Жанр: Журнал
Английская болезнь
...рк, причем один фан залез на
вышку линии электропередач и перерезал электрические провода, идущие к участку.
Список уже и так длинный; но это всего лишь малая его часть. Кроме того, есть
еще конверты, датированные 8, 13, 15, 20 и 27 мая. Их я так и не распечатал.
Причем я специально упомянул только те события, которые не попали в сообщения
центральных информационных агентств - это то, что не попало в новости; вот что
такое британская суббота.
Хочу процитировать еще одну статью. Газета называется "Олдхэм Ивнинг Кроникл".
Речь в заметке идет о двух друзьях-ирландцах, Ниле Уотсоне и Терри Муре, давних
поклонниках "Олдхэм Атлетик", регулярно приезжающих на матчи своего любимого
клуба. Обычно они приезжают на все выходные: заказывают номер в гостинице, едят
в ресторане, пьют в пабе. В тот раз игра была с "Лидс Юнайтед". Они сидели в
пабе, дело было уже незадолго перед его закрытием, когда в паб вошли фаны
"Лидса" и напали на них. Терри Мур потерял сознание и упал; его принялись
добивать ногами. Бить старались по голове. У Терри Мура была редкая группа
крови, это потом использовали как доказательство, когда кровь нашли на ботинках,
носках, штанах, майке и волосах одного из суппортеров. Крови было много.
Суппортеры "Лидса" ушли, но вскоре вернулись. Причем вернулись для того, чтобы
продолжить избиение Терри Мура. К тому моменту он еще не пришел в сознание. Пнув
его еще шесть или семь раз, они ушли окончательно. Двенадцать дней он пролежал в
коме. А когда вышел из нее, остался парализованным и больше не мог говорить.
Вылететь на Евро-88 в Германию вместе с Диджеем я не мог - я собирался выехать
позже - но он позвонил в пятницу, как только приехал туда. Он звонил мне
регулярно, сообщая о том, что происходит. Происходило много всего - в основном
между английскими и немецкими суппортерами - и несколько его друзей из "Вест
Хэма" уже было арестовано. А после первого матча с ирландцами пресса получила
того, чего так ждала - массовые беспорядки со слезоточивым газом и красочными
драками, а Диджей отправил в Лондон первую часть своего фоторепортажа о
футбольном насилии.
Следующий матч сборная Англии играла в Дюссельдорфе - тот самый, которого так
опасались, с голландцами - и я отправился туда спецрейсом: им летели только
журналисты и официальные лица. В первом ряду занимал место спортивный министр, в
речах своих предлагавший превентивно заключать под стражу всех английских мужчин
моложе тридцати лет. Свободных мест не было: повсюду сидели операторы,
фотографы, пишущие журналисты всех мастей. Три австралийских журналиста, ехавшие
снимать фильм, услышав, что я знаком с реальным хулиганом, поехали на такси
следом за мной.
Город напоминал Бейрут. Зеленые полицейские машины были повсюду. Я заметил
водомет и автобус без окон для арестованных. Полицейские - с оружием, в шлемах -
стояли на каждом углу. Не меньше, чем полицейских, было и журналистов. Бригада
центрального телевидения брала интервью у "хулигана". Я заметил нескольких
суппортеров "Манчестер Юнайтед", в том числе Тупого Дональда, который тогда так
и не доехал до Турина, попав под арест в Ницце: Тупой Дональд давал
"эксклюзивное интервью" немецкому корреспонденту Би-Би-Си.
С Диджеем я так и не встретился: арестовали Роберта, еще одного его друга, и
Диджей был занят тем, что пытался вызволить его из-под ареста. А я познакомился
с парнем из Гримсби.
Гримсби, как его я мысленно и окрестил, вошел в мою жизнь благодаря страху и
скуке: страху потому, что как раз в этот момент журналисты впервые столкнулись с
проявлением афессии в свой адрес - одному фотофафу разбили нос его же
фотокамерой - и я чувствовал в компании Гримсби себя в большей безопасности; а
скуке потому, что несмотря на все обещания, было непохоже, что голландские и
английские суппортеры собираются устраивать "побоище века". Частично это
является заслугой немецкой полиции, которая, прозевав столкновения накануне
между английскими и местными фанами, не собиралась допускать их повторения.
