Жанр: История
Вещий олег
Борис Львович Васильев
Вещий Олег
Вещий Олег - о нем мы знаем с детства. Но что? Неразумные хазары, кудесник,
конь, змея... В романе знаменитого, писателя Бориса Васильева этого нет. А есть
умный и прозорливый вождь - славян, намного опередивший свое время, его друзья и
враги, его красивая и трагическая любовь... И еще - тайны и интриги, битвы и
походы, а также интереснейшие детали жизни и быта наших далеких предков.
События, кратко перечисленные в эпилоге романа, легли в основу второй части
исторической дилогии Бориса Васильева, продолжения книги "Вещий Олег" -"Ольга,
королева русов".
Борис Львович Васильев
Вещий Олег
Аннотация.
Вещий Олег - о нем мы знаем с детства. Но что? Неразумные хазары, кудесник,
конь, змея... В романе знаменитого, писателя Бориса Васильева этого нет. А есть
умный и прозорливый вождь - славян, намного опередивший свое время, его друзья и
враги, его красивая и трагическая любовь... И еще - тайны и интриги, битвы и
походы, а также интереснейшие детали жизни и быта наших далеких предков.
События, кратко перечисленные в эпилоге романа, легли в основу второй части
исторической дилогии Бориса Васильева, продолжения книги "Вещий Олег" -"Ольга,
королева русов".
Зимние дни напоминали вечера, а вечера почти не отличались от ночей, потому что
снега отражали луну и звезды, и над всем безмолвием лежали вечные сумерки.
Сумерки и тишина, когда треск сломанной ветки тревогой отдается на много верст
окрест, когда снег падает с шелестом и сам воздух наполнен звуками, застывшими
до весны. И все привыкают к этой тишине - земля и небо, птицы и звери, и только
человек способен нарушить державный сон природы.
Пятеро вооруженных всадников пробивались по заметенной лесной дороге в серых
предутренних сумерках. За ними следовали розвальни, в которых, завернувшись в
тулуп, полулежал юноша в нарядной собольей шапочке. И все молчали, только
изредка всхрапывали кони да поскрипывали полозья на выветренном насте. А вокруг
лежал немереный лес.
Вскоре старший остановился, жестом указав в чащобу. Всадники молча спешились, а
старший вернулся к отставшим саням.
- Дальше пешком, Сигурд, - сказал он. - Коней учует, распарены сильно.
Юноша сбросил тулуп, оставшись в длинной кольчуге с коротким мечом у бедра.
Вылез из саней, похлопал меховыми рукавицами, подождал, пока неторопливо
спешится старший. К тому времени один из воинов отвел к саням лошадей, а трое
уже вошли в лес и споро начали рубить молодые ели.
- Не разбудим? - спросил Сигурд. - Близко рубят.
- Не должны. Здоров хозяин, ежели по дыхалу судить.
Глубоко проваливаясь в снег, они прошли к темневшему густому ельнику. Миновали
его и остановились перед огромным еловым выворотнем, укрытым наметенным за зиму
сугробом.
- Тут, - понизив голос, произнес старший. - А вылезать будет поправее тебя.
Издалека донесся мягкий перестук копыт, у саней игриво заржала лошадь. Воины
перестали рубить и, глянув на старшего, стали пробираться к дороге. Топот
приближался, и вскоре в редколесье показалось с десяток вооруженных конников.
- Это русы, - сказал старший. - Что им тут за надобность?
- Узнай.
Пока старший, проваливаясь в снег, выходил к са-ням, русы уже окружили их и
подошедших спешенных воинов. Но все вроде складывалось мирно, никто не хватался
за мечи, хотя голоса уже крепли.
- Они тоже за хозяином! - крикнул старший. - Говорят, раньше нас его отыскали!
- Здесь земля Великого Новгорода, - отозвался Сигурд. - Звери принадлежат князю
Рюрику Пусть ищут добычи в своих землях, или я расскажу об этой встрече их
конунгу Олегу.
- Тут охотник из дома Олега! - В голосе старшего послышался смешок.
- А здесь - я, воспитанник великого князя Новгорода Рюрика! - с раздражением
крикнул Сигурд. - Пусть посмотрит на мою охоту, если желает поучиться!
