Жанр: История
Вещий олег
...твоя оскорбленная тяжким предательством душа,
Берсир?
Он вновь коснулся жезлом мертвых уст, высоко вскинул его и грозно указал на
хазар, тащивших повозку:
- Мужчину и женщину!
Раздался дикий женский крик. Помощники палача схватили первую попавшуюся под
руку пару. Сверкнули ножи, крик сменился стоном и хрипами. Помощники подхватили
еще бьющиеся в агонии тела и, раскачав, бросили в погребальную лодью к ногам
мертвого сына конунга.
- Уберите убийцу от погребального костра, - возвестил жрец. - Душа великого
воина рузов оскорблена ее присутствием.
Помощники забросили тело Закиры в повозку, чудом оставшиеся в живых хазары вновь
впряглись в нее' и потащили от лодьи, понукаемые угрожающе щелкающими бичами.
И опять воцарилась тишина, пока не замер скрип тяжелых несмазанных колес. Потом
жрец поднял жезл.
- Скоро твоя душа отойдет от нас с дымом погребального костра, и великий Перун
дарует ей вечно блаженную охоту в своих бесконечных угодьях. Но негоже сыну
конунга охотиться одному, подобно славянскому татю. Тебе нужны любимая собака и
любимый конь, охотничий рог, услада и уход.
Два воина вывели вороного жеребца, третий вел на поводке снежно-белого пса.
Следом шли юноша с охотничьим рогом через плечо и две девушки с распущенными
волосами. Они не кричали и даже не плакали, только мелкая дрожь сотрясала самую
молодую и красивую. Палач сменил, топор на длинный остро наточенный нож и
спокойно перерезал горло сначала коню, потом - собаке. Их уложили у кормы прямо
на сухие ольховые поленья, палач отложил нож, вынул короткий меч и прошел к
середине лодьи, остановившись напротив сурового старца. Старец поднял жезл, и
дрожащая, как в ознобе, девушка молча пошла к палачу. Она держалась из последних
сил, ей с детства внушали, что слезы и вопли оскорбляют душу покойного, она
знала и о судьбе, которая ожидала ее, если возлюбленный погибнет первым, и
только это давало ей сейчас силы идти навстречу собственной смерти. Подойдя,
остановилась в шаге от палача, медленно подняла богато расшитый нагрудник и
закрыла им лицо. И палач, оценив ее мужество, покончил ее жизнь одним
точнымударом в сердце. Она коротко всхлипнула, опустила нагрудник и рухнула на
колени. Два немолодых дружинника подняли ее тело и бережно уложили в лодью
справа от Берсира. Когда это было исполнено, к палачу направился юноша с
охотничьим рогом. Он был без головного убора и уже посвящен в воины, о чем
свидетель-. ствовал русый чуб на гладко выбритой голове, вздрагивающий при
каждом его шаге. Он шел тверже девушки, не стал закрывать лицо и умер такой же
быстрой смертью. Воины уложили его слева от сына конунга, и тогда настала
очередь служанки. У нее хватило сил дойти до палача, но их недостало, чтобы
встретить смерть молча. Она вдруг закричала, и верный обычаям палач резко ударил
ее лезвием меча по горлу. Крик захлебнулся в бульканьях, кровь толчками била из
перерезанного горла, тело сотрясали судороги, и дружинники положили ее к ногам
мертвеца еще полуживой.
Обряд был завершен в полной тишине, нарушаемой лишь предсмертными хрипами
мучительно умиравшей служанки. Впрочем, это никак не могло ни остановить, ни
даже замедлить древних ритуальных обрядов. По знаку жреца из-за черной
молчаливой толпы женщин вышли девушки в светлых платьях, с распущенными
волосами. Каждая несла охапку можжевельника, которым они и накрыли полную
мертвых тел погребальную лодью так, что лишь одна голова Берсира виднелась
поверх ароматных ветвей. Подождав, когда уйдут девственницы, суровый старец
подал знак, и с четырех концов лодьи вспыхнули факелы. Их несли еще не
посвященные в воины мальчики, и было их ровно четыре. "Сейчас все решится", -
подумал Донкард.
