Жанр: Журнал
Английская болезнь
... не сделал ничего. Он продолжал тупо смотреть,
как на нас обрушивается целый град всевозможных предметов. Да он и сам был
мишенью. Все мы были мишенью, причем в основном метательные средства состояли из
пивных бутылок и апельсинов. Их было так много, что вскоре весь асфальт вокруг
нас был покрыт кожурой и мякотью апельсинов вперемежку с битым стеклом.
Появился мистер Уикз, он приехал на служебной машине. Разодетый и сияющий, он
прошел неподалеку от нас, причем я услышал, как он процедил сквозь зубы:
"Гребаный Босс!"
Бедняга Уикз. Приветливость свою он растерял, но вот верность демократическим
принципам сохранил до конца. Он не мог не знать, что это его последний шанс
предотвратить то, что уже фактически началось. Какие тут могут быть сомнения? В
его распоряжении была полиция; у него был прекрасный повод - нет мест. Разве не
самое время собрать всех англичан и отправить назад в Англию? Но нет, мистер
Уикз, как человек демократичный, поступил следующим образом: прошествовал между
нами и итальянцами, разыскал перепуганную Джеки (та пряталась за спиной
полицейского) - сверху, несмотря на вмешательство мистера Уикза, продолжали
лететь бутылки - и потребовал разобраться, почему нет свободных мест. Потом он
отчитал полицейского начальника, драматичными жестами (типично
средиземноморскими, как мне показалось) указывая на загаженный асфальт вокруг;
потом что-то крикнул стоявшему у входа на стадион стюарду, а тот принялся
кричать что-то другим работникам стадиона, и в результате совсем скоро нам
объявили, что специально для английских суппортеров на трибунах освободили
место.
Пока мы шли на трибуны, со всех сторон окруженные полицией, выяснилось, что хоть
места для нас и выделили, они находятся отнюдь не в самой презентабельной части
стадиона. Нас разместили в самом низу трибуны, аккурат под теми, кто только что
швырял в нас бутылки.
Мне это все больше не нравилось.
Я вспомнил журналиста "Дэйли Стар", того самого, кто убежал, когда начались
беспорядки. Теперь, когда он вновь всплыл в моем сознании, я думал о нем с
некоей жалостливой симпатией. Он, как говорили суппортеры, "обосрался"; теперь я
явственно ощутил, что эта фраза заняла место в моем словаре.
Ну уж нет, решил я, я не обосрусь.
Один за другим из темного коридора мы выходили на залитую светом трибуну -
солнце еще не зашло, и хотя висело уже довольно низко, светило тем не менее
очень ярко - в первый момент даже было сложно разглядеть что-либо вокруг.
Полиции было немного - это я разглядел - плюс создавалось впечатление, что
итальянцы стоят чуть ли не на поле, отделенные от нас невысоким ограждением. И
опять в нас полетели предметы: на этот раз не только бутылки и фрукты, но и
длинные палки - древки флагов "Ювентуса", а также взрывпакеты и дымовые шашки.
Первый из нас, кто вышел из прохода, пьяный и ни на что не обращающий внимания,
распевающий про то, как он гордится тем, что он англичанин, получил по затылку
двухметровым древком и рухнул на бетонные ступени. Краем глаза я заметил горящий
Юнион Джек, его пылающие обрывки мелькали в воздухе. Только краем глаза, потому
как я решил не поднимать глаз и не смотреть на итальянцев, что кидались в нас
верху, и не смотреть вниз, где тоже сидели итальянцы и кидались нас снизу. Меня
преследовала странная мысль, что если я посмотрю кому-нибудь из них в глаза, то
в голову мне тут же что-нибудь попадет. И еще я не хотел потерять концентрацию.
Глядя прямо перед собой, я был сосредоточен на повторении своей новой речевки.
Я не обосрусь, я не обосрусь.
