции были крайне важны - он рекрутировал новых членов из школ и колледжей тех
районов, где традиционно были сильны позиции левых - вероятнее всего, Филу
поручили это именно из-за его прошлого.
Но на сегодняшнем сборище никого из рекрутов Фила не было и быть не могло. Это
было не то место, где могли присутствовать выпускники колледжей. Здесь были
читатели "Бульдога", новобранцы с трибун футбольных стадионов. Я уже слышал, что
футбольные стадионы - идеальное место для набора новых членов (Иэн Андерсон
говорил, что нигде в Британии больше не встретишь столько недовольной системой
молодежи); проблема заключалась в том, что приходилось вечно следить за тем,
чтобы они не передрались между собой. То же самое, как сказал Нил, было и
сегодня: главным для него было не допустить драки между суппортерами "Челси" и
"Вест Хэма".
Мой новый кудрявый друг Фил к футбольному насилию испытывал отвращение - или по
крайней мере говорил, что испытывает. Согласно логике Фила, это все - уловки
правительства. Фил был твердо убежден, что если бы правительство хотело, оно
легко бы справилось с футбольным насилием; все дело в том, что правительству это
не нужно. Наоборот, это в его интересах - чтобы рабочие дрались между собой. Это
отвлекает людей от реальных проблем.
Говорит, подумал я, как самый настоящий марксист. Наверное, ему доставляет
удовольствие, будучи теперь крайне правым, использовать те же аргументы, что он
использовал, будучи крайне левым. Но футбольное насилие Фил демонстративно не
переносил - чем больше он о нем говорил, тем больше выходил из себя - и умолкать
он явно не собирался.
Его раздражало, к примеру, что Национальный Фронт все время обвиняют в
организации беспорядков, которые, повторил он, он считает явлением
отвратительным. В беспорядках во Франции винят Национальный Фронт; в смерти
людей на Эйзеле - снова Национальный Фронт.
Придет день, сказал Фил, и беспорядки начнутся по всей Британии. И они
действительно будут организованы Национальным Фронтом. Но не сейчас. Люди
говорят, что Национальный Фронт устраивает беспорядки на футболе. Но какой в
этом смысл? "Даже если бы мы могли устраивать такие беспорядки, зачем они нам
нужны? Зачем нам организовывать беспорядки в Европе?"
Фил хотел, чтобы я понял "смысл" - насчет этого слова у него явно был комплекс -
поэтому он повторил: "Даже если бы мы могли устраивать такие беспорядки, зачем
они нам нужны?"
Потом Фил повторил это еще раз.
Я окинул взглядом паб. Вокруг были люди аля Клифф, и музыка, которую поставил
Нил - очень громко - идеально подходила для их тяжелых черных ботинок. Это была
однообразная, похожая на панк музыка, с однообразными ударными и не менее
однообразным дребезжанием электрогитары И под нее парни танцевали, хотя сначала
их было немного - человек восемь, ну может десять.
Танцевали они очень интенсивно: сгрудившись в самом центре, они прыгали, то
хватая друг друга за головы - у большинства они были абсолютно лысые, то налетая
один на другого грудью. Так как музыка играла чудовищно быстрая, чтобы попадать
в такт, прыгать парням приходилось также очень быстро. Пожалуй, впервые я видел,
как люди прыгают с такой скоростью, особенно люди, находящиеся в такой тесноте.
Песня заканчивалась, парни валились навзничь, пытаясь отдышаться, потом Нил
ставил новую песню, которую мой нетренированный слух не мог отличить от
предыдущей, парни вскакивали и принимались прыгать по новой. Со стороны
выглядело это смешно, и теперь до меня дошло, почему такие вещи называются "НФдискотеки".
Где-то там, в толпе, был именинник. Ведь сегодняшняя НФ-дискотека,
вспомнил я, была еще и днем рождения.
Были там и женщины, в основном подруги, одетые также в панковском стиле - тертые
джинсы, майки, коротко стриженые волосы, и только сзади длинный хвост. Позже я
узнал, что такая прическа - еще больший анахронизм, чем лысые головы скинхэдов;
девушки эти назывались "суэдхедами". Девушки сидели в углу паба и курили
сигареты. В плясках они участия не принимали. Пляски явно были прерогативой
парней. Парни танцевали; девушки наблюдали.
"Мерзкая толкотня", - сказал Фил вполголоса. "Тупые скинхэды. Они понятия не
имеют, что такое Национальный Фронт. Они вообще ничего не понимают".
Новые песни, новые пляски. Больше ничего явно не будет - парни будут пить пиво и
прыгать. Но тут я заметил, что неподалеку от прыгающих парней обособленным
кружком стоит группа вполне прилично одетых людей.