Мальчики шли строго друг за другом: первый вручил горящий факел жрецу, второй -
конунгу рузов, третий - боярину Биркхарду, четвертый... (Донкард считал каждый
шаг!) Четвертый факел был вручен трясущемуся брату мертвого Берсира. Это было
больше чем поражение: это была пощечина всему народу русов.
- Счастливой охоты, Берсир! - громко провоз-. гласил жрец, первым поджигая
погребальный костер.
За ним в строгой очередности то же сделали конунг, его трясущийся сын и старший
боярин Бирк-хард. И как только вспыхнул четвертый язычок пламени, женщины сняли
черные платки, распустили волосы и разодрали ногтями щеки. И тогда из их толпы
вырвался низкий женский голос: Альвена запела древнюю погребальную песню
россомонов - общих предков рузов, русов, рогов и многих иных племен, оттесненных
готами в глухие восточные леса и степи Европы.
Жарко пылал погребальный костер под ритмичный грохот мечей, которыми били в щиты
воины. Дружина прощалась со своим вождем, вместе с густым дымом улетавшим на
вечную блаженную охоту.
4
Считалось, что душа покойного улетает вместе с дымом, а потому, когда костер
разгорелся, когда исчез дым, а от костра повеяло нестерпимым жаром, провожавшие
к местам вечной охоты старшего сына конунга стали уходить группами и в одиночку,
предварительно отдав последнюю дань: мужчины бросали в огонь можжевеловые ветки,
а женщины - клок собственных волос, либо срезанных ножом, либо вырванных с
корнями в горестном прощальном исступлении. Ушли дружинники и бояре, почетные
гости и послы, а последней ушла семья конунга. До конца оставались только старый
жрец, его молодые помощники, следившие за огнем, да немногочисленная почетная
стража. Первая часть торжественных похорон была завершена: через сорок дней
предстояло лишить убийцу головы, бросив тело на съедение псам, и насыпать курган
над прахом и пеплом.
По обычаю всем полагалось очистительное омовение - челядь с утра жарко топила
бани. Все шли молча, в великой печали, на ходу разбиваясь на группы согласно
рангу и положению. К этому времени Донкард уже успокоился - он вообще отличался
редкостным хладнокровием - и думал сейчас о том, что еще не все потеряно, что в
присутствии народа, знавшего, где Берсира настигла смерть, было неосмотрительно
выделять посла русов среди иных послов и гостей. В жаркой бане конунга мог
находиться лишь узкий круг особо приближенных, само омовение заглушало первую,
самую острую боль утраты, располагало к воспоминаниям, и Донкард тщательно
продумывал слова, с которыми следовало обратиться к осиротевшему отцу.
Однако на повороте к мыльне конунга его поджидал молодой гридин, почтительно, но
твердо заступивший ему дорогу.
- В чем дело? - нахмурился Донкард. - Знаешь ли ты, кого останавливаешь?
- Не гневайся, великий посол боярин Донкард, я лишь исполняю повеление своего
конунга. - Гридин прижал руку к сердцу и низко поклонился. - Я укажу тебе тропу
в другую мыльню.
Конунг рузов избегал разговоров с послом Олега, и это весьма встревожило
Донкарда. Моясь в незнакомой ему баньке среди второстепенных бояр, он был
свободен от бесед, вспоминая весь ход похорон, расстановку людей и послов. Да,
он стоял на шаг впереди, на почетном месте, указанном ему Биркхардом. Но за его
спиной и, главное, правее него стояли два посла рогов. Тогда он мало уделил
внимания им, поскольку лично никого не знал, но теперь, сложив все отдельные
кусочки воедино, понял, что ему весьма красноречиво показали возможную смену
отношений, откровенно намекнув, что смертельно обиженные рузы готовы на союз с
заклятыми врагами Олего-ва Дома. Правда, его дары приняли с благодарностью, но
принимал их не конунг, а Биркхард, давно известный своими прорусскими
настроениями. Он же и поставил Донкарда впереди других послов, и старый советник
понял, что Биркхард не разделяет склонности своего конунга к союзу с рогами. Это
была еще не надежда, но ее тень, и, следуя за нею, можно было найти способ
разрушить опасное для Старой Русы сближение пограничных с нею племен. И, обдумав
все, Донкард почти успокоился: оставалось проверить основную догадку и, если она
подтвердится, действовать с настойчивой осторожностью.