После матча полиция сумела локализовать наиболее "трудных" англичан на вокзале.
Именно там с Гримсби я и познакомился. Я прошел через оцепление, показав
полицейским старое журналистское удостоверение, которое случайно сохранилось в
бумажнике, и отправился в бар.
Гримсби не отшил меня потому, что я пишу книгу. То есть я не был журналистом - а
хуже журналистов, по его мнению, людей на свете не было. Я же был писателем
(мать Гримсби работала в школе учителем, так что это нюанс немаловажный). И
именно так он представлял меня своим знакомым: не как журналиста, а как
писателя. Разница была ощутимой.
Не сказал бы, что Гримсби чем-то выделялся - он был как две капли воды похож на
прочих, встреченных мною бесчисленное число раз суппортеров - но даже если
учесть, что мне попадались среди них и неординарные личности, я всегда удивлялся
поведению ординарных. Я знал, чего от них ожидать, но полностью привыкнуть к их
поведению не мог.
Гримсби так вести себя начал, когда мы поймали такси. За рулем оказалась
женщина; перед тем, как ехать, она повернулась к нам и по-английски сказала, что
если мы хотим доехать до места назначения, мы должны соблюдать определенные
правила: не курить, не открывать окна, и вообще вести себя хорошо. Мой спутник
тут же закурил, открыл окно и принялся осыпать водителя ругательствами -
"корова", "пизда", "нацистская шлюха" - причем замолчал только тогда, когда
такси остановилось, и нам приказали убираться.
И это продолжалось весь вечер. Мы не смогли задержаться в баре - это был
недорогой бар, в нем, судя по-всему, сидели рабочие, не слишком добродушная
публика - потому что Гримсби начал кричать "Хайль Гитлер". Я выволок его на
улицу. Похожий эпизод случился позже, в ресторане, с голландским болельщиком лет
пятидесяти, который сидел за столиком с тремя своими детьми. Так как они были
единственными голландцами в ресторане, Гримсби не поленился подойти к ним,
назвать папашу "мудаком" и начать делать перед его лицом какие-то движения
рукой, словно он мастурбирует. При этом он издавал чавкающие звуки. Потом он
назвал папашу "членососом", "ебаным в рот мудаком", и наконец "сраным
голландским трусом".
Гримсби был твердо убежден, что должен демонстрировать свое превосходство
каждому встречному иностранцу; я уже забыл, каким может быть национализм
английского футбольного суппортера, а пребывание в Германии делало этот
национализм особенно явным. Гримсби все время говорил о войне, которую "мы"
выиграли. Несмотря на свой возраст (ему было всего двадцать, а работал он
водителем на пивзаводе), он то и дело вспоминал Вторую мировую: это давало точку
приложения для его национализма. Он хотел "перевоевать" заново. Подлость немцев,
трусость голландцев, храбрость англичан: в эти стереотипы он верил свято, и все
время пытался продемонстрировать, что это действительно так.
В конце концов мы оказались в баре под названием "Оранжбаум" - изначально
неголландский, теперь он был голландским определенно. Этого-то Гримсби и было
нужно; он тут же принялся расталкивать посетителей плечами, в полной готовности
ударить первого, кто проявит хоть какое-то подобие агрессии. Я остался снаружи.
Бар был переполнен, но сквозь открытые двери мне было хорошо видно, что
происходит внутри. Рядом стояли немецкие полицейские. Они какое-то время ходили
за нами, привлеченные поведением Гримсби, но было похоже, что и в этот раз
ничего не произойдет. Голландские болельщики были большими, дружелюбными людьми,
готовыми ко всему, в том числе и к Гримсби - и хотя тот врезался в них со всей
силы, они лишь улыбались и предлагали ему выпить с ними пива. Но Гримсби не
хотел пить пиво с врагами.