Странно, что я не заметил их раньше. Они были совсем не похожи на остальных,
присутствовавших в пабе. В костюмах, короткостриженые. С некоторыми были
подруги, но и они отличались от тех, что сидели в углу. Эти были одеты в стиле,
который принято называть "женственным". На одной из них был шелковый шарф и
кашемировый джемпер. Другая была в джинсах, но те явно были очень дорогими. Их
мужчины бережно обнимали за плечи.
Это были наблюдатели из Лондона.
То, что они приехали вместе с подругами, говорило о том, что они рассматривают
происходящее как некое развлечение, отдых, но сами они явно не развлекались - по
крайней мере пока. В отличие от Фила - который все еще тенью следовал за мной,
продолжая твердить, что никогда не разговаривает с журналистами - к алкоголю они
не притрагивались. Они пили минеральную воду, кока-колу или вообще ничего. Также
они не танцевали, и было непохоже, что собираются. Они даже не разговаривали, ни
с подругами, ни между собой. Они просто стояли и смотрели.
Одного из этих урбанизированных гостей я узнал. Его звали Ник Гриффин. Остальные
представители руководства, включая Иэна Андерсона, тоже могли быть здесь, но я
почему-то обратил внимание именно на Гриффина. Похоже, он играл важную роль в
сегодняшнем действе.
На самом деле Ник Гриффин был не из Лондона. Он жил неподалеку, в деревушке в
Суффолке. Национальный Фронт частенько менял свою базу, и вот одно время ею были
семейные владения Ника Гриффина. Однажды мне удалось увидеться с его родителями.
Они были крупными землевладельцами, достаточно богатыми, чтобы иметь возможность
отправить сына учиться в Кэмбридж, а сейчас они помогали ему сделать карьеру
фашиста.
Сынок их был вполне приличным на вид молодым человеком с интеллигентным лицом.
Приятный в обращении, он напоминал респектабельного политика. Так же как и
остальные, что прибыли из Лондона, он не имел ничего общего - говоря языком Фила
Эндрюса - с "тупыми скинхэдами", прыгавшими в центре паба. На самом деле Ник
Гриффин к ним даже не приближался. Весь вечер он простоял у стены, а говорил
только тогда, когда подходил к Нилу,"что делал довольно часто, чтобы отдать
очередные инструкции. Потом он возвращался на свое место у стены. Его подруга -
привлекательная блондинка с непроницаемым лицом - также все время молчала.
Пошли разговоры, что пора ставить White Power-музыку. Но, по мнению Ника
Гриффина, было еще рано. White Power-музыку, считал Ник Гриффин, ставить нужно
только в самом конце.
Я чувствовал необходимость прогуляться. Мой друг Фил уже изрядно действовал мне
на нервы. К этому времени он уже здорово, очень здорово напился, но не уставал
твердить, что никогда не разговаривает с журналистами. "И почему я с тобой
разговариваю?" А почему бы тогда тебе не перестать это делать? Фил явно
переживал из-за того, что я недостаточно ясно понял то, о чем он говорил в
начале вечера, хотя он сказал об этом несколько раз. Речь все о том же его
умозаключении, что если бы даже Национальный Фронт мог организовывать беспорядки
на континенте, какой в этом смысл? Он снова задал мне этот вопрос. Он спросил:
"Даже если бы Национальный Фронт мог устраивать беспорядки на континенте, какой
в этом смысл?"
Я сказал, что согласен. Я понимаю. "Ты прав", - сказал я, "это бессмысленно;
Национальному Фронту незачем организовывать такие беспорядки. Национальный Фронт
обвиняют в этом незаслуженно".
"Понимаешь?", - спросил он.
"Да", - сказал я. "Понимаю".
Фил пошел за мной следом. Я должен был это предвидеть. Я пошел к стойке, купил
еще пива, обернулся: рядом стоял Фил. Я пошел в туалет, и когда выходил оттуда,
едва не сбил Фила с ног дверью. Когда я вышел на улицу глотнуть свежего воздуха,
Фил выполз следом за мной.
Разговаривать с Филом я больше не хотел. Я не хотел показаться невежливым, но я
хотел бы, чтобы он от меня отстал.
"Мне пора", - сказал я, - "поговорить с кем-нибудь из парней. Это нужно для моей
книги".
Танцевало народу уже много - человек традцать, наверное.
"Ебаные скинхэды", - сказал он. "У них мозгов нет вообще. Плюнь ты на них.
Главное, чтобы ты понял: даже если даже если беспорядки даже если"
И он умолк.
Тут я заметил парня, чей день рождения попутно праздновался сегодня.
"Как дела?", - спросил я его.
"Круто", - ответил он. "Я счастлив".
"Сколько тебе исполнилось?"
"Двадцать один".
"Все прошло, как ты хотел?"
"Да, лучше быть не могло".
"А ты здесь много народу знаешь?"