Догадка подтвердилась на траурном пиршестве: Биркхард вновь устроил так, что он
получил слово первым из послов. В тщательно продуманных словах он воздал должное
отваге и воинскому уменью Бер-сира, выразил глубокое соболезнование конунгу-отцу
и всему народу рузов и осторожно намекнул о необходимости личного разговора...
- Этому не бывать! - резко перебил конунг. - Если русам нужна эта беседа, пусть
о ней попросит их конунг.
- Он всегда отличался редким упрямством, а горе затмило ему разум, - сказал
Донкарду Биркхард, когда они наконец-таки уединились. - Я не рассказывал конунгу
о всех кривых ходах Хальварда, но достаточным оказалось и того, что я вынужден
был рассказать. Хальвард обидел наш народ и нанес мне личное оскорбление.
Опасайся его, Донкард: человек, который показывает всем, как он любит низкие
потолки, втайне всегда витает над ними.
- Ты - мудр, друг Биркхард, и я благодарен тебе. Помоги мне разобраться, что
будет, чего ожидать нашим народам. Твои думы мне важнее собственных.
- Мой конунг порвал с Хазарским Каганатом, выгнав хазарских купцов и
ремесленников из наших земель. Конечно, хазары не оставят этого без внимания, и
в данном случае Хальвард добился своей цели. Но что делать нам, маленькому
народу, потерявшему боевого вождя? Ослепленный горем разум конунга подсказывает
ему союз с рогами, но...- Биркхард поднял палец. - Но Олег направит против рогов
варягов Вернхира, подкрепленных с тыла новгородской ратью, а тот же Хальвард
натравит на нас вятичей.
- Этого не будет, Биркхард.
- Будет, потому что Хальвард мечтает прыгнуть выше собственного потолка,
Донкард. И конунг Олег получит две войны на правом и левом плече своего войска.
Это может если не сорвать, то задержать наступление на Киев, а под стягом Олега
собралось такое количество хищников, что славяне вот-вот схватятся за копья.
- Я разделяю твои опасения, Биркхард. Скажи, что, по-твоему, следует сделать
прежде всего, дабы предотвратить угрозу?
- Во что бы то ни стало уговори Олега приехать на поклон к нашему конунгу, -
сказал Биркхард, помолчав. - И подумай о самом неожиданном ходе при их
разговоре.
Биркхарда востребовал конунг, и он сразу же ушел, оставив Донкарда в тягостных
размышлениях: Биркхард верно нарисовал возможную картину последствий. Рузы не
могли смириться с внезапной и труднообъяснимой гибелью их военного вождя и
единственного наследника стареющего конунга. Указанный враг в лице
отравительницы-хазарянки был. далеко, но земля, где погиб Берсир, располагалась
рядом, и в сознании не только дружинников, но и большинства бояр постепенно
крепло убеждение, что за эту потерю русы должны заплатить свою долю. Союз С
рогами напрашивался как бы сам собою, Полоцк осторожно, но неуклонно поддерживал
его, и никто не желал думать о последствиях. Никто, кроме старого многоопытного
Биркхарда.
Уговорить Олега поехать на поклон к осиротевшему старику было несложно: здесь
наверняка должны были сработать привычное уважение к возрасту и свойственное
Олегу чувство сострадания к чужому горю, усиленное личным знакомством с погибшим
Берсиром. Эта сторона не тревожила Донкарда; его тревожил тот неожиданный ход,
который следовало подсказать Олегу, чтобы остановить ненужное и весьма опасное
развитие событий. Каков должен был быть этот ход, чтобы конунг рузов резко
изменил уже наметившийся путь?