Некоторое время у саней шли бурные споры, дважды ветерок донес тонкий
мальчишеский голос. Потом русы дружно развернули коней и исчезли за поворотом.
Воины вновь принялись рубить шесты, а к Сигурду подошел старший.
- Олегов приемыш. Румяный мальчишка. На первую охоту выехал, а тут - мы.
Обиделся, даже губы задрожали.
- Я тут не ради охоты.
- Добудем. Не застыл? Может, тулуп принести?
- Лучше воев поторопи.
Воинов поторапливать не пришлось: они уже очищали сваленные ели от сучьев.
Закончив работу, трое разобрали шесты и пошли к сугробу, что намело за
выворотнем. По указанию старшего стали осторожно подниматься на него, шестами
ища опору.
- Готовы? Начнете, когда знак подам, - сказал старший. - Идем, Сигурд.
Сигурд проверил, легко ли ходит меч в ножнах, проваливаясь, пошел за старшим.
- Видишь дыхало? - Старший указал на дыру в сугробе, откуда поднимался чуть
приметный парок. - Где стать, сам прикинь, а вылезать будет здесь.
- Вижу. Вели поднимать.
- Буди хозяина! - крикнул старший, отступив в сторону и тоже проверив, как ходит
в ножнах меч.
Воины начали глубоко протыкать шестами сугроб. Вскоре послышался глухой
недовольный рев, снег заколыхался, задвигался. Воины, побросав шесты, поспешно
попрыгали вниз.
- Рано тревожить бросили! - разозлился Сигурд.
- В самый раз, - успокоил старший. - Готовься. Напротив Сигурда вдруг рухнул
снег, обнажив черную пустоту, оттуда пахнуло звериным жаром, и огромная медвежья
голова появилась в проеме. Секунду зверь принюхивался, дергая черным носом,
потом подобрался и, взревев, начал неспешно подниматься на дыбы. Сигурд отбросил
соболью шапочку, оставшись в кольчужном наголовье, выхватил меч и, в тот момент,
когда зверь выпрямился, подняв лапы, бросился вперед, в его объятия, с разбега
всадив меч по рукоять. Медведь заревел, облапил юношу, навалившись всей тушей.
Сигурд устоял на ногах, с силой оттолкнув зверя, по кольчуге бессильно
проскрипели когти. Зверь рухнул на бок, дергая лапами, застонал и замер. Сигурд
вырвал меч из вздрогнувшей туши, отер кровь снегом.
- Будь здрав, Сигурд! - торжественно произнес старший. - Доброго хозяина
повалил.
- Будь здрав! - эхом отозвались воины.
- Оттащите и разделывайте. - Сигурд поднял шапку. - Никак медведица? Кто-нибудь,
проверьте, нет ли медвежонка.
Один из воев, перешагнув через медвежью тушу, начал рубить сучья, загораживающие
лаз в берлогу.
- Желчь не проколите, - предупредил Сигурд. - Уф, жарко стало. А было знобко.
- Ступай в сани, тулупом укройся, - старший улыбнулся. - Пятого мечом берешь, а
все, как первого. Печень и желчь я сам вырежу. Иди, иди, застынешь на ветерке.
Юноша молча побрел к саням. Ноги вдруг стали слабыми, он оступался в снегу, а
сердце колотилось бурно и весело. Считанные мгновения схватки один на один с
матерым зверем отбирали все силы, но рождали в душе радостное торжество, и он
был счастлив. -Любопытно, как собирался брать медведя тот парнишка из дома
Олега...
- Есть медвежонок! - крикнули у берлоги. - Сосунок еще, этого помета!
- Отвези его русам! Тому мальчишке, приемышу конунга Олега. Скачи, еще
нагонишь!...
Чужими здесь были сумерки, как зима, а зима - бесконечной, как сумерки.