"Да никого почти", - ответил он, и вдруг захихикал. Только сейчас он осознал,
что я и есть тот журналист, о котором говорили другие. Странно, что он вообще в
состоянии что-то осознавать. Не знаю, какими именно наркотиками он накачался, но
их явно было слишком много для его организма. Только что он весьма активно
танцевал, из-за чего был покрыт потом. Его зрачки превратились в две маленькие
точки.
"Ты - папарацци, да?"
Амфетамины, решил я. Спид, вероятно.
"Ты - папарацци. Я тебя вычислил!"
И тут он очень возбудился. Он решил, что я собираюсь писать о нем статью. Он так
возбудился, что начал подпрыгивать. "Про меня напишут в газете!", - закричал он,
подпрыгивая все выше и выше. "Про меня напишут в газете!", - продолжал он вопить
в экстазе, все еще подпрыгивая, пока не запрыгнул в толпу, перескочил через
столик и исчез где-то в другом конце паба.
Я посмотрел в другую сторону; рядом стоял Фил Эндрюс. Он все еще пытался
закончить предложение, которое начал несколько минут назад. С этим у него были
определенные проблемы. Он очень оживленно жестикулировал. Он очень хотел мне
объяснить. Но я кажется, уже знал, что он сейчас скажет.
"Даже если", - сказал он, и замолчал.
Молчать он не собирался. Просто природа наконец взяла свое. Было очевидно, что
сейчас он проблюется.
Я пошел дальше, обрадованный, что Фил больше не в состоянии следовать за мной. Я
разговаривал со всеми подряд. Люди рас сказывали мне всякие вещи.
Мне сказали, что у них организация как в армии, что футбол сплотил их, что они
создали свою службу безопасности, что они будут громить все города, куда
приедут.
Мне сказали, что они - воины.
Мне сказали, что страной управляют банки, а банками управляют евреи; что
количество убитых в ходе Холокоста евреев сильно преувеличено.
Мне сказали, что лейбористы - клоуны, консерваторы - клоуны, а американские
солдаты должны покинуть Британию.
Один человек сказал мне, что в городах следует провести "дератизацию" - именно
это слово он употребил - чтобы мы вернулись "к корням". На рукаве у него тоже
была нацистская повязке Он был членом Лиги Святого Георга.
Более военизированная и более экстремистская, чем Национальный Фронт, рассказал
он мне, Лига Святого Георга выступает против всех современных технологий. Она
проповедует одну из форм аграрного социализма. Современный человек, сказал он,
оторван от своих корней, современный человек живет в искусственном асфальтовом
мире.
Я ответил, что похожие идеи выдвигают красные кхмеры.
"Именно", - сказал член Лиги Святого Георга. И повторил снова: "Да, вот именно".
Потом кивнул и усмехнулся. То была очень недобрая усмешка.
Люди танцевали уже не в центре паба, люди танцевали уже везде. В дальнем углу
начали скандировать футбольные "заряды", чего так боялся Нил. Выяснилось, что
это суппортеры "Вест Хэма". Им ответили из другого угла - суппортеры "Челси".
Последовала перекличка, в ходе которой люди пытались перекричать друг друга.
Пришло время менять музыку, и Нил посмотрел на Ника Гриффина.
Ник Гриффин кивнул. Настало время White Power-музыки.
Большинство песен, которые ставил потом Нил, принадлежали группам White Noise,
Brutal Attack и Skrewdriver. Ни одну из них вы не сможете услышать по радио или
купить в ближайшем музыкальном магазине. Их можно только заказать по почте, или
купить напрямую на студии - почему, ясно из названий песен: "Молодой, британский
и белый", "Англия принадлежит мне", "Падающего толкни", "Англия", "Британская
справедливость". А вот текст другой песни - "Голос Британии":
Наши старики боятся ходить по улицам,
Они проливали за нас свою кровь, и вот чем им отплатили мы
Они проливали кровь за Британию, а теперь Британия принадлежит
чужим,
Настало время британцам встать и посмотреть вокруг.
Это - голос Британии.
Прислушайся к нему.
Это - голос Британии.
Вставай и иди вместе с нами.
Пора перестать верить телевизору и газетам
И всей сионистской прессе, что обманывает нас,
Они сосут кровь из народа,
Они - черви-сосалыцики.
Но мы не сдадимся, мы примем бой.
Это - голос Британии.
Прислушайся к нему.
Это - голос Британии.
Вставай и иди вместе с нами.
Музыка была такой же, что и у остальных песен, и большую часть текста я не
разобрал из-за чрезмерных для меня децибеллов. Текст "Голоса Британии" я узнал
только потому, что он был отпечатан в листовке White Noise, распространявшейся в
зале - без сомнения, для лучшего понимания. А сам я за весь вечер разобрал
только один припев, и то лишь потому, что его пел хором весь паб. Это, судя по
всему, был хит.