С этой мыслью Донкард воротился в отведенные ему покои. Сел в кресло, уставился
в остывший очаг и по давно укоренившейся привычке начал неторопливо и
обстоятельно перебирать события и разговоры. И с особой тщательностью - беседу с
Биркхар-дом, который, по сложившемуся у него убеждению, доживал последние сроки
как в должности первого советника, так и в ранге первого боярина. Он открыто
противился возникающему союзу, и если не сам конунг, то роги постараются убрать
его, пока конунг рузов еще не пришел в себя, пока горе ослепляет его разум, а
воля подавлена отцовский болью и общей растерянностью. Здесь мог помочь только
Олег, и Донкард понимал это. Он обязан был уговорить его приехать в Рузу во что
бы то ни стало и как можно скорее.
Донкард попытался было подумать о том неожиданном ходе, который должен был
сделать Олег во время будущей встречи с конунгом рузов, но никак не мог
сосредоточиться на нем, а потому очень скоро стал размышлять совсем об ином. О
Хальварде, который, по определению Биркхарда, все время пытался прыгнуть выше
собственного потолка. Он знал его с детства, когда-то посоветовал Олегу обратить
на умного и на редкость исполнительного юношу особое внимание, а теперь, отдыхая
в прохладных покоях, внимательно прослеживал известные ему дела беспощадного
боярина, именем которого уже пугали детей, и перед ним постепенно стал
вырисовываться весь гигантский объем власти, которую Хальвард сумел
сосредоточить в своих руках. Он еще не успел додумать это до конца, еще не успел
ужаснуться размаху, как тихо появившийся гридин доложил, что женщина из его же,
Донкарда, печального посольства просит ее принять. Это могла быть только
Альвена, и Донкард распорядился, немедленно привести ее. Вошла Альвена и с
порога выпалила:
- У конунга рузов есть дочь. Очень ладная, красивая девочка лет тринадцати. Я
мылась с нею в бане и готова поклясться, что завтра-послезавтра она раскроется,
как утренняя лилия. И я подумала, Донкард, что лучшей пары для Сигурда не
подобрать. Сигурд - воспитанник князя Рюрика, отважный воин и завтрашний вождь.
Поверь, он - достойная замена Бер-сируи...
"Вот он, ход! - с огромным облегчением подумал Донкард. - Какой простой и какой
точный!..."
Дюжина славянских дружинников, лично отобранных Нежданой, неспешно ехала лесом.
Это была земля русов, неожиданностей не ожидалось, дозорных не посылали, и
Сигурд с Нежданой ехали впереди. Правее Нежданы, отстав на полкрупа, ехал
Первуша, но молодые люди молчали вовсе не из-за его присутствия. Смятение от
встречи еще не улеглось, в ушах Сигурда продолжал звучать необычно повелительный
тон Нежданы, но кони их тем не менее почему-то продолжали идти куда более
размашистым шагом, и вскоре они отдалились на довольно большое расстояние. Тогда
раздался окрик старшего дружинника, потребовавший, чтобы Первуша вернулся.
Первуша послушно придержал коня, и вскоре юноша и девушка наконец-то остались
одни.
- Было понятно, когда ты открыто ненавидела меня, - сказал он, старательно глядя
только перед собой. - Но в том, что меч моего отца Трувора Белоголового пронзил
сердце твоего отца славного витязя Вадима Храброго, нет ни вины меча, ни вины
отца.
Поединок есть поединок, теперь я знаю, что значит защищать свою жизнь.
- Слух о твоей битве с вятичами достиг Старой Русы, и я горжусь тобою, Сигурд, -
тихо произнесла Неждана. - Прости меня и за резкость, и за молчание. Я,
наверное, еще очень глупа...
Сигурд неуверенно протянул руку и осторожно коснулся ее руки, державшей поводья.
Но тут же убрал ее, и оба смутились.
- На меня свалилось слишком много неожиданностей, - продолжала она, помолчав. -
Сначала появился этот Берсир, сын конунга рузов. Он пригласил меня на пир, а я
больше не хочу ходить на пиры... без тебя.