Придавленные снегом леса замерли в ослепительном безветрии, будто морозы сковали
сам воздух, а не только течения рек и течение времени, и ни путники, ни звери,
ни птицы уже не встречались на берегах. Люди жались к очагам, птицы отлетели к
жаркому солнцу, а звери ушли в чащобы. И все затаилось в ожидании, когда теплые
ветры взломают льды и разнесут их по стремнинам рек и озерным плесам. Тогда
опять застучат топоры, тогда спустят на воды лодьи, и мужчины начнут шумно
готовиться к дальним походам, мечтая о золоте, рабынях и соли. И вновь вернутся
в эти места грубые шутки воинов и протяжные песни гребцов.
Могучий старик в длинной, крупно вязанной рубахе неподвижно сидел в деревянном
кресле перед низким оконцем, вглядываясь во мглу собственной памяти. Стянутые
ремешком седые волосы открывали костистый лоб, острые бесцветные глаза утопали
под низко нависшими бровями. Правая рука спо-койно лежала на грубо рубленном
столе, подле нее стоял тяжелый кубок, но Рюрик сегодня не прикасался к нему,
застыв в той неподвижности, в какой застыла чужая безлюдная земля за маленьким
оконцем.
Бесшумно вошел Сигурд в той же длинной, поцарапанной медвежьими когтями кольчуге
и кольчужном наголовье, с мечом у бедра. Осторожно набросил на обвислые плечи
старика подбитое мехом корзно. Рюрик не шевельнулся, Сигурд отступил в сторону,
но не ушел. Ему очень хотелось рассказать об удачной охоте, но он не решался
нарушить молчание.
- Плащ, в данном случае с подбивкой.
- Может быть, ты съешь печень, конунг? - тихо спросил он наконец. - На ночь я
натру желчью твои суставы.
- Ты свалил медведя. - Рюрик не спрашивал, а делал вывод. - Я съем печень, когда
ты будешь растирать мое тело. Так медведь скорее войдет в меня. Сними железо, от
него веет холодом.
Сигурд подложил в очаг поленья и бесшумно вышел. И снова тишина, тяжкие сумерки
и огромные пространства со всех сторон стиснули смятенную душу израненного
варяга.
...Нет, Великий Один не оставит его только потому, что он уцелел в боях. Бог
воинов сам прикрывал его своим невидимым щитом, сам наказал его старостью и
болью во всех ранах и переломах. Сам оставил его наедине с вечными сумерками,
чтобы он вспомнил все свои битвы, чтобы живым отчитался перед самим собой. И он
должен воскресить свой путь, просеять сквозь воспоминания всю свою жизнь,
ощутить заново восторг побед и горечь поражений. И тогда, очищенный, он войдет
туда, где возле вечных- костров пируют павшие в боях воины. Да, только так можно
понять сон, который третий раз посетил его. И он правильно сделал, приказав
сегодня наполнить кубок не славянским медом, не родным пивом, а священным
напитком забвения. Он, конунг и князь Рюрик, обязан исполнить волю своего бога,
ниспосланную ему в трехкратных сновидениях. Это будет непросто, но нет иного
пути к кострам благословенной Вальхаллы...
Рюрик протянул руку, ощутив вдруг во рту давно забытый вкус горького напитка и
опустил ее на прикрытые медвежьей полстью колени. Вспомнил и улыбнулся над
тщеславием юности: он пил его молодым воином, мечтая стать конунгом, избранным
за мудрость и отвагу. Но мудрость тогда еще не созрела, а отвага требовала
доказательств. Как и все воины, он жевал сушеные мухоморы: это добавляло ему
ярости, но он все же надевал кольчугу. Кольчугу снимали те, кто объявлял себя
берсерком - медведем-воином: только им давался волшебный напиток. Они пили его
перед битвой и бились обнаженными по пояс в первых рядах, не ощущая ни страха,
ни боли. А после боя сутками отлеживались в шалашах, и тело их ломала
нерастраченная ярость. Тогда они и впрямь становились похожими на медведей, и их
рычание пугало воинов. В их честь пели у костров, им доставалась лучшая доля
добычи, ими громко восхищались, но не любили и побаивались, потому что берсерк
мог убить и своего, если в его отравленном мозгу ни с того ни с сего вспыхивала
обида.
Юность слепнет от славы, но он мечтал о власти и не ослеп. Путь к власти лежал
через славу, и он, едва приручив меч, объявил себя берсерком, положив кольчугу к
ногам конунга.
