Жанр: История
Вещий олег
...ли волок Сигурд, Ур-мень и Одинец, возвратившись из
дальней поездки. Сотни воинов ждали своей очереди у костров на поляне, в ближних
лесах и на лодьях; повсюду стучали топоры, с шумом рушились деревья в засеках, и
многоязычный говор непривычно звучал в доселе тихом и уютном месте. Конунг,
воеводы и их бояре выселили ватажников Урменя, что, в общем, было на руку,
облегчая незаметное исчезновение. Но незаметно исчезнуть не удалось: пока
отдыхали после трудной дороги и готовились к не менее трудному пути в Старую
Русу, прибыли лодьи сверху, доставив Хальварда и старого Донкарда.
- Сиди в шалаше, Сигурд, - посоветовал Одинец, принесший это известие. -
Попадешь конунгу под горячую руку. Завтра уйдем от него подальше.
Но и отсидеться не пришлось не только Сигурду, но и Урменю. Ввечеру их шалаш
навестил Перемысл.
- Конунг желает видеть вас на совете.
- И меня? - удивленно спросил Урмень.
- И тебя, княжич. Меч оставь, с мечом только Сигурд на Думу приходит. Его право.
Совет собрался в Гостевой избе, где совсем недавно Урмень принимал конунга
Олега. Рядом с Олегом сидел Донкард, но правое место было свободным, и конунг
молча указал на него Сигурду. Их явно ждали, потому что тихие разговоры за
столом, которые вели воеводы между собой, прямого отношения к предстоящим делам
войск не имели. На совете не было только Гуннара и Ландберга, но Хальвард был:
Сигурд поймал его хмурый взгляд.
- Добро, что отплыть не успел, - сказал ему Олег, когда тот усаживался на
указанное место. - Княжич Урмень пришел, продолжим наш совет, бояре и воеводы. Я
напомню вывод, к которому пришли мы. Это полезно еще раз услышать всем, а Сигурд
и княжич должны знать, каковы ожидающие нас трудности, чтобы помочь нам
преодолеть их. - Конунг помолчал. - Мы все повинны в том, что не учли силу, с
какой привлекает воинов запах легкой добычи. Мы
... считали золото, чтобы вооружить и прокормить сотни, а к нам стекаются тысячи,
ничего не требуя за воинские лишения и будущую отвагу. Эти тысячи грозят
переполнить и истощить земли наших союзников - кривичей, и мы вынуждены принять
меры защиты. Жадный воин - всегда плохой воин, но, когда он не видит врага, он
вдвойне опасен для друга. Мы должны увести все добровольные рати подальше от
Смоленска ради безопасности наших союзников. Есть ли иной путь на Днепр, княжич
Урмень?
- Есть, конунг, - произнес Урмень, вставая. - Через волок по Десне сквозь земли
радимичей и северян. Я ничего не могу сказать о северянах, но с радимичами
породнился мой отец князь Воислав.
- Я вместе с князем Воиславом выеду на переговоры с радимичами.
- Ты повелеваешь мне вести свободные рати на Десну, конунг?
- А как же Неждана? - вырвалось у Сигурда. Олег улыбнулся и положил руку на его
плечо.
- Законная тревога, Сигурд. Княжич Урмень подробно расскажет Донкарду об этом
волоке и поможет составить чертеж. А рати поведет Хродгар. Чего ему опасаться,
если я договорюсь с радимичами о зимовье, а с северянами о беспрепятственном
пропуске ратей к Днепру, княжич Урмень?
- Вятичей, конунг. Они непокорны и воинственны. Через верховья Десны их
разбойные ватаги проникают на этот волок, а договориться с ними невозможно. Они
живут сами по себе.
- Хродгар будет присутствовать на твоей встрече с Донкардом, и ты, княжич
Урмень, ответишь на его вопросы. Ступайте обсуждать путь по Десне немедля.
Завтра княжич Урмень уйдет вместе с Сигурдом в Старую Русу.
Олег подождал, пока Урмень и Хродгар не вышли вслед за Донкардом. Хальвард
пытался что-то сказать, но он остановил его.