Но вот наконец кто-то не выдержал и ответил на одну из провокаций Гримсби, тут
же, невзирая на репутацию своей страны, пустив в ход кулаки. К тому времени я
уже так привык, что никто Гримсби не отвечает, что этим ответившим вполне мог
быть, например, уличный столб. Гримсби был в таком состоянии, что вполне мог бы
начать боксировать с предметом городской архитектуры. Потом Гримсби арестовали.
По оставшимся непонятным мне самому причинам, я вступил с полицейскими в спор и
- против интересов Германии, Британии и европейской гармонии - убедил их
отпустить Гримсби, сказав, что лично провожу его туда, где он остановился, и не
дам больше хулиганить.
Остановился он, как выяснилось, на железнодорожном вокзале. Мы расстались с ним
там часа в три утра. Он нашел пустую скамейку, но перед тем, как устроиться на
ней, принялся кричать "Инглэнд!" во весь голос. Из-за этого проснулось несколько
суппортеров, спавших на полу поблизости, и они принялись ворчать на него, но
Гримсби не унимался и продолжал выкрикивать имя своей родины, расставив руки в
стороны и выпятив грудь. Он впал в националистический ступор и больше не замечал
ни меня, ни, похоже, всего остального, так что я потихоньку развернулся и пошел
прочь, к себе в гостиницу. "Инглэнд" еще долго неслось мне вслед, эхом отражаясь
от окрестных зданий. Я подумал, что если вернусь сюда утром, то Гримсби,
наверное, все так же будет вопить. По мере того, как я удалялся от вокзала,
голос Гримсби становился все тише, пока наконец его совсем не заглушили вопли,
производимые другими английскими суппортерами.
Путь до гостиницы мне предстоял неблизкий, и по пути мне то и дело попадались
групки англичан, пьяно шатающиеся по улицам, скандирующие свои
националистические лозунги до тех пор, пока не свалятся в изнеможении на землю.
Я даже специально пошел за одной такой группой на какой-то площади. Площадь была
большая, и я еще подумал, что вряд ли они дойдут до другого ее конца. Они
балансировали на грани потери сознания. Обнявшись - скорее всего, чтобы не
упасть - они пели "Правь, Британия!" Наконец один из них не удержался и упал.
Упал, свернулся клубком и больше не двигался. Два других сделали то же самое.
Трое остались стоять, но, видя, что делать им теперь тоже нечего, улеглись на
мостовую и тоже заснули.
В городе наконец стало тихо. Повсюду можно было наблюдать тела английских
суппортеров. В таинственном, отбрасывающем тени свете фонарей они казались
мешками с тряпьем, брошенными где попало - на автобусных остановках, на лавках в
парках, прямо на асфальте улиц и площадей.
Гримсби оставил мне свои телефон и адрес, но я с ним так и не связался. Не
думаю, что дальнейшее общение с ним могло помочь обнаружить какие-то скрытые
черты его характера. Вряд ли там таились сюрпризы. С Гримсби все ясно было и
так.
Вот Диджей, думал я, явно другой, и с ним я старался поддерживать связь. Он
дебютировал в роли фотографа - два его снимка напечатал идущий в гору
американский еженедельник. В июле он пригласил меня отправиться на регату вместе
с ним и его друзьями в Хенли-на-Темзе. Он заказал "крайслер" с водителем и
шампанским в ведерке со льдом. В общем, Диджей и другие члены Inter City Finn
возжелали прогуляться по сельской местности.
Однако в последний момент возникла проблема: Диджею пришлось срочно лететь в
Грецию. Дела, причем неотложные. Улететь он должен был тем же вечером; он
сказал, что может пообедать со мной по пути в аэропорт. Он мог потратить на меня
полчаса. Дела оказались связаны с его друзьями, суппортерами "Вест Хэма" - у них
были неприятности.