- Ты молод, - сказал конунг.
- Я стану взрослым после первой битвы. Либо разожгу для тебя костер ожидания в
стране воинов.
- Хочешь, чтобы в твою честь пели у костров? - усмехнулся конунг. - Что ж, я
принимаю твою кольчугу. Скажи об этом Старому.
Конунг брал кольчуги берсерков, Старый давал волшебный напиток. Об этом знал
каждый воин, но не каждый намеревался стать вождем. Они мечтали о славе и
женщинах, надеясь уцелеть, и припрятывали добычу. А юный Рюрик, отдав долю
конунгу, никогда не забывал о Старом, оставляя себе только надежды. Он был нищ,
над ним смеялись, но его богатством была эта надежда.
Старый финн жил в просторном шалаше отдельно от воинов, никогда не греясь у их
костров, не распевая их песен и не участвуя в пирах. Он собирал травы и коренья,
варил зелье, лечил раненых и гадал по горящим листьям. Умел изгонять хворь и
напускать порчу, и его боялись больше, чем самого конунга.
- Конунг принял мою кольчугу, Старый.
Это была единственная фраза, которую посвященный имел право сказать. Затем
полагалось лишь отвечать на вопросы. Но Старый молчал, и Рюрик молчал, и так
продолжалось долго.
- Берсерки никогда не становятся конунгами.
- О моих мыслях судить тебе, Старый.
Старый финн в упор смотрел на него. Остро, не мигая: Рюрик видел запавшие глаза
сквозь космы длинных волос, которыми Старый всегда прикрывал лицо.
- Золото дает мне силы. Только золото. И чем больше его тяжесть, тем больше у
меня сил.
Это не было вопросом, но требовало ответа. Рюрик понял, вынул меч и вонзил его в
землю перед собой.
- Я принимаю твою клятву, и моя сила будет с тобой, если запомнил, от чего она
зависит.
Рюрик молча положил руки на перекрестье меча. Его сила была в оружии.
- Ты веришь своему мечу?
- Он заменит мне кольчугу.
Из шалаша вышел молодой прислужник. Кроме этого пригожего юноши был еще
безъязыкий горбун медвежьей силы и ярости. Рюрик слышал, что юноши менялись
каждый год, но горбун не знал ни замены, ни износа. Старый финн подождал, пока
прислужник, вымыв в ручье миски, не скроется в шалаше. Потом сказал, понизив
голос:
- Волшебный напиток дарует отвагу, но крадет расстояния. Иногда кажется, что
враг дальше, иногда, что он совсем рядом. Говорю не тебе, а роднику своей силы.
Родники могут только журчать. Ты понял меня?
- Твой родник будет приносить тебе золото молча.
- Я принимаю и эту клятву. Волшебное питье пьют по очереди из одного кубка,
который я заново наполняю до краев из священного сосуда. Не выказывай удивления,
когда придет твоя очередь. Не сражайся славянским мечом: он длиннее и требует
ясного сознания, а не бесстрашия берсерка.
Вскоре разведчики донесли о богатом торговом караване, который шел в озеро Нево
[1]. Охрана была велика, предстояла битва, засаду выслали заранее, но берсеркам
дали отдохнуть. В туманном сыром пред-рассветье их разбудили, долго вели
низиной, и только боевой шлем конунга поблескивал впереди, в густом, как дым,
тумане. А больше шлемов ни у кого не было. Ни шлемов, ни кольчуг, и даже мечи
воины несли в руках. В тот день Рюрик стал берсерком, а ведь был ненамного
старше Сигурда. Ненамного...
Остановились на низком топком берегу. За камышами ждали узкие легкие лодки,
гребцы уже сидели на веслах. Берсерки проходили друг за другом, и Старый финн
перед последним шагом протягивал каждому кубок. Когда настала очередь Рюрика, он
принял кубок: на дне был ровно глоток, но он пил долго, будто сосуд был наполнен
до краев...Рюрик улыбнулся.- всегда лучше побеждать хитростью, а ту хитрость так
никто и не разгадал. Он был берсерком, он много битв провел в одних кожаных
штанах, но зелье не туманило мозг, а отвагу он черпал в себе, а не в кубке. Он
стал не только конунгом дружины, но и князем славян и сегодня имел право выпить
столько, сколько было нужно, чтобы вернуться в лучшие годы. Впереди его уже
ничего не ожидало: все было в прошлом. Только в прошлом... Он протянул руку, но
опять не успел взять кубок. Издалека донесся тяжкий звон: охрана била мечами в
щиты, оповещая о нежданных гостях. Потом залаяли собаки, и в избу вошел Сигурд.