Признание вырвалось случайно, Неждана замолчала в полном смущении, а Сигурд
вновь протянул руку, благодарно пожал ее пальцы и тут же отпустил.
- А... А потом куда-то подевалась эта Инегельда... Нет, потом появился Первуша.
Знаешь, кто он? Сын Тридцать шестого.
- Кого?
- Тебе всю жизнь внушали, что твой отец пал в бою вместе со всеми своими
тридцатью шестью воинами. Так вот, один из них спасся, и мы едем к нему.
- Он... Он видел, как погиб мой отец?
- Да, Сигурд. Он расскажет тебе об этом сам, потому и просил, чтобы я приехала
на встречу вместе с тобой.
- А откуда ты знаешь его?
- Я была совсем маленькой, когда конунг Олег и мой уйко Перемысл охотились в
этих лесах. И наткнулись на умирающего от злой горячки и голода неизвестного
дружинника. Они тайно привезли его в Старую Русу, и моя мать выходила его. Это
ведь от нее я научилась лечить. А когда он выздоровел и окреп, Перемысл отвез
его под Псков, купил небольшую усадьбу и дал денег на вено за невесту. Они
встречались друг с другом раз в году и всегда на одном месте. Ратимил... Я забыла
сказать, что его зовут Ратимилом.
- Он - славянин? -Да.
- И был в дружине моего отца?
- Он сам расскажет тебе обо всем. Когда я подросла, Перемысл брал меня на
свидания с ним.
- Как странно все, - тихо сказал Сигурд, помолчав.
- Теперь ты понимаешь, почему я не смогла сразу же улыбнуться тебе? Берсир,
Первуша, Инегельда... Я не могла разобраться во всем сама и просто сбежала.
Их руки встретились вроде бы сами собой, переплелись пальцами и уже не отпускали
друг друга.
К вечеру наползли тучи, зашумел потемневший лес, и старший дружинник сказал, что
надо остановиться и переждать грозу. Воины, расседлав коней, еще до первых,
самых тяжелых капель соорудили шалаш для Нежданы и навес для себя и развели
костер. Поужинав под раскатистые удары грома, Неждана велела ждать рассвета и
ушла к себе, на ходу незаметно сжав плечо Сигурда. Он подождал немного, встал,
выглянул из-под навеса. Дождь шуршал по еловым лапам.
- Иди в шалаш, боярин, - негромко сказал старший дружинник. - Зачем зря мокнуть?
И Сигурд пошел. Влез в тесный шалаш, где было темно и тихо, скорее угадал, чем
увидел Неждану, и сел рядом на покрытый попоной еловый лапник.
- Это ты, Первуша? - зачем-то спросила Неждана, хотя прекрасно знала, кто сидит
рядом.
- Нет, это я,- вдруг пересохшим горлом отозвался Сигурд и положил между ними
меч. - Между нами - меч, не бойся.
- Я не боюсь... - Она тихо засмеялась. - Только зачем нам меч? Ты заплатил за меня
вено еще в начале зимы, когда подарил медвежонка. Знаешь, он все время
спрашивает, где ты, Сигурд. Где?...
- Я здесь, - хрипло отозвался он, обнимая ее за плечи.
Шел дождь.:.
- Знаешь, у меня никогда не было женщин.
- А у меня - мужчин. И они засмеялись.
- Если Перемысл или конунг узнают, они убьют меня на поединке.
- А меня привяжут к старой кляче, обнажат до пояса и будут водить по всей Старой
Русе, избивая бичами.
И еще раз дружно и счастливо рассмеялись...
На рассвете выехали, но еще до полудня Неждана приказала дружинникам
остановиться в лощине, отпустить подпруги и ждать ее возвращения. Далее они
продолжили путь втроем, причем Первуша держался немного позади. Перевалили две
густо заросшие орешником гряды, где порою приходилось вести коней в поводу,
спустились к тихой речушке и остановились у огромного валуна, выпиравшего в
речку уже подточенным водой крутым каменным лбом. Здесь спешились, привязали
коней.