В следующий раз о Диджее я услышал от его отца. Это был мой первый разговор с
ним; он думал, что поскольку я работаю с ним вместе, то смогу объяснить, как
могло случиться, что Диджея арестовали в Греции как фальшивомонетчика.
Но объяснить я не мог. Я знал, что в этой среде постоянно крутились фальшивые
деньги. Я слышал, что в Манчестере налажена целая мастерская, где печатают
американские доллары - потом их передавали "друзьям" (практически всегда это
были футбольные суппортеры), а те вывозили их за границу, где обменивали на
настоящие. Однажды я даже видел такую купюру. Это была пятидесятидолларовая
банкнота - на мой взгляд, она выглядела как любая другая. Если бы мне дали такую
на сдачу, я ничего бы не заподозрил. Но когда рядом положили настоящую, отличие
обнаружилось: поддельная была чуть-чуть толще.
Так или иначе, разузнать что-либо о судьбе Диджея мне было не под силу, хотя я и
понимал, что дело серьезное. С ним вместе арестовали еще двоих: Мартина Роша и
Эндрю Гросса, оба также были суппортерами "Вест Хэма". Эндрю Гросса арестовали
первым. Накануне он поссорился с Рошем, а на следующее утро его поймали с
поличным при попытке обменять фальшивую пятидесятидолларовую купюру. Он привел
полицейских в номер Роша. Там же жил и Диджей. На улице, как раз под балконом их
номера, полицейские обнаружили бумажник с фальшивыми деньгами. В гостиничном
сейфе нашли еще один - в нем было десять тысяч фунтов греческими драхмами - а
также два паспорта, один из них принадлежал Диджею.
Первое письмо от него я получил в конце июля. Оно было длинным, рассудительным и
довольно веселым - как ни странно, в тюрьме Диджею понравилось, он быстро нашел
себе место в тамошней системе координат. Он устроился поваром, наладил связи с
местным супермаркетом и снова занялся своим "импорт-экспортом".
Несколько недель спустя я получил второе письмо. Следствие еще не закончилось,
но Диджей надеялся выйти на свободу к матчу с "Миллуоллом" в октябре. "Это было
бы здорово", писал он, вспоминая случай во время предыдущего матча, когда группа
из двадцати человек в джинсах и кроссовках под видом болельщиков "Миллуолла"
спровоцировала суппортеров "Вест Хэма" на драку, а потом всех их арестовала. Он
писал, что практикуется в французском, учит греческий и оттачивает кулинарное
мастерство. В свой тюремный бизнес он уже вовлек охранников.
Но ситуация была не такой уж радужной. Вскоре после них по схожему обвинению
арестовали троих египтян - тех взяли с поддельными американскими документами.
Для их главаря прокурор потребовал пожизненного заключения.
Я настроился ехать на суд, но шли месяцы, а его все не было. Тогда я возобновил
отношения с Томом Мелоди.
С Томом я познакомился год назад в Турции, во время отборочного матча чемпионата
Европы. Ему принадлежал паб "Бридж" в Кройдоне, и четверо его постоянных
клиентов, Дэйв, Марк, Гэри и Гарри, все - суппортеры "Челси", уговорили его
отправиться вместе с ними в Турцию. Там с одним из парней, Гэри, произошла
неприятная история, и мы с Томом вместе помогали ему избежать наказания со
стороны полиции, хотя Гэри, если честно, его заслужил. С тех пор я поддерживал с
Томом связь.
В следующий раз мы с ним увиделись в Лезерхедском парке, что в Суррее. У паба
Тома была своя футбольная команда, и несмотря на огромное количество алкоголя,
циркулирующее в крови ее игроков, команда эта дошла до финала в турнире среди
лондонских пабов. Том предложил мне приехать на финал.
Изначально на игре присутствовал только один полисмен. Его вызвал водитель
угнанного автобуса: наши суппортеры шутки ради угнали автобус и приехали на нем.
Полисмен был весьма вежлив; он стоял на кромке поля лицом к зрителям и призывал
угонщика вернуть ключи, а остальных убеждал "воздерживаться" от хулиганских
поступков. Его закидывали яйцами.