- Послы Великого Новгорода, конунг.
- Убери кубок, зажги светильники.
Он не сменил домашнее корзно на парадное, не сбросил с ноющих колен меховую
полсть и решил не вставать навстречу послам. Личная сила уходила из старого
тела, рука уже ощущала тяжесть кубка, но Один вселил, в него великий дух
варяжских конунгов, и послы должны были увидеть и почувствовать мощь этого духа.
- Зови послов, Сигурд.
Послов было трое. Рослый боярин в богатой шубе, второй, пониже, в кольчуге, но
без меча, и отрок с чем-то длинным, завернутым в старую рогожу. Все трое отбили
поясные поклоны, коснувшись пола перстами.
- Великий князь Рюрик! - зычно провозгласил боярин, торжественно произнося
каждое слово. - Господин Великий Новгород велел сказать, что подтверждает
принесенную тебе роту [2] и желает тебе здоровья и долгих лет.
Это было обычное вступление, и Рюрик безмолвно ждал, что за ним последует.
Опасность заключалась в рогожном свертке, который держал отрок; что в нем
находилось, Рюрик мог только гадать, но сесть послам не предложил, потому что
главное еще не прозвучало.
- Ты прекратил смуту, установил порядок и судил по справедливости. Великий
Новгород помнит об этом, закрепив за тобой навечно право твоего княжеского
полюдья для кормления дружины и положенную долю за то, что ты, князь Рюрик,
вершишь справедливый суд. Твой боярин принимает сейчас наши дары.
"Главный дар - в старой рогоже, - подумал Рюрик. - Что же приготовил мне Великий
Новгород?..."
- Меж тобой и нами никогда не стояли злые туманы. После того как ты подавил
мятеж Вадима, Новгород не чинил препятствий и не устраивал заговоров. Ты охранял
торговые пути и творил порядок. С глубокой печалью Новгород отмечает, что многое
начало меняться. Аскольд захватил Киев, перерезал Днепр и забирает себе десятую
часть товаров за пропуск цареградских гостей. Многие ромеи предпочли торговать с
Киевом, Смоленск требует увеличить его долю за починку наших лодий, доходы
Господина Великого Новгорода падают и будут падать.
Посол замолчал, давая Рюрику возможность ответить. Но князь тоже молчал, и,
выждав, посол со значением повторил:
- И будут падать, князь Рюрик.
- Прошлой осенью я говорил вам, что доходы будут падать. Я просил увеличить
дружину, нанять кривичей, финнов и русов для южного похода. Вы три дня спорили и
отказали.
- Года опередили твои желания, князь. Не гневайся, но меч опирается о сильное
плечо. Ты хотел послать воеводу, и мы знаем его имя. Олег из Старой Русы.
- Олег молод, отважен и умен.
- Олег - из племени русов, и Аскольд из племени русов.
- Это разные племена, боярин.
- Великий Новгород не может вручить свою судьбу русу, князь. Твою дружину должен
вести выбранный нами воевода.
- Вот причина вашего посольства, - усмехнулся Рюрик. - Значит, вы решили забрать
у меня дружину? Что ж, я готов отдать ее, если воеводой будет выбран Олег. Его
отец был моим названым братом, Олег вырос в моих походах под сенью моего меча, и
лучшего конунга вам не найти. Когда вскроются реки, Новгород наймет воев, вручит
их Олегу и Олег приведет Аскольда в цепях. Днепр будет свободен, и никто не
отнимет у Новгорода его доходов. Я, князь Рюрик, останусь княжить здесь с малой
дружиной, а чтобы со мною не случилось беды, Новгород признает князем моего сына
Игоря и до похода Олега принесет ему роту.