- Никого... - растерянно произнесла Неждана. Бесшумно раздвинулись кусты орешника,
и из нихшагнул Ратимил. На сей раз он был чисто выбрит и одет в варяжскую
кольчугу - короче славянской, с рукавами по локоть, в сапогах, с коротким мечом
при бедре. В правой руке он нес боевой шлем - варяжский, без шишака, а шагнув,
низко склонился перед Нежданой.
- Я здесь, госпожа.
- Отец! - радостно воскликнул Первуша.
Ратимил поднял руку, и сын тотчас же остановился и замолчал. А его отец,
выпрямившись, уже смотрел в упор на Сигурда.
- Рада видеть тебя в полном здравии, Ратимил, - сказала Неждана. - Ты просил
привезти Сигурда. Он перед тобой.
Ратимил продолжал внимательно вглядываться в молодого витязя, а потом вдруг
молча преклонил колено, почтительно склонив седую голову.
- Здрав буди, сын моего вождя Трувора Белоголового. Он спас меня от рабства,
дважды щитом и мечом уберег мою жизнь в битвах, погиб на моих глазах, и я
поклялся самой великой клятвой люто отомстить его убийце.
- Ты - тот Тридцать шестой, который спасся в сражении, где пал мой отец?
- Никакого сражения не было, Сигурд. Я в числе тридцати шести воинов стоял в
охране Вечевой площади Новгорода, когда туда прибыли князь Рюрик и дружина
Ольбарда Синеуса. На моих глазах Рюрик оглушил кольчужной рукавицей твоего отца
Трувора Белоголового и повелел отправить его, еще живого, под лед Волхова. Я -
тот единственный, кто чудом бежал из выморочного Изборска, потому что меня вела
моя великая клятва. И ты, сын подло убитого Рюриком моего вождя и трижды
спасителя Трувора Белоголового, поможешь мне исполнить эту клятву, ибо я нашел
ключ, который приведет меня к Рюрику.
Сигурд подавленно молчал. Он был в полном смятении, и сейчас в голове его
обрывками проносились и туманные намеки конунга Олега, и смерть сестры и матери,
так точно объясненная Нежданой, и собственная великая клятва, едва не стоившая
ему правой руки. Он понимал, что бывший дружинник его отца говорит ему правду, и
боялся этой правды. Гнал ее от себя, торопливо искал какие-то оправдания в
пользу своего воспитателя князя Рюрика и ничего не находил. Ничего: Рюрик убил
его отца, вот и вся правда.
- Честь - мое единственное богатство, - глухо сказал он. - Я дал Рюрику клятву,
не вынуждай меня нарушать ее.
- В чем твоя клятва?
- Защищать княжича Игоря, пока жив.
- Мне не нужен княжич. У меня только один вопрос о твоем пути из зимовья Рюрика
в Старую Русу. Ответ на него не может нарушить твоей клятвы.
- Спрашивай.
- Княжич жил у границы земли русов с няньками и мамками. Были в его охране
варяги?
- Немного. Пути стерегли берсерки Рюрика.
- Моего возраста?
- Рюрик не доверял молодежи.
- Куда ты повелел им идти?
- На остров. Охранять княжича Игоря.
- Благодарю тебя, сын Трувора, - торжественно сказал Ратимил. - Я узнал то, что
мне надо, и поклонился тебе, сыну моего вождя и спасителя. Теперь дело за мной.
Ставко распрощался с Кари около Старой Русы, объехал ее и лесными тропами
добрался до Новгорода. Он не хотел более встречаться с Хальвардом: достаточно
было того, что он исполнил данную ему клятву. Он служил своему конунгу, у него
были свои обязанности и своя служба, и ставить ее в зависимость от
хитросплетений могущественного боярина он не собирался. И поэтому, получив
копейщиков, отправил их водным путем к волоку, а сам решил возвращаться лесами.
Он хорошо знал их - как в Новгородской земле, так и в земле русов: когда-то он
охотился и бортничал в этих местах еще с отцом, дерзко нарушая обычаи, законы и
границы и выучившись бить куниц одной стрелой в горло, чтобы не портить мех. Но
отца унесла лихорадка, а Ставко выпала удача показать свое уменье молодому
Олегу: грехи были списаны, пораженный его редкостным даром бить в цель с одной
стрелы, сын конунга русов взял его в личную охрану, и Ставко принес ему роту на
личную верность со всей славянской искренностью. Раз - и на всю жизнь, и не
помышлял об иной доле.