Когда мы наконец обосновались на своих местах, внизу обнаружились журналисты с
камерами. С виду это были итальянцы (тощие, не пьющие пиво), они сновали среди
швыряющих в нас всякое дерьмо фанов "Ювентуса". Помимо них, виднелись и
репортеры с фотоаппаратами. Эти походили на англичан (толстые, явно пьющие
пиво). Забавно: и телевизионщики, и английские газетчики шли совсем рядом с
беснующимися итальянцами. Им было отлично видно, как падают англичане: несколько
человек уже стояли на коленях, обхватив головы руками. Я не удержался от мысли:
неужели так сложно схватить за руку, призвать остановиться хотя бы кого-то из
этих метателей? Никто ничего не сделал. И хотя тут можно возразить, что они не
могли вмешиваться, потому как они - журналисты, я, будучи в тот момент мишенью,
никак не мог считать этот аргумент убедительным. Они вовсе не старались отражать
происходящее. Они создавали происходящее. И не только потому, что не
останавливали итальянцев с замотанными лицами, но и потому, что снимали и
фотографировали не их, а англичан.
Их интересовали английские татуировки; потные, обнаженные по пояс тела;
искаженные яростью лица людей, кидающих обратно предметы, только что брошенные в
них. Итальянцы, ведущие себя как хулиганы? Неслыханно. Англичане, ведущие себя
как англичане? Да, да, давайте сюда скорее! Помню, я подумал: если день
закончится еще большим насилием, кого в нем обвинять? Англичан, чье поведение на
площади провоцировало местных? Итальянцев, чье гостеприимство состояло в
попытках нанести как можно больше увечий своим гостям? Или, может быть, виноваты
и журналисты с камерами и фотоаппаратами, снимающими только то, что
соответствует представлениям обывателя?
Тем временем матч начался, был сыгран, кончился. И хотя сказать, что были какието
серьезные инциденты, я не могу, в то же время и чтобы их не было, тоже не
скажешь. Еще несколько человек пострадали, а одного суппортера увезли в
больницу. В перерыве, когда еще одному фану "Манчестер Юнайтед" досталось пивной
бутылкой, англичане с диким ревом вдруг все помчались наверх, пытаясь
перебраться через стену, отделяющую их от итальянцев. Стена была слишком высока,
чтобы ее можно было перелезть, и все кончилось тем, что суппортеры метались
около нее, пытаясь ухватить кого-нибудь из итальянцев за ботинок, пока
подоспевшая полиция не оттеснила их.
Полиция появилась из туннеля, теперь уже в специальном обмундировании - в
круглых шлемах и синей форме, а не зеленой, как раньше - с очевидным приказом:
живой стеной встать между англичанами и итальянцами. Было ясно, что полиция попрежнему
рассматривает англичан как проблему, и только потому, что англичане
приехали. Но они отнюдь не были единственной проблемой, что обнаружилось сразу,
как только полицейские окружили англичан - сидевшие наверху итальянцы, в полном
соответствии со своим средиземноморским темпераментом, продолжали
демонстрировать бурные эмоции. Мне даже показалось, что полицейским достается
чаще, чем англичанам.
Это было непривычно - смотреть спортивное состязание в такой обстановке, хотя,
как это ни странно, в тот момент я об этом абсолютно не думал. Весь тот день
состоял из череды столь необычных событий, что смотреть футбол в окружении
полицейских казалось самым что ни на есть обычным делом: один стоял слева от
меня, второй справа, двое сзади и пятеро впереди. Меня это не беспокоило; это
явно не беспокоило и суппортеров, которые, несмотря на обстрел, наблюдали за
матчем с неслабеющим вниманием. И когда "Манчестер Юнайтед" сравнял счет, гол
видели все (кроме меня - я смотрел через плечо назад, опасаясь, как бы в меня
чем-нибудь не попали), и встретили его шквалом восторга, а весь огромный стадион
затих, и английские песни гремели в абсолютной тишине. Суппортеры "Манчестер
Юнайтед" прыгали, падали, обнимались.