Он рисковал и понимал это. Он оттачивал хитрость всю жизнь, а меч - только перед
боем. Но он не знал, что там, в рогоже, и хитрость пока помочь ему не могла.
Немного подумав, боярин требовательно протянул руку, и отрок почтительно вложил
в его ладонь рогожный сверток. Боярин перехватил рогожу за концы, встряхнул, и к
ногам Рюрика с глухим ржавым звоном упало отломанное лезвие меча. Зашумели воины
у дверей, Сигурд рванулся вперед, но Рюрик жестом остановил всех.
- Поясни свой дар, боярин.
- Господин Великий Новгород никогда не принесет роту твоему сыну Игорю.
- Потому что он мал годами?
- Потому что он стар душой.
Послы торжественно отбили поклоны и степенно направились к дверям. И опять
угрожающе заворчала стража, и опять Рюрик поднял руку и не опускал ее, пока
послы не вышли.
- Проводить с честью.
Стража вслед за послами покинула княжескую избу. Донесся далекий возглас:
"Проводить с честью!", удары мечей о щиты, и все стихло. Сигурд упал на колено
возле кресла, осторожно положил ладонь на старческую руку.
- Почему ты стерпел оскорбление, конунг? Ты не хотел проливать кровь послов в
своем доме, но позволь, и я с отроками нагоню их в пути!
"Какая горячая у него кровь, - думал Рюрик. - Он предан мне, как пес, потому что
таким я вырастил его. Он будет предан Игорю, если... Если не узнает правды. У него
очень сильная рука, и он убил сегодня пятого медведя..."
- Как они посмели сказать, что у твоего сына старая душа?
- Его мать умерла при родах. Я взял в кормилицы и няньки славянок. Я хотел,
чтобы Игорь знал не только язык, но и обычаи славян, когда придет его черед
править. Славянки умны и наблюдательны. Бойся славянок, Сигурд.
Он говорил, продолжая думать о сильной руке, что согревала его дряблую кожу.
Сильная рука и горячая кровь - знак сильной души: как жаль, что Сигурд не его
сын! И как будет трудно Игорю, если Сигурд когда-нибудь докопается до правды...
Нет, этого не может быть, из Изборска никто не вышел живым, да и у Вадима
Храброго не было детей. В этом клялся названый брат Ольбард, конунг северных
русов и. отец Олега. Клятва - великая сила, если нет другой силы. А сила есть,
сила - в руке Сигурда. Жаль, Сигурд, очень жаль, но твой пятый медведь должен
стать последним...
- Ты готов дать мне, твоему конунгу, клятву?
- С радостью, конунг.
- Это - трудная клятва, Сигурд. Очень трудная.
- Я готов, конунг.
- Тогда подбрось сухих дров в очаг и принеси бадью со снегом.
Он встал, когда юноша убежал за снегом. С трудом, упираясь ладонями в колени,
разогнул ноющую спину, с трудом сделал несколько шагов. Но выпрямился, сам
достал наполненный по его приказанию еще утром кубок, к которому так и не
прикоснулся, и поставил его на стол. Что еще? Еще - меч. Его боевой меч, которым
он опояшет Сигурда после клятвы. В утешение.
Он вдруг с удивлением обнаружил, что колеблется, что думает о Сигурде куда
больше, чем о собственном сыне. Он никого никогда не любил - ни женщин, ни
детей, даже своих собственных, - он не любил самого слова Любовь. Неужели он так
привязался к Сигурду?... Нет, иначе рухнет все, вся мечта и вся жизнь, иначе сын -
его последний сын! - тоже отречется от отца, уйдет в вик [3]... Нет, не будет
этого! Его сын наследует ему, его княжению, его славе...
Сигурд притащил полную бадейку снега - чистого, рассыпчатого, от которого
пахнуло юностью, и Рюрик почувствовал, как сжалось сердце. Нет, он не имел права
на жалость: жалость расслабляет воина, и русы правильно делают, что возвращаются
к семьям только на зимовья. Русы - отважные воины, но у них нет цели. А у него -
есть. Он создаст державу для единственного сына, а тот - для своего сына, и
скальды будут распевать вечную хвалу основателю династии Рюрику, и это зачтется
ему в веках. И ради этого Сигурду придется потерпеть. Да будет так! Рюрик взял
кубок двумя руками - все же пальцы его дрожали, пальцы знали о боли, которая
ожидает Сигурда, - и протянул юноше кубок.