- Сигурд должен знать все, чтобы спокойно ожидать в Старой Русе дальнейших
повелений. Вернхир с варягами князя Рюрика зимует на первом волоке, прикрывая
наши пути от возможного вторжения рогов. Новгородская вольная дружина зимует в
Новгороде и присоединится к нам, как только вскроются реки. В случае нужды они
окажут тебе помощь, Сигурд, но не думаю, что в этом возникнет необходимость.
Зигбьерн и Перемысл отведут свои дружины в Смоленск. На волоке остается Ставко
со своими лучниками, но ему надлежит привести из Великого Новгорода добрый отряд
копейщиков себе же в подмогу. Чудь и ливы Гуннара, а также финны Ландберга до
весны задержатся возле Пскова, гонец с моим повелением уже отправлен. Я не
ошибся, Хальвард?
- Гонец отплыл второго дня, конунг.
- Оставьте нас, воеводы и бояре, если у вас нет вопросов.
Все молча поднялись и вышли, поклонившись конунгу.
- Я слушаю тебя, Хальвард: ты просил свидания наедине, но это - единственное
время, когда я могу выслушать тебя.
- Тебе известен дар князя Воислава, конунг?
- Перемысл говорил о какой-то деве из земли пруссов.
- Я прошу у тебя обещания, мой конунг. - Хальвард прижал руку к сердцу, низко
склонив голову.
- Ты забылся, боярин, - холодно сказал Олег. - Я никому не даю обещаний.
- И все же я прошу, мой конунг.
- Каково же обещание?
- Не приближайся к этой деве, пока я не узнаю, как она попала к князю Воиславу
- Ты очень подозрителен, Хальвард.
- Такова служба моего рода роду моих конунгов.
- Не беспокойся, дева мне сейчас не нужна.
- Даже на зимовке?...
- Даже на зимовке.
- Благодарю, конунг. Это все.
- Не совсем. Где твой человек для киевского удара?
- Уже в Полоцке. Оттуда двинется в Киев с добрым товаром.
- Не забывай напоминать мне о киевских событиях.
- Ты услышишь о них раньше, чем я успею доложить тебе, мой конунг.
Хальвард позволил себе улыбнуться, вновь низко склонив голову.
2
Хродгар задержал Урменя дольше, чем предполагалось. Он был дотошен и вдумчив, с
вятичами доселе не сталкивался и требовал от княжича не общих сведений, а точных
подробностей. Как вооружены воины, что умеют, а чего не любят делать, каковы
привычные способы нападения. Урмень отвечал кратко, но исчерпывающе, поскольку
ему не раз приходилось сталкиваться с лесным врагом, излюбленным методом
которого была внезапная короткая атака из засад. Все эти разъяснения отняли
время, а движение вверх по рекам оказалось сильно осложненным из-за большого
количества караванов, спускавшихся к волоку на Днепр.
Утраченное время обладает зловещей особенностью скапливать неожиданности с
каждым часом. Эти неожиданности растут, как снежный ком, внезапно обрушиваясь на
опоздавшего всей тяжестью где-то произошедших событий.
После рассказа Инегельды о набеге данов и вырвавшихся из самого сердца искренних
слов Альве-ны "Девочка моя!..." многое сместилось в душе ее. Смутилось и
сместилось, и вчерашние предостережения Хальварда, все его "зарубки" сегодня
казались ей бессмысленной подозрительностью. Бессонными ночами она мечтала, как
уговорит, умолит Олега, используя все свое влияние и всю свою любовь, отказаться
от дара князя Воислава, отдать несчастного ребенка ей, под ее опеку. И как она,
ласками и заботой залечив ожоги души бесправной девочки, подберет ей достойного
мужа, сыграет богатую свадьбу и весь остаток дней своих на этой угрюмой земле
будет греться у очага чужого счастья.