Он не боялся ни зверей, ни темноты, ни одиночества, ни тем более леса, к
которому привык с детства. Знал, как развести костер без дыма, где устроиться на
ночлег, и давно научился спать на голой земле, положив под голову седло. И спал
чутким сном охотника, готовый мгновенно проснуться, как только сквозь тихий
лесной шелест прорвется какой бы то ни было посторонний шум. И когда услышал
хруст сухой ветки под неосторожной ногой, тут же открыл глаза. И уже в яви, а не
в дреме, не столько слухом, сколько всем сразу напрягшимся телом уловил звук
шагов. Неподалеку шли трое-, разные были шаги, но шли они поверху, а его конь
остался в низине, еще скрытой рассветным туманом. А когда стали замирать
неосторожный хруст и осторожные шаги, Ставко поднялся с земли, привычно проверил
оружие и двинулся следом, бесшумно ступая легкими постолами из мягкой оленьей
ножи.
Он верно определил направление, которого держались неизвестные, обошел их и
затаился в кустах. Перед ним лежала лощина с низкорослым и редким березняком,
миновать ее неизвестные, потревожившие его, не могли, и со своего места он и
увидел бы их, и пересчитал, и прикинул, куда они держат путь, и вернулся бы к
оставленному коню. Поступал он так не из любопытства, а по выработанной с
детства привычке к осторожности. Когда его отец окончательно разорился на
торговых делах, то не стал ждать неминуемой нищеты, а подался в леса охотиться в
чужих угодьях и грабить чужие борти. За это полагалось тяжкое наказание, но
холопами они не стали, хотя жить приходилось в постоянном тревожном напряжении.
Отец умер свободным, а Став-ко улыбнулась судьба...
Он услышал их раньше, чем увидел: то ли ходьба по лесу была им непривычна, то ли
не очень они осторожничали. Из-за деревьев появились трое - гуськом, друг за
другом, в длинных балахонах: двое дюжих мужчин спереди и сзади, а посередине -
парнишка в капюшоне, надвинутом на самые брови. Опасности для Ставко они не
представляли, шли своей дорогой, и он хотел было тихо скользнуть в кустарник,
глянул в последний раз, и в этот момент подросток, что шел посередине, откинул
капюшон, и по плечам рассыпались густые золотистые волосы.
Именно эту златокудрую Ставко искал на берегах Ловати по просьбе Хальварда. И
сразу припомнил имя: Инегельда.
Теперь он уже не мог уйти. Он должен был, обязан был во что бы то ни стало
захватить девицу и представить Хальварду, даже если ее пришлось бы тащить на
аркане. А без боя - он отлично понял это - Ине-гельду не отдадут, и к бою этому
следовало подготовиться, пока еще было время.
Теперь он с особым вниманием вглядывался в рос-. лых мужчин. Судя по осанке, по
развернутым плечам, оба казались воинами, хотя оружие было надежно скрыто под
балахонами. Конечно, с двумя ему вряд ли удалось бы справиться, даже если девица
и не полезет в драку. Значит, одного надо было свалить, прежде чем лезть
врукопашную. Все это мгновенно пронеслось в его голове, и, вместо того чтобы
отойти, растворившись в кустах, он, пригнувшись, нырнул в березняк. Навстречу.
А они продолжали идти прежним шагом, след в след, ничего не заметив и не
расслышав. Ставко достал лук, медленно наложил стрелу, уже внутренне готовясь,
уже прикидывая' расстояние, и внезапно понял, что он, воевода конунга Олега, не
может, не имеет права стрелять из засады. Это ведь была не Закира, которая
молила о смерти и надеялась на нее: там, у брода, все сложилось так, как сложил
Хальвард, но здесь Ставко отвечал только перед собственной честь
...Закладка в соц.сетях