Но эйфория была недолгой. За две минуты до конца "Ювентус" забил снова. Восторги
этой маленькой группы фанов "Манчестер Юнайтед" были сметены оглушительным ревом
семидесяти тысяч итальянцев, которые, совсем недавно, будучи униженными, теперь
ликовали, глядя в нашу сторону.
И после этого все изменилось.
То, что было потом, не так просто вспомнить. Все вдруг стало происходить с
бешеной скоростью. Несколько последующих часов пронеслись как одно мгновение.
Помню, как спецназ вдруг начал пинать упавшего суппортера. Помню, как кто-то
сказал, что приехал Сэмми, помню, как я подошел к нему. Он был крупный, хорошо
одет, в массивных очках, которые делали его похожим на студента-физика; он стоял
спиной к полю, на плече его висела дорогая кожаная куртка, а в руках он держал
фотоаппарат. Так же как и Роберт, он приехал из Франции на такси. Помню, как
Рики и Мики, та самая парочка с утреннего лондонского миниавтобуса, улучив
момент, когда ликующие итальянцы свалились в кучу, незаметно подобрались к ним и
вернулись с несколькими бумажниками, тремя дамскими сумочками и часами. И еще я
помню дикий крик: якобы кого-то ранили ножом (я не видел), и после этого крика
все вскочили - с животной скоростью, с инстинктивной скоростью - и понеслись к
выходу. Но ворота, ведущие в туннель, были закрыты, и суппортеры "Манчестер
Юнайтед" ударились о них.
Выйти было невозможно.
В последние минуты матча я не раз слышал новую фразу: "Сейчас понесется".
Сейчас понесется, сказал мне кто-то, и глаза его блестели, как у наркомана.
Если так пойдет дальше, услышал я еще чьи-то слова, сейчас понесется.
И эта фраза - сейчас понесется, сейчас понесется - непрерывно повторялась,
негромко, но со все нарастающей авторитетностью.
Люди ломились в закрытые ворота, но тут подоспела полиция. Полицейские
прикладывали усилия, чтобы продвинуться в одном направлении, суппортеры - в
противоположном. Это было как толчок и контртолчок. Это была давка. Суппортеры
были озлоблены.
Сейчас понесется.
Люди перешептывались.
Я слышал: "Осторожнее, у них ножи. Застегните куртки".
Я слышал: "Подбирайте бутылки".
Я слышал: "Сейчас понесется. Держимся вместе. Сейчас понесется".
Я занервничал, засунул блокнот за пазуху и застегнул куртку. Раздалось
скандирование: "Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед". Скандирование росло, становилось
громче. "Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед". Повторялось только одно слово - Юнайтед -
но теперь оно поменяло свое значение, потеряло связь со спортом, футбольным
клубом и означало только одно: призыв быть вместе, словно политический лозунг.
Оно превратилось в боевой клич.
"Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед. Юнайтед"
И оборвалось.
Раздался дикий вопль, очень громкий вопль, достаточно громкий, чтобы заглушить
скандирование. Он шел откуда-то спереди, и это был крик женщины.
Кто-то сказал, что это кричит мать мальчика, которого зарезали.
Кто-то сказал, что нет, это "гребаная макаронница".
Вопли не утихали. Выяснилось, что кричала затоптанная женщина. Я заметил ее:
растрепанная и окровавленная, она пыталась выбраться из давки на свободное
место. Пройти вперед она не могла, назад - тоже, и не двигаться тоже было
невозможно: давка, независимо от чьей бы то ни было воли, продолжалась,
продолжалось хаотичное движение множества тел. Женщина была крайне напугана. Ее
крик, высокий, пронзительный, не прекращался. Ртом она хватала воздух, словно
задыхаясь, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, и в глазах ее застыло
безумие. Я думал: почему ее не выпускают? Вот-вот она могла потерять сознание,
но ее не пропускали. Она продолжала кричать. Вокруг все молчали. Она могла
умереть прямо здесь, у нас на глазах. А могла и не умереть. Но ничего не
менялось.