Это были непривычные, а потому и особенно сладкие мечты. В девичестве она
мечтала о бесстрашном витязе, добром, сильном и заботливом. Попав в
непосредственное окружение юного конунга, испытала первую и единственную любовь,
увидев в нем образ смутных девичьих грез, с великим трепетом и счастьем
восприняла обязанность подготовить его к мужской жизни, но, будучи от природы
наделенной неженским умом, не обманывалась в своем предназначении. Сердце ее попрежнему
принадлежало конунгу, но душа освободилась от женских мечтаний. Вместо
них пришли думы о своем народе, разбуженные еще в раннем детстве ее дедом,
великим скальдом русов. Замена была найдена, но в этой замене не оказалось места
для нежности. Она была возвышенна, но сурова, как сурова была сама жизнь ее
вымирающего в болотах племени, вынужденного заниматься разбоем да торговлей
рабами, чтобы существовать. И Альвена очень гордилась тем, что ей удалось
заразить своею болью конунга, обретшего невиданную доселе власть, а значит, и
возможность подумать о собственном народе, а не о чужой добыче.
Но с появлением Инегельды все изменилось. Альвена вновь ощутила сладкую нежность
в душе своей и, отплакавшись счастливыми слезами, начала обдумывать действия,
которые ей надлежало совершить для спасения девочки и собственного внезапно
обретенного счастья, со всем свойственным ей хладнокровием и рассудительностью.
Она старалась размышлять по-мужски, не позволяя чувствам определять поступки, но
в первый ряд все равно выходила задача предупредить возможные действия
Хальварда, во что бы то ни стало внушив ему мысль, что испытания прошли успешно,
что все загадки разрешены, зарубки стесаны и Инегельда безгрешна. Это необходимо
было сделать немедленно, вне всякой очереди, потому что Хальвард всегда поступал
неожиданно, никого не оповещая о принятых им решениях. Поэтому Альвена
осторожно, через верную челядь, наве-ла справки, каким образом можно побыстрее
встретиться с грозным боярином, но здесь ее ждала неудача: по всем данным,
Хальвард отбыл из Старой Русы неизвестно куда. Вспомнив о последних его намеках,
Альвена пришла к выводу, что Хальвард отправился к конунгу Олегу, чтобы склонить
его к отмене его же собственного повеления, налагающего запрет на свидания с
Альвеной. Что он при этом мог сказать конунгу о своих подозрениях относительно
дара Смоленского князя, она, естественно, знать не могла, но предполагала, что
Хальвард скорее преувеличит, чем преуменьшит собственные домыслы, и на душе ее
было тревожно. Здесь одно слово, один намек могли решить участь несчастной
девушки, и Альвена, поколебавшись, твердо решила отправиться к Олегу и во что бы
то ни стало добиться личного свидания вопреки высказанному им запрету.
Неисполнение воли конунга грозило самыми крупными неприятностями, вплоть до
опалы и забвения, но Альвена твердо была уверена, что ей удастся все ему
объяснить.
Однако одно решение тянуло за собою другое: иноплеменную юную рабыню нельзя было
оставлять в чужом городе, обрекая на полное одиночество. Альвена доверяла своей
челяди, но, по ее же мечтательным расчетам, Инегельду ждала высокая судьба, а
потому общаться с челядью следовало теперь лишь вынужденно, в виде повелений, а
не просьб. Дружить, откровенничать, смеяться или плакать обычаи дозволяли только
в своем кругу, но такого крута у Инегель-ды как раз и не было. Однако выход был
- он первым шевельнулся в уме Альвены, - дерзкий, вызывающий, но обещающий очень
многое в случае, если ей удастся умолить конунга Олега расстаться с даром князя
Воислава. И выходом этим была Неждана: уж ее-то словечко, замолвленное за
ровесницу, волшебным ключом открывало сердце конунга.
Неждана считанные разы, да и то в детстве, встречалась с Альвеной, но знала о
ней многое: шепотки в женской половине были обычным явлением. Знала и
сторонилась, поскольку девичество и положение диктовали ей ничего не знать и
никогда не сближаться. Они спокойно сосуществовали на разных ветвях властного
дерева русов, надежно укрытые листвой своего окружения, знакомства и связей, но
корень, питающий их жизни смыслом, был единым: любовь и преданность конунгу. И
поэтому, узнав от прислужницы, что ее хочет видеть Альвена, Неждана не столько
удивилась, сколько встревожилась.