- Выпей до дна.
Он смотрел, как Сигурд благоговейно, неторопливо пьет священный напиток
берсерков, и сердце его щемило. Он вовремя вспомнил о напитке: это заглушит
боль, и Сигурд надолго уснет.
- Обнажи правую руку. Протяни ее в огонь ладонью вниз. Ниже. Еще ниже! Повторяй
за мной высокую клятву. Каждое слово ясно и твердо, и руки при этом не должны
дрожать.
- Конунг...
- Терпи, ты - воин. Будет легче, когда станешь думать о клятве, о каждом ее
слове. Повторяй. Клянусь Великим Одином и вечным блаженством отца моего Трувора
Белоголового. Клянусь вечным блаженством воинов и моих детей, если им выпадет
счастье пасть в бою. Клянусь...
В низкой избе нестерпимо пахло горевшей человеческой плотью, по окаменевшему
лицу Сигурда ручьем катились слезы, но он не отдергивал руку и ясно произносил
каждое слово:
- ...моему конунгу Рюрику, что никогда ни я, ни мои дети не замыслят ничего
черного против его сына Игоря. Клянусь, что буду всеми силами, мечом и отвагой
верно служить моему господину Игорю, как служу его отцу конунгу Рюрику. И пусть
для меня и моего отца Трувора Белоголового навсегда погаснут костры Вальхаллы,
если я нарушу эту священную клятву.
Горели сухожилия, запеклась кровь, Рюрику казалось, что он слышит отчаянный стук
обезумевшего от боли юного сердца.
- Я, твой конунг и князь, принял твою священную клятву. Руку в снег. Быстро!
Сигурд сунул сожженную ладонь в зашипевший снег. Стоял над бадьей, согнувшись,
здоровой рукой опираясь о край. Слезы и пот катились по его осунувшемуся, разом
постаревшему лицу и падали в снег. Рюрик опоясал его своим боевым мечом.
- Отныне ты носишь свою клятву с собой. Когда заживет рука, возьмешь под свое
начало мою дружину и отвезешь Игоря в Старую Русу. К Олегу, сыну моего побратима
Ольбарда, прозванного Си-неусом.
Неделю Рюрик не отходил от метавшегося в горячке Сигурда. Лечил его мазями и
настоями, которых знал множество, кормил и поил, а сам ел кое-как и дремал в
кресле, готовый вскочить по первому стону. Только сейчас он выяснил для себя,
насколько ему дорог воспитанник, но ни разу не пожалел о взятой им клятве.
В эти дни он не прикасался к волшебному напитку берсерков, но на столе всегда
стоял наполненный кубок. Как знак прошлого, символ первой ступени его
восхождения. И рядом с кубком всегда лежал ржавый обломок меча - последняя
ступень его пути наверх, которую неблагодарные новгородцы вышибли из-под ног. И
все оказалось зря. Все битвы и поединки, отвага и расчет, хитрости и
предательства.
- Не доверяй новгородцам, отец.
Так сказал старший сын, Ротбар, надежда и опора. Еще не пал в бою второй, Бьерн,
еще у него было два сына, и не было нужды рожать Игоря. Сказал, уводя в Изборск
свою дружину и тридцать шесть варягов Трувора Белоголового. Тридцать шесть
свидетелей, которые не должны были вернуться, унеся с собою тайну. Но сын не
вернулся тоже. Кто-то занес в Изборск черную болезнь, от которой не было
спасения, и Ротбар приказал завалить ворота. И умер вместе со всеми: он был
настоящим воином, он не выпустил болезнь из стен Изборска, он спас князю
княжество, а конунгу - честь. А через год погиб Бьерн, и пришлось думать о
наследнике, но разве наследника можно родить последним?
И новгородские послы бросили к его ногам обломок ржавого меча. Неужто ради этого
он уходил из родного селения под рыдания матерей и проклятия отцов? Уходил в
вик, отвергаемый всеми, зажив
...Закладка в соц.сетях