И тут кто-то наконец додумался поднять ее на руки - ведь это так просто - и
передать стоящему впереди. А тот передал ее следующему. И так, с рук на руки,
над головами, ее передавали от одного к другому, причем она не переставала
кричать, пока она не оказалась у выхода, и тогда ворота наконец открыли, и ее
выпустили наружу.
Это и требовалось. Как только ворота открылись, английские суппортеры ринулись
вперед, прижав эту женщину к стене.
Я уже был знаком с практикой долгого держания приезжих суппортеров на стадионе,
пока все остальные не покинут его, и создания длинного кордона полиции, на
лошадях и с собаками, от стадиона до автобусов. В Турине все было точно так же,
при всех спецназовских регалиях полиция ждала суппортеров "Манчестер Юнайтед"
снаружи. Но они не были готовы к тому, что вылетит им навстречу из туннеля.
Во-первых, из-за зажатой женщины суппортеры появились раньше, чем ожидалось - на
улицах еще были суппортеры "Ювентуса" - и когда они появились, они выбежали
очень быстро, так что полиция лишь смогла пристроиться за ними следом. Они
выбежали толпой, один за другим, пулей промелькнув мимо голубой линии шлемов,
щитов и дубинок. Линия вела к автобусам, но перед самой дверью первого автобуса
она была не такой плотной, и именно туда устремились все. Полицейские
предусмотрели такую возможность и были начеку; тогда толпа метнулась в другом
направлении, между первым и вторым автобусами. Внезапно все остановились, я
врезался в человека передо мной, и в меня врезались сзади: полиция была и там.
Все снова развернулись. Не знаю, кто был впереди - мне видно не было - и никто
ничего не говорил. Две сотни людей были зажаты на тесном пятачке, но зато они
были способны двигаться все как один, словно некий гигант или фантастическое
насекомое-мутант. Оно попробовало третий вариант. И там полиции не было. Я
посмотрел назад: там полиции тоже не было. Я посмотрел направо, потом налево:
полиции не было нигде.
Сколько длилось то, что было потом? Наверное, минут двадцать; тогда казалось,
что дольше. На улице было ветрено и темно, и деревья, раскачиваясь взад-вперед,
отбрасывали под светом фонарей длинные причудливые тени.
Я знал, что нужно идти за Сэмми. Когда мы вырвались на свободу, он отдал кому-то
сумку и фотоаппарат, сказав, чтобы их принесли ему потом в гостиницу. Потом
Сэмми развернулся и побежал в другую сторону. При этом он оглянулся и окинул всю
группу оценивающим взглядом, словно измеряя на глазок количество.
"Энергия", сказал он, не останавливаясь и не обращаясь ни к кому конкретно,
"здесь очень много энергии". Он продолжал бежать, смотря одновременно во все
стороны, излучая жизненные соки. Он развел руки в стороны и растопырил пальцы.
"Почувствуйте энергию", сказал он.
За ним неотступно следовало шесть-семь молодых суппортеров; внезапно я осознал,
что эти шесть-семь суппортеров неотступно следуют за ним от самого стадиона.
Когда он поворачивал в одну сторону, они поворачивали тоже. Когда он поворачивал
в другую, они вновь делали то же самое. Если бы Сэмми вдруг воспарил воздухе,
они, без сомнения, принялись бы молотить руками, чтобы взлететь следом. Эти
молодые суппортеры и в самом деле были очень молоды. Вначале я определил их
возраст как шестнадцать, но на самом деле им было, наверное, еще меньше.
Возможно, четырнадцать. А возможно, вообще - девять: вспоминая о них, мне
нравится считать их девятилетними переростками, потому что по уровню мышления
они никак не превышали девяти лет. Сэмми им был кем-то вроде отца. Тот, что
бежал рядом со мной, с прыщавым перемазанным (похоже, картошкой с рыбой) лицом,
вдруг повернулся ко мне.
"А ты, блдь, что тут делаешь?"
Я ничего не ответил, и Картошка-с-рыбой повторил вопрос - А ты, блдь, что здесь
делаешь? - но тут Сэмми сказал ему что-то, и он забыл обо мне. Но это было
предупреждение: этому девятилетнему я не нравлюсь.