- Прости, госпожа, что беспокою тебя, - приветствовала Альвена, склонившись в
поклоне.
- Не называй меня госпожой, Альвена. Мы равно приближены к конунгу, хотя и
разными желаниями.
- Но, госпожа...
- Я сказала. Что привело тебя ко мне? Дурные вести?
- Нет, Неждана. Необходимость в твоей помощи и защите.
- Тебе кто-нибудь угрожает?
- Защита и твое покровительство нужны не мне. Альвена выразительно замолчала, и
Неждана, спохватившись, молча указала ей на кресло. Спросила, когда они сели
друг против друга. Как на переговорах.
- Кто же нуждается в моей помощи?
Альвена помолчала, подыскивая слова. Неждана терпеливо ждала.
- Смоленский князь Воислав передал в дар конунгу Олегу юную деву из земли
пруссов.
- Она пригожа?
- Дар стоит ее красоты. Хальвард поселил ее у меня, чтобы я ближе познакомилась
с нею и... и по возможности проверила ее рассказы о себе самой.
- Значит, Хальвард был чем-то встревожен? Странно, он ничего не сказал мне,
когда заходил прощаться перед отъездом.
- Подозрительность - основа его ремесла.
- И что же тебе удалось узнать?
- Ее рассказы правдивы, она невинна и чиста. Но...
И вновь Альвена замолчала. Она знала о Неждане многое, но впервые говорила с нею
с глазу на глаз, сразу ощутив не только настороженность, но и странное
неприятие, которое любимица конунга и не пыталась скрывать. Это осложняло
беседу, превращая ее из разговора двух союзниц в разговор двух соперниц. Тем
более что Неждана не торопилась прийти к ней на помощь.
- Кое-какие сведения, которые я получила от девицы - ее зовут Инегельдой, -
требуют немедленной передачи Хальварду. А он уже выехал в стан конунга, и я
вынуждена последовать за ним. Таково было его повеление.
- Странно, - холодно улыбнулась Неждана.
- Что? - растерянно спросила Альвена.
- Хальвард оставил тебе дар, который стоит собственной красоты, не позаботившись
об охране сокровища.
- Он не собирался покидать Старую Русу.
- Но оставил тебе повеление немедленно сообщать ему все новое. Видимо, он просто
стареет. Продолжай.
И опять Альвена помолчала. Беседу вела не она, а эта избалованная любовью
конунга славянская девчонка, что было и непривычно, и неприятно, и молчала она в
растерянности. Но собралась с духом и решительно изменила весь строй неприятной
для нее беседы:
- Я пришла с нижайшей мольбой, Неждана. Приюти в своих покоях Инегельду, пока я
не вернусь из стана конунга. Два моих стражника да женская челядь - плохая
охрана для собственности конунга.
- Приведи эту собственность накануне отъез- да. - Неждана встала, показав этим,
что беседа окончена.
Альвена поспешно вскочила с кресла, низко поклонилась, молча пошла к дверям.
- Кстати, эта дареная девица владеет мечом? - неожиданно спросила Неждана.
- Н-не знаю, - растерялась Альвена. - Кажется, она что-то говорила, но...
- Я позанимаюсь с нею, - холодно улыбнулась Неждана. - С удовольствием.
И, кивнув, удалилась в собственные покои, не дожидаясь ухода Альвены.
Убийство городского палача вместе со стражником, служанкой-рабой и неизвестным
наделало в Полоцке много шума, слухов и разговоров. Собственно, не само
злодеяние - к убийствам торговый город давно привык, - а две необъяснимые
странности, связанные с ним: исчезновение головы палача, умело отрубленной то ли
секирой, то ли мечом, и труп недавно объявившегося в городе финского знахаря,
которого многие считали немым, убитого подлым ударом в спину. Кто и, главное, за
что мог расправиться с катом, особых толков не вызывало: палач заслужил
собственную смерть собственным ремеслом. Но кто и зачем убил неизвестного финна,
по всем признакам, тоже принимавшего участие в расправе с палачом, оставалось
загадкой, которую конунг Рогхард поручил разгадать самому Орогосту. И опять
переполнились пыточные клети, опять хватали людей по малейшему подозрению и
вовсе без всяких подозрений, опять воплями и стонами запрудило подвалы и порубы.