Две пинты пива и пакетик чипсов
Смерть черномазым! White Power!
Смерть черномазым! White Power!
Смерть черномазым! White Power!
Забавно - высшая смысловая нагрузка вечера была сведена к этому перечню
потребностей: парням нужно пиво; парням нужны чипсы; парням нужны черномазые.
Ник Гриффин решил, что громкость недостаточна, и теперь музыка играла ужасно
громко. В пабе стоял запах пота, табака и травы. Дышать было нелегко. Шесть или
семь десятков парней, сгрудившись в центре, прыгали и скандировали:
Смерть черномазым! White Power!
Смерть черномазым! White Power!
Смерть черномазым! White Power!
Голые по пояс (они сорвали рубашки), с болтающимися у колен подтяжками, шестьсемь
десятков потных парней прыгали и толкались. Они прыгали и толкались так
сильно, что не устояли на ногах и повалились на пол. Я подумал, что кто-то
пострадал - попутно они свалили столик - но нет, они вновь поднялись и снова
принялись прыгать и толкаться. Потом упали снова, мокрые и разгоряченные. Я не
знаю, что здесь виновато - алкоголь, наркотики или таково было действие этого
припева - но в воздухе явно витал оттенок этакой сексуальной агрессии. Люди, что
прыгали там, явно были вне себя - кто еще может находить забавным такие падения?
Похоже, многие находились просто в трансе.
Я перевел взгляд на женщин - те все так же сидели в темноте и курили сигарету за
сигаретой, ни одна не танцевала. Казалось, они не понимают смысла происходящего.
Они были шокированы. Одна хихикала. Их друзья, почти голые, потные, прыгали в
центре паба, пока они сами сидели здесь.
"Громче!", - крикнул Ник Гриффин, но Нил не услышал, и Нику Гриффину пришлось
подойти к нему. Мне не было слышно, о чем они говорят, но похоже, что Нил
говорил, что громче больше нельзя. Громкость и так уже была максимальной.
Мне стало казаться, что прилично одетых людей стало больше, но я понимал, что
это впечатление ошибочно. Неужели они подошли только к финалу? Они стояли
обособленным кружком, как и раньше. За последние пятнадцать минут ни один из них
не отошел, не пошел к стойке или в туалет. Они стояли как вкопанные и наблюдали
за толпой.
Нил решил повторить свой хит. Когда он вновь кончился, переставил иголку и все
пошло по новой.
Две пинты пива и пакетик чипсов
Смерть черномазым! White Power!
Смерть черномазым! White Power!
Смерть черномазым! White Power!
И вот все кончилось. И тут Дуги внезапно начал сходить с ума. С другого конца
паба донесся дикий вопль, я посмотрел туда и увидел Дуги, размахивающего над
головой барным стулом. Кто-то упал, опрокинулся столик вместе со стоявшими на
нем кружками. Дуги схватил другой стул, но потерял равновесие и повалился на
соседний стол. Разбитого стекла прибавилось.
К Нилу подошел Ник Гриффин, остановил пластинку и выключил проигрыватель. Пати
закончилось. В углу я заметил Фила. Он давно отрубился и спал, сидя у стены на
полу.
ДУГИ, ДУГИ, ДУГИ.
Это говорил Нил. Он практически шептал: нежно, ласково, вкрадчиво.
Дуги, Дуги, Дуги.
Я все еще не мог понять, что же случилось между тем моментом, когда Дуги
размахивал над головой стулом, и моментом теперешним, когда Дуги прижимал меня к
фонарному столбу. Вот момент, когда Дуги держал меня за горло, я помню очень
ясно. Помню, как я посмотрел Дуги в глаза и подумал, что взгляд его - не слишком
приятный, и что стать другом Дуги шансов у меня немного. Еще я думал о тех
словах, что говорил Нил, брат Дуги. Увидев, как Дуги колотит меня о фонарный
столб, Нил решил вмешаться.
Дуги, Дуги, Дуги.
Нил говорил очень мягко, и это возымело желаемый эффект. Дуги перестал колотить
меня о столб и прислушался. Со стороны это выглядело таким образом, словно Нил
зовет кого-то, кто находится очень далеко - на другом конце длинного туннеля,
например.
"Дуги", - сказал Нил, "не нужно этого делать, а?"
Дуги обернулся и посмотрел на брата. Он был очень внимательным.
"Дуги", - сказал Нил, - "этот человек - хороший человек. Он - наш друг. Он -
один из нас. И если ты отпустишь этого хорошего человека", - продолжал Нил, -
"мы пойдем еще выпьем, а потом, если будешь хорошо себя вести, я разрешу тебе
кинуть камень в витрину индийского ресторана".
Закидывать камнями индийские рестораны, магазины или, на худой конец, просто
дома - это было их излюбленное вечернее в
...Закладка в соц.сетях