Подъехали еще две полицейские машины; еще больше полиции появилось, когда
суппортеры "Бриджа" начали свое "банановое наступление". Дело в том, что
команда-противник представляла Северный Лондон, и игроки ее были черными, как и
болельщики, причем это были не "парни", а родственники игроков - родители,
братья, сестры, прилично одетые, серьезные, добропорядочные. Бананы они
восприняли как оскорбление. Кроме того, Марк, долговязый адепт фашизма, пытался
продать им "Нэйшнл Фронт Ньюс". К концу матча вместо одного полицейского было
уже три сотни спецназа. Вероятно, это было первое появление спецназа в
Лизерхедском парке.
Потом мы вернулись в паб, отпраздновать победу: Том приготовил домашние
сэндвичи, жареные гамбургеры и сардинки-гриль. В пабе были жены, подруги и
родственники, которых не было на матче - матч был уделом "парней" - тогда-то я и
познакомился с Гарри и его семьей.
Не любить Гарри было невозможно. Он напоминал льва из "Волшебника изумрудного
города". Он очень мягко, заразительно смеялся, а его жена, невысокая и очень
приятная, просто заражала весельем. Она была не прочь посудачить о
"эксцентричном" поведении супруга, хотя и не понимала его полностью. Началось
все у него, с ее слов, лет с двадцати пяти. До того он ни разу не попадал в
истории. Его ни разу не арестовывали. У него была хорошая работа - Гарри был
каменщиком-самоучкой - и они как раз готовились завести второго ребенка, когда
что-то в Гарри сломалось, и он стал "диким". При этом она захохотала. Она не
принимала это всерьез, что было неплохо: так она могла воспринимать бесконечные
визиты в полицейские участки и суды с долей иронии. Гарри посмотрел на меня,
пожал плечами, но ничего не сказал. Одна из его дочерей карабкалась по его ноге,
встав на цыпочки и обхватив ручонками его бедро.
Но потом Том закрыл паб. Я понял это, когда безуспешно пытался прозвониться ему
после ареста Диджея. Сплошные длинные гудки. Тогда я поехал туда и узнал, что
теперь у Тома новый паб, "Топор", в Хэкни, то есть в Ист-Энде.
"Топор" оказался большим пабом викторианского типа; он стоил больше четверти
миллиона фунтов, но Том его все-таки купил. Перед пабом стояла единственная
машина - "роллс-ройс". Тоже Тома, что ли? Хотя я позвонил предварительно,
появления Тома мне пришлось ждать сорок пять минут. Последний раз, когда я его
видел, он был в свитере - он всегда в нем ходил. Теперь на нем был черный
костюм, отутюженная белая рубашка и темно-розовый галстук. Картину дополняли
бриллиантовые запонки и золотые кольца на пальцах.
Поговорили мы в принципе нормально, но как-то не вполне искренне; Том так ни
разу и не улыбнулся. Глаза его все время бегали, а потом вдруг он уставился
куда-то мне за спину. Там стояла мать с ребенком. Том ткнул в их сторону
пальцем. На него работало много людей. Она пришла просить.
"С детьми нельзя".
Она просит.
"С детьми нельзя".
Но ее муж придет с минуты на минуту. А на улице вот-вот начнется дождь.
"С детьми нельзя", - повторил он, глядя уже куда-то мимо нее. Она уже перестала
для него существовать.
Подошел еще кто-то, спросил, нельзя ли организовать в пабе день рождения парня -
ему должно было исполниться двадцать пять лет. У Тома, оказывается, были свои
ограничения на возраст посетителей.
Ответ отрицательный.
Еще кто-то заказал "укус змеи" - знаменитый коктейль, смесь пива и сидра.
Ответ отрицательный.
Потом что-то ему не понравилось в углу. Там сидел черный. Том ткнул пальцем в
его сторону, и черный исчез. Как выяснилось впоследствии, черных Том не любил.