Посвирепствовав неделю, Орогост так ничего и не добился, вынужден был
выпустить уцелевших, а затем лично доложить конунгу:
- Финны сводили счеты. С убитым в спину был еще один. Он исчез из города, а
трупа его не обнаружено.
- Возможно, - поразмыслив, сказал Рогхард. - Возможно, только кому могла
понадобиться голова Клеста, кроме князя Рюрика? Ты хотя бы задумался над этим,
Орогост?
Орогост над этим не задумывался, поскольку больше привык исполнять повеления
напрямую. Но в придворных играх поднаторел, а потому и ответил без запинки:
- Родовая месть, конунг. Палач до этого жестоко бичевал молодого финна и
готовился отсечь голову еще одному.
- Следовательно, ты полагаешь, что ни варяги Рюрика, ни новгородцы, ни русы к
убийству не при-частны?
- Я уверен в этом, конунг.
- Пусть город живет спокойно.
В Полоцке воцарилось спокойствие, которое все жители восприняли с огромным
облегчением. А проезжие торговые люди разных племен - в особенности:
чрезвычайные обстоятельства всегда помеха торговле. И среди этих торговых людей
один вздохнул с особенной радостью:
- Пронесло.
Это был сохранивший молодую статность купец, стриженный по-славянски в "кружок",
имевший гра-моту Смоленского торгового товарищества и кривичскую бороду клином,
а не лопатой, как стригли свои бороды новгородские торговые гости. Он выгодно
сменял бобровые шкуры и бобровую струю на полоцкий лен, который намеревался по
договору доставить в Киев, и ожидал разрешения властей на присоединение к
торговому каравану рогов, чтобы вместе с ними сплавиться на юг. Если бы его -
даже с кривичской бородой и славянской прической - увидел памятливый на лица
Рюрик, то он без особого напряжения узнал бы в купце одного из самых близких
людей Олега - боярина и воеводу Годхарда, не раз сопровождавшего конунга русов в
Господин Великий Новгород. Но Рюрик был далеко, в земли рогов не совался да и не
думал сейчас ни о Полоцке, ни о сбежавшем от него палаче. Ему хватало иных
забот.
Отдав Олегу золото и старшую дружину, Рюрик посчитал себя свободным от всех дел
и уверенным если не в своем будущем, то в будущем собственного сына. Но долго в
этих сладких грезах ему пребывать не пришлось: Перемысл в его городе придирчиво
и строго отбирал добровольцев, которых, к сожалению, оказалось куда больше, чем
на то рассчитывали и Рюрик, и Воята, а вчерашний смерд, чудом каким-то
вырвавшийся в воеводы Ставко, учил их стрельбе из лука, тут же отбирая лучших
себе. И Перемысл не препятствовал ему, а безропотно подчинялся выскочке с еще
мальчишеским вихром на лбу. Рюрик терпеть не мог проявлений чужой воли и власти
в своем присутствии, но - терпел, помня каждое слово берестяной грамотки
Сигурда. К счастью, и Ставко, и Перемысл вскоре уехали поближе к Смоленску, но,
когда через земли Господина Великого Новгорода пошли разноплеменные отряды по
одному только зову нахального молодого конунга русов, он вдруг встревожился и
послал гонца за Воятой.
- Известно ли посаднику Великого Новгорода, что через наши земли идут
вооруженные толпы?
- Русы платят исправно, князь Рюрик. И за проход, и за прокорм. Я расставил
тиунов по всем дорогам, жалоб пока не было.
- Почему Новгород всегда считает деньги, а не людей?