Сэмми перешел с бега на ускоренный шаг; на самом деле это был даже не шаг, а
нечто среднее между бегом и шагом. Остальные сделали то же самое. Идея,
насколько я понял, заключалась в том, чтобы не привлекать внимание полиции, но
передвигаться тем не менее как можно быстрее. Выглядело все это дико: две сотни
англичан, все в татуировках, рысью трусили по улице и при этом считали, что
никто их не замечает.
Все перешли дорогу, решительно, в полной тишине. Зазвучало скандирование -
"Юнайтед, Юнайтед, Юнайтед" - но Сэмми тут же замахал руками, словно пытаясь
потушить языки пламени, призывая людей вести себя тихо. Чуть позже они вновь
заскандировали, на этот раз "Англия". Они просто не могли удержаться. Они так
хотели продолжать вести себя как привыкли, как обычные суппортеры - петь,
кричать и делать все то, что делали днем - что им приходилось все время
напоминать, что делать этого не следует. К чему нужна эта претензия на
невидимость? Но Сэмми вновь тут как тут: не петь, не петь, замахал руками.
Девятилетние зашипели, усиливая эффект.
Сэмми снова перешел улицу - увидел что-то - и его малолетние компаньоны
разошлись в разные стороны, удерживая группу под контролем, потом снова
пристроились следом. Только тут я понял, что произошло: Сэмми всю группу взял
под свой контроль - минута за минутой, раздавая ей различные инструкции - а
девятилетних использует, чтобы передавать толпе эти инструкции.
Я вспомнил, как в первый вечер общения с Миком он рассказывал мне про сержантов
и лейтенантов. Я запомнил, но потом не слишком думал об этом. Это звучало как-то
по-детски, как школьники, играющие в солдатиков. Но сейчас, здесь, я сам увидел,
как Сэмми помогают эти маленькие суппортеры. Картошка-с-рыбой и его друзья
следили, чтобы никто не бежал, никто не пел, никто не отставал, чтобы все
держались вместе. Был момент, когда мимо нас проехала полицейская машина, и
Сэмми, заметив ее, тут же отдал новую команду - рассредоточиться, и все
рассредоточились - кто-то перешел улицу, кто-то пошел дальше по той же стороне,
кто-то отстал - пока наконец полицейские не исчезли из поля зрения, и тогда
Сэмми отдал новую команду, сгруппироваться, и самые младшие, словно
дрессированные собаки, кинулись собирать группу заново.
Я держался неподалеку. Все вокруг двигались с такой скоростью, что, чтобы быть
уверенным, что я ничего не пропущу, мне нужно было не отходить от Сэмми. Я
видел, что его это начинает раздражать. Он начал недовольно коситься на меня.
"А ты что здесь делаешь?", спросил он меня, вновь меняя направление движения.
Он отлично знал, что я здесь делаю, а спросил специально как можно громче, чтобы
все вокруг слышали.
То же, что и ты, подумал я.
"Пидуй отсюда", сказал один из его ординарцев, скалясь мне в лицо. В руке у него
был нож.
"Слышал, что тебе сказали, а, мужик?", подключился к беседе Картошка-с-рыбой.
"Тебе сказали, пидуй отсюда. А ты что делаешь? Пидуй отсюда!"
Объяснять Картошке-с-рыбой, что я здесь делаю, момент был не самый подходящий; я
понял, что зашел слишком далеко.
Я отстал немного и посмотрел вокруг. Одни незнакомые лица. Меня окружали
незнакомые мне люди; хуже того, меня окружали незнакомые мне люди, то и дело
говорившие мне "уеывай отсюда". То пьяное безумие, что было днем, я, как мне
кажется, понял. Но сейчас все было по-другому. Если все тут и были пьяными, то,
во всяком случае, видно этого не было. Все выглядели целеустремленными и
решительными, от них исходила очень сильная агрессия, вроде как от диких зверей.