Как и азиатов.
Пожалуй, для меня и так этого было достаточно, но тут появилась Лоррейн. Том
познакомил нас. Но смысла в этом не было - я Лоррейн не интересовал; от меня ей
было нужно только одно - чтобы я побыстрее ушел. Лоррейн, объяснил мне Том,
родом из Норвегии. У нее были приятные черты лица и длинные светлые волосы, но
больше всего меня поразил ее черный кожаный костюм. Все в Лоррейн кричало об
одном: о сексе. Только одно, но зато очень сильное ощущение. Лоррейн хотела
увести Тома наверх, но Том пока не был готов к этому. Глядя на нее, Том ответил:
"Не сейчас".
Лоррейн не уходила.
"Позже", - сказал он, и в голосе его послышались нотки раздражения. Он занят.
Разве она не видит, что он занят? Пусть она идет наверх и подождет его там. Он
скоро к ней присоединится.
Лоррейн ушла наверх.
Том решил продать "Бридж" и уехать из Кройдона, снизошел-таки он до объяснений,
потому что у него было слишком много проблем с "молодежью". Ни одна пятница или
суббота не обходилась без драки, а если не драки, так воровство: кого бы он не
нанимал, все тащили деньги из кассы.
Так что он решил переехать в новое место. По его мнению, Восточный Лондон -
многообещающий район, сюда стоит вкладывать деньги. Том очень хотел работать
именно здесь.
Но вскоре состоялась первая драка. Приехали десять машин и пять вэнов с
полицией, но полицейским даже не удалось войти внутрь. Том сказал, что только в
последний момент он сумел удержать парня, собиравшегося ударить полицейского
тяжеленной цепью от мотоцикла. Полицейских погнали по улице, а их транспорт
перевернули. Пришлось вызывать скорую и пожарных - один вэн загорелся, и многие
полицейские пострадали. Один даже оказался в коме. Со дня открытия паба прошло
два дня.
Наверное, сказал Том, он ошибся насчет района. На шестой день после открытия он
узнал, что в местную префектуру поступила петиция, подписанная двумя тысячами
местных жителей, с требованием закрыть паб навсегда.
"Что-то не так с этой молодежью", - сказал Том. Опять та же фраза. "Они
ненормальные все какие-то. Старого Восточного Лондона больше нет - всем это
давно понятно. Всем, кроме молодежи, которая все еще считает, что Восточный
Лондон - это насилие. Они все хотят быть бандитами из Восточного Лондона".
На мой взгляд, то, что ждало Тома в Восточном Лондоне, нисколько не отличалось
от того, что было у него же в Кройдоне, и от того, что я видел в Манчестере,
Ливерпуле, Лидсе, Брэдфорде и даже Кэмбридже. Что бы там ни было "не так" с
молодежью, это явно не ограничивалось определнным районом на карте. Проблема
была не в определенной группе молодежи, а во всей ней. Поэтому Том и не пускал в
свой паб тех, кому не исполнилось двадцать пять - ведь по английским законам
алкоголь разрешено покупать с восемнадцати - он хотел отгородиться от целого
поколения. Он был бы не против увеличить ограничение до тридцати. Он был бы
самым счастливым человеком на земле, если бы его можно было расширить до
тридцати пяти.
Я спросил про парней из Кройдона.
Какое-то время, ответил Том, они приезжали в его новый паб. Но потом начались
проблемы. К вечеру они так напивались, что домой их приходилось отправлять на
такси. Из Хэкни в Кройдон путь неблизкий, такси стоит двадцать фунтов, но мало
того, парни обычно так бузили, что никто не хотел их везти. Однажды они даже
избили водителя, а так как управлять машиной в таком состоянии он больше не мог,
то попросту выкинули его, а сами поехали дальше.
Я спросил, как Гарри.
Том покачал головой. Гарри в тюрьме. За нанесение телесных повреждений - четыре
раза.