- Полагаю, что это - забота конунга Олега. Ты, князь Рюрик, присутствовал на
Совете Господ, и счета вооруженных людей мы не оговаривали.
- А твои воеводы не могут сообразить, какую силу собирает Олег под свою руку?
- Новгород не участвует в его походе. Кроме добровольцев.
- Он собирает страшную силу, посадник. Такого сборища воев я не припомню и за
всю свою жизнь.
- И это - забота Олега, князь. Я не могу понять твоего беспокойства.
- А если вся эта людская орава развернется на Новгород?
- Надо же кому-то доверять, князь Рюрик. Новгород верит конунгу Олегу и
подписанному им договору. Кроме того, Киев - куда более завидная добыча, нежели
Господин Великий Новгород.
- Неужели Киев богаче Новгорода? - усмехнулся Рюрик. - Вы держите в своих руках
весы, а не мечи, а Аскольд ходил на Царьград, оттеснял дулебов, приму-чил гузов.
- Весами управляет тот, кто держит их в собственных руках, князь, а Новгород -
всего лишь одна чаша этих весов. Киев не только середина торгового пути из варяг
в греки, но и сердцевина всей славянской земли.
- А хазары, которым платят дань славяне юга?
- О них позаботится Олег, как только посадит твоего сына княжича Игоря на
Киевский стол.
- И ты веришь, что он провозгласит моего Игоря князем, посадник?
- Ему это выгодно, князь Рюрик. А что может быть выше выгоды?
- Власть!... - вдруг выкрикнул Рюрик, подавшись вперед. - Власть! Власть! Власть!...
Рюрик боялся, сомневался, раздражался, завидовал и кричал, а вооруженные отряды
шли и шли через земли Господина Великого Новгорода, стекаясь в земли кривичей, и
никакие тиуны не могли их счесть. Они шли отрядами в несколько десятков воев по
дорогам и группами в три-четыре человека без всяких дорог. Шли молчаливые
широкоплечие ливы и белоглазая, с белыми косами до плеч чудь, метавшая свои
тяжелые ножи и стоя, и лежа, и на бегу. Шли косматые, одетые в кое-как скроенные
шкуры лесных зверей финны с непременными топорами на поясе и луком за плечами.
Шли никогда не стригущая волос весь с копьями, вольные варяги с мечом у бедра и
сбежавшие из рода своего юноши с ножом за онучами. Шли по воде и по суше
непрестанно, безошибочно стекаясь к Смоленску, потому что шли они на запах
добычи.
Маленький, затерянный в болотах народ русов смог поднять не только воинов, но и
всю голытьбу всех окрестных племен и народов, что особенно бесило Рюрика.
Утром следующего после свидания дня Альвена привела Инегельду. Поспешно и как-то
очень смущенно распрощавшись, тут же и ушла, оставив Неждану молча разглядывать
дар Смоленского князя.
Неждана не обладала материнским сердцем Аль-вены, и красота юной рабыни вызвала
в ней совсем иные чувства. Справедливо отметив, что девушка и впрямь нежна и
прекрасна, воспитанница конунга ощутила вдруг болезненный укол ревности. Да,
именно такая беззащитная нежность и должна была увести за собою любовь Олега,
передвинув тем самым саму Неждану во второй ряд, и помешать этому было
невозможно: не зная мужчин, Неждана очень хорошо знала своего высокого
покровителя. Однако она ничем не выказала вспыхнувшей в ней неприязни,
улыбнулась Инегельде и тут же передала ее своим женщинам, заранее приказав им не
спускать с нее глаз.