Никто ничего не говорил. Был слышен лишь шорох шагов по асфальту, да еще Сэмми
продолжал отдавать свои команды. Самым громким звуком за все время были его
слова, обращенные ко мне, и они, словно эхо, отдавались у меня в голове.
А ты, бля, что здесь делаешь? Пидуй отсюда!
А ты, бля, что здесь делаешь? Пидуй отсюда!
Первой мыслью моей было, я это хорошо помню: я не хочу, чтобы меня били.
Я абсолютно не понимал, куда мы идем, но теперь я знаю, что Сэмми водил нас по
окрестностям стадиона в надежде встретить итальянских суппортеров. Когда он в
очередной раз оглянулся, он увидел, что следом за двухсотенной группой англичан
следует уже какое-то количество итальянцев: те не могли удержаться от искушения
остаться посмотреть, что еще будет.
И тут Сэмми остановился и, словно забыв про иллюзию нашей невидимости, закричал:
"Стоп!"
Все встали.
"Разворачиваемся!"
Все развернулись. Они знали, что будет. Я - нет. Только в этот момент я увидел
идущих следом итальянцев. Вокруг было уже темно, и точно определить, сколько их,
я не мог, но сумел разглядеть, что вполне достаточно, чтобы - вот черт! - я
оказался в самой гуще массовой драки: после окрика Сэмми я оказался сзади, а
теперь, когда все развернулись, я был в первых рядах.
Адреналин - один из самых сильных наркотиков. Увидев англичан с одной,
итальянцев - с другой стороны, я изобразил что-то в стиле небольшого вертолета,
взмыл в воздух и буквально отпрыгнул куда-то вбок. Раздался рев, дикий рев, и
все англичане бросились на итальянцев.
В ту же секунду я упал. Короткое помутнение сознания, потом прорыв: попавшая в
голову пивная банка - полная - свалила меня наземь. Только я поднялся, как
появились два полисмена, единственные, кстати, увиденные мною здесь, и один из
них, пробегая мимо, ударил меня по затылку. Я упал снова. Я опять поднялся и
обнаружил, что подавляющее большинство итальянцев спасается бегством, но не всем
это удалось: многих свалили на землю.
Прямо передо мной - так близко, что я мог бы дотянуться рукой до его лица -
юного итальянца, практически мальчика, повалили на асфальт. Он пытался встать,
но английский суппортер рукой вновь свалил его. Он упал, ударившись головой о
мостовую.
Подбежали еще два суппортера "Манчестер Юнайтед". Первый пнул парня под ребра.
Звук, к моему удивлению, раздался мягкий. Было даже слышно, как ботинок зашуршал
об одежду парня. Тут его пнули еще раз, сильнее - и снова звук был глухой.
Парень попытался прикрыть ребра, но второй англичанин ударил его ногой в лицо.
Снова мягкий звук, но на это раз - другой: по тону его было ясно, что удар
пришелся именно в лицо, а не в какую-то иную часть тела. Парень снова попытался
встать, но его вновь повалили - причем, как показалось, без особого труда.
Подошел еще один суппортер "Манчестер Юнайтед", потом еще, и, наконец, третий.
Теперь их было шестеро, и все принялись пинать лежащее на асфальте тело. Парень
пытался прикрыть лицо руками. Меня очень удивило, что по одним лишь звукам я
сразу определял, попадали они по лбу, по носу, по пальцам или промахивались.
Я стоял в каком-то оцепенении. Теперь, вспоминая тот случай, я думаю, что стоял
достаточно близко для того, чтобы попытаться спасти итальянца. Не думаю, что это
оказалось бы слишком трудно - англичане казались довольно неповоротливыми. Но я
не пришел ему на помощь. Даже сама мысль об этом не пришла тогда мне в голову.
Казалось, что время вдруг замедлило свой бег, каждое мгновение, как в кино,
имело четко отграниченные начало и конец, и я смотрел, словно завороженный.