Первый раз это случилось как-то вечером в пятницу, в ходе визита в "Картун",
рок-паб в Кройдоне. Гарри пошел туда после работы вместе со своим другом
Мартином, невысоким, но крепко сбитым парнем - я видел его как-то; Мартин
профессионально занимался боксом.
Но в паб Мартина и Гарри не пустили. В нем было слишком много народу, и им
пришлось пойти в соседний. Я не понял, сколько они в нем пробыли, но когда
вернулись, "Картун" все еще был переполнен, а вход загораживали три человека -
секьюрити и владелец паба, причем хозяина Гарри знал. Он попросил его подождать
- дескать, у него есть для него один сюрприз, надо только сходить за ним в
машину. Гарри сбегал к своему вэну, припаркованному через дорогу, и вернулся с
лопатой. Лопатой этой он два раза ударил хозяина по голове. Потом уложил ею
обоих секьюрити. Потом схватил лавочку, стоявшую у входа, и швырнул ее в окно.
Окно разлетелось вдребезги. Паб был действительно переполнен, изнутри
послышались крики, люди побежали на выход. В давке пострадало еще несколько
человек. Гарри подождал, пока в пабе стало пусто, вошел внутрь, взял барный стул
и расколотил им бутылки с виски и пивом, стеклянный холодильник и стоявшие в нем
бутылки с вином. Потом он швырнул табурет в зеркало, висевшее над стойкой. Потом
взял стул и разбил его о столик. Потом сделал то же самое со вторым. Потом он
пошел домой и лег спать.
На следующий день, по пути на работу, Гарри вспомнил, что оставил у паба свой
вэн. Когда он за ним пришел, там его ждала полиция.
Во второй раз он снова был с Мартином. Мартин работал охранником в пабе, но
неожиданно его уволили, Гарри почувствовал себя оскорбленным за друга и решил
потребовать сатисфакции. Прошло все примерно так же. Лопата, урна (на этот раз),
брошенная в витрину, разбитые бутылки внутри, зеркало, стулья. Когда он оттуда
ушел, в пабе не осталось ни одной целой бутылки, а ковер весь пропитался
алкоголем. Потом Гарри пошел домой и лег спать.
В этот раз его не арестовали, и два месяца он находился на свободе. Потом
произошел третий случай.
На этот раз он был с Марком - тем самым тощим продавцом "Нэйшнл Фронт Ньюс".
Поздно вечером Марк возвращался домой, как внезапно обнаружил, что у него
кончились сигареты, и заглянул в еще работавший турецкий ресторан - там, видимо,
проходила какая-то частная вечеринка. Пати устраивали полицейские - праздновали
повышение кого-то из своих - и один из них узнал Марка. Сигареты ему продали, но
этот полицейский не удержался от комментария. "Ну что, теперь у тебя есть
сигареты", - сказал он, - "так что давай, пидор, уебывай отсюда". Марку это не
понравилось. Он отправился к Гарри и рассказал все ему, Гарри собрался и вместе
с Марком отправился обратно в ресторан, выбил дверь, вошел и принялся орать на
присутствующих. Гарри не знал, что это полицейское пати - Марк не счел нужным
упомянуть это маловажное обстоятельство - но это было уже действительно неважно.
Гарри знал, что делать - лопата, мебель в окно, разбитые бутылки, и далее в том
же духе. В последовавшей затем драке Гарри припечатал одного из полицейских к
полу и ударил головой в лицо, пробив ему лоб. Полицейский потерял сознание, но
если бы даже он этого не сделал, то наверняка потерял бы его от того, что Гарри
сделал дальше: Гарри схватил его за уши, притянул к себе, зубами вытащил глаз из
глазницы, и откусил.
После этого Гарри отпустил полицейского, встал и пошел домой.
Я пришел к выводу, что в Гарри уживались два разных человека. Вряд ли это
раздвоение личности - как и у остальных "парней" - скорее, дойдя до определенной
точки, Гарри просто достигал состояния, в котором мог сделать почти что все:
говорю "почти", потому что Гарри - да, о
...Закладка в соц.сетях