Летом Старая Руса пустела и затихала. Все мужчины, способные носить оружие,
уходили в походы за добычей, взимая дань с проходящих торговых караванов, а при
случае и забирая в рабство женщин и детей (мужчины, как правило, предпочитали
смерть). Торговля рабами была весьма прибыльным делом, но еще Ольбард Синеус
повелел резко ограничить ее: близлежащие племена славян, чуди и даже финнов
всегда пытались отбить своих соплеменников или по крайней мере отомстить за них
русам. Это приводило к многочисленным стычкам, рождало кровную месть и держало
русов в постоянном напряжении, потому Синеус и распорядился брать в полон только
представительниц далеких земель: хазарянок, роме-ек, германок. Таковые обычно
уже были рабынями, вопрос для них касался лишь смены одного хозяина на другого
через невольничьи рынки Царьграда, Херсонеса или Тмутаракани, а потому они
скорее радовались, чем огорчались, так как русы переняли у славян мягкое
отношение к рабам. Но далеко не в каждом караване следовал живой и очень
дорогостоящий товар, и промысел этот постепенно угасал, хотя у знатных русов
рабов для услуг и рабынь для наслаждений было достаточно: из их гибельных болот
выбраться без надежного проводника было невозможно, и рабов в каждом господском
доме никто не охранял. Они приравнивались к челяди, дети их, рожденные от
совместных браков, уже считались ру-сами, а наиболее толковые порою достигали и
известного положения не только в доме. И у самой Неж-даны домоправительница была
хазарянкой, попавшей в рабство еще ребенком. Закира полностью распоряжалась
хозяйством и челядью, освобождая свою юную госпожу от хлопот по дому.
В свободное время она собирала девушек в девичьей, где они занимались вышиванием
парадных одежд и покровов. Обычно Неждана не принимала в этом участия, но, сдав
Закире с рук на руки "смоленский дар", через день пришла в девичью, получила,
как и все, урок от Закиры и молча принялась расшивать жемчугом праздничный
нагрудник для конунга Олега.
Девушки обычно распевали песни или слушали старинные сказания, но в тот вечер
все с любопытством принялись расспрашивать Инегельду. Она отвечала с
готовностью, но кратко и застенчиво, а Неждана только слушала, за весь вечер не
задав ни одного вопроса.
- Каково твое мнение? - спросила Неждана, когда домоправительница отпустила
девушек
- Она привыкла к беседам и совсем не так застенчива, какой старается казаться,
госпожа.
- Может быть, просто еще не освоилась. Что-нибудь обратило твое внимание?
- Да, госпожа. Она утверждает, что ее подругой была хазарянка, которую потом
убили даны. Но на нашем языке она знает всего несколько обычных слов, а песен не
знает совсем. А ведь подруги обычно поют.
- И пляшут, - добавила Неждана. - Прикажи завтра девушкам плясать. Я не приду,
пусть она сначала обвыкнется.
- Она действительно пляшет по-нашему, - сказала Закира следующим утром. - И
пляшет хорошо: ее явно учила хазарянка.
- Присматривай за ней. И пусть девушки больше любопытничают.
- Да, госпожа, - поклонилась домоправительница. - Среди моих девушек есть
германка из земли пруссов.
Неждана перестала лелеять свою ревность, стараясь не встречаться с Инегельдой. А
источавший свежесть дар Смоленского князя освоился быстро, найдя и свое место в
домашней иерархии, и подружек среди девушек. Вместе с ними она бродила по покоям
большого дома - естественно, там, где дозволялось, - и Неждана была весьма
удивлена, как-то застав Инегельду в одной из своих комнат, где хранились травы и
коренья. Девушка внимательно разглядывала каждую травинку, то ли делая вид, что
не замечает Нежданы, то ли и в самом деле увлекшись этим делом.
- Что ты ищешь?
Инегельда очень смутилась. До испуга. Залепетала, склонившись в поясном поклоне:
- Прости меня, госпожа, мне сказали, что через эти покои можно проходить. А я
увидела травы и... Я не удержалась, прости меня, моя госпожа.
- Ты разбираешься в них?
- Немного, госпожа. Мой прежний господин, Эвальд, приказал своему знахарю
обучить меня.
Неждана принялась доставать травы, листья и коренья, коротко спрашивая, что это,
при каких недугах и как именно применяется. Инегельда отвечала коротко, только
самую суть, ни разу не ошиблась, и Неждане это понравилось. Она ценила свое
мастерство и давно хотела передать его тайны какой-либо сметливой девушке.
- Будешь мне помогать.
...Закладка в соц.сетях