Подошли еще два суппортера "Манчестер Юнайтед" - теперь их стало восемь. Им
стало сложнее наносить удары, приходилось тесниться, отталкивать друг друга. Мне
тоже стало хуже видно, но судя по доносившимся звукам, можно было понять, что
трое бьют по голове, а остальные пинают тело, скорее всего по ребрам, но я не
уверен. Я сам поражаюсь тому, что пишу сейчас об этом в таких деталях. Никто
ничего не говорил, и были слышны лишь мягкие, тупые удары - иногда, впрочем,
среди них попадались и такие, что сопровождались плотным, скребущим звуком.
Паузы между ударами, казалось, растягивались до бесконечности, ноги возвращались
на исходную, потом опять приходили в движение.
Представьте: восемь человек методично избивают одного. Когда они решат, что пора
остановиться?
Эти не останавливались.
Итальянец пытался защищаться, прикрывая места ударов, но их было слишком много,
чтобы можно было защититься. Лицо его было все в крови, которая лилась из носа и
рта, а волосы стали грязными и мокрыми. Одежда его также вся перепачкалась
кровью. Избиение продолжалось, дальше, дальше и дальше, все те же тупые звуки, и
итальянец, молча катающийся по земле.
Показался полицейский, но только один. А где остальные? Ведь совсем недавно их
было так много! Полицейский подбежал и ударил одного суппортера, потом другого,
остальные кинулись бежать сами, и все, время ускорилось и сначала вернулось к
своему обычному темпу, а потом пошло быстро, очень быстро.
Мы убежали. Я не знаю, что сталось с тем парнем. Внезапно я обнаружил, что
вокруг много таких же, как он, кто не успел убежать; я даже чуть было не
споткнулся о чье-то распластавшееся тело.
На сленге суппортеров это называется "махач". Это было первое серьезное
проявление насилия, и оно стало тем рубежом, переход которого вел к крайне
серьезным последствиям. До него - даже среди этих людей - существовали
определенные рамки, за пределами которых находились вещи, делать которые нельзя;
но теперь, после него, вещи эти перестали существовать.
В меня едва не врезался какой-то парень с залитым кровью лицом; он бежал,
обхватив руками голову, и, похоже, уже просто потерял ориентацию в пространстве.
Перед самым моим носом он поднял глаза и сразу метнулся в другую сторону. Он
испугался меня. Он подумал, что я - англичанин. Он подумал, что я буду его бить.
Издав какой-то жалобный вопль, он бросился бежать в противоположном направлении.
Я снова следовал за Сэмми. Сэмми не знал покоя. Он постоянно был в движении,
постоянно повторял: "понеслось, понеслось". Все вокруг него были очень сильно
возбуждены. Возбуждение это сложно описать; то был какой-то запредельный
восторг, даже не восторг, а скорее экстаз. От них буквально исходили волны
энергии; нельзя было не чувствовать ее. Кто-то рядом сказал, что он счастлив. Он
сказал, что он очень, очень счастлив, и что он не помнит, когда еще он был так
счастлив, и я посмотрел на него внимательней, чтобы запомнить и спросить потом,
отчего он так счастлив и какое оно, это счастье. Странная мысль: некто,
поучаствовав в уличной драке, сумел достичь того, что считается едва ли не
главной ценностью человеческой жизни. Но я не сумел рассмотреть его, потому что
потом, все еще бормоча себе под нос о своем счастье, он шагнул в темноту и исчез
из моего поля зрения.
Вокруг происходило больше, чем я могу вспомнить, отовсюду шли характерные звуки
- что-то билось и крушилось - и я так и не понял, откуда конкретно. В каждом
направлении что-то происходило, а я уже потерял способность отделять одно от
другого.
Мне запомнился мужчина с семьей. Перегруппировавшись, мы вновь перешли на этот
нелепый полубег-полушаг, ведомые маленькие лейтенантами, и тут нам попался этот
человек, с женой и двумя детьми. Они шли в том же направлении, что и мы, он
поторапливал своих, а сам то и дело оглядывался на н
...Закладка в соц.сетях
