Жанр: История
Вещий олег
...ыдернули мечи, выволокли
тело, вернулись.
- Вы оба достойны смерти за умолчание. Но если вы привезете голову Клеста, я
забуду вашу вину. Ступайте, ищите и исполните.
3
С приглашением переехать в Городище прибыл не гонец и даже не посол, а сам
новгородский посадник Воята. Рюрик увидел в этом добрый знак и принял посадника
с честью. Когда с официальной частью было покончено, оба отпустили свои свиты и
остались в застолье с глазу на глаз.
- Новгород - буйный город, князь Рюрик, - сказал посадник. - В нем иногда
побеждают концы, позабывшие о началах. Те, кто навестил тебя зимой, не выражают
воли лучших людей великого города.
- Обиды недолго живут в моем сердце, посадник.
Воята был значительно моложе Рюрика, но прекрасно понимал, что все наоборот.
Сердце старого варяга было гнездом обид, а они покидали его долго, медленно и
неохотно. Но, несмотря на молодость, посадник был весьма умен, многое знал и
умел многое предвидеть. Предстоящая война с Киевом прерывала торговлю по пути из
варяг в греки и грозила Новгороду большими убытками. Предотвратить ее было уже
невозможно, но хоть как-то смягчить неминуемые для торгового города потери
следовало: ради этого он и приехал к Рюрику лично.
- Сладкая соль Византии и горькая соль Балтики всегда спорили между собой, но
судьба Новгорода решается не на улицах, где за криками и непременной дракой не
слышно разумного слова. Она решается в гриднице посадника, где собираются два
ста золотых поясов, представляющих весь новгородский люд, князь Рюрик.
- Мне это известно, посадник, и я сдержал свои обиды.
- Торговые гости - люди осторожные, но разговорчивые, князь. Новгород много
знает, о многом шумит, но он готов приветствовать твой союз с конунгом русов.
"Мой союз с Олегом, а не с Новгородом, - отметил про себя Рюрик. - Это значит,
что без платы они ничего не дадут. Ну что же, это даже лучше: плата требует
больших обязательств". И сказал:
- У Новгорода - мудрый посадник. Он умеет считать завтрашние выгоды, не
отказываясь от сегодняшних барышей.
- Боюсь, что сегодня потерь будет больше, чем прибыли, - улыбнулся Воята. - И
главная потеря - твоя старшая дружина и все силы конунга Олега.
- Я прикрою торговый путь до озера Нево, а от рогов Новгород прикроет себя сам.
- Значит ли это, что ты, князь Рюрик, не будешь настаивать на участии нашей
дружины в общем походе?
- Если Новгород не запретит своей молоди пойти с конунгом Олегом по доброй воле.
- Поглядеть мир, набраться ума да шевельнуть молодецким плечом юности только- во
здравие, - сказал Воята. - Хочу думать, что ты, князь, не позабудешь и о мужах,
коим лето дает возможность нажить для семей хлеб на зиму. На полдень [8] путь
для многих будет закрыт, а на полночь [9] не все прокормятся.
- Лучшие лодейщики, кормчие и гребцы - в Новгороде, посадник. Конунг Олег очень
рассчитывает на них.
- Ударим по рукам к взаимной выгоде и закрепим добрым пиром в посадничьей
гриднице.
Воята опять улыбнулся, и даже Рюрик чуть дрогнул узкими губами. Оба были вполне
довольны взаимными уступками, легко и просто оговорив важные вопросы в
непринужденной, почти дружеской обстановке. Новгородский посадник обеспечил
добрым заработком рабочий люд города на время неминуемого разрыва торговли с
югом, а Рюрик заручился моральной поддержкой богатого и влиятельного города.
На седьмой день по переезде в Городище Рюрик - в белых одеждах, без брони, шлема
и оружия - переправился через Волхов и во главе торжественной процессии двинулся
к круглой дубовой роще на холме, в центре которой располагалось капище Перуна.
За ним следовали семеро волхвов, посадник Воята в сопровождении именитых людей -
"золотых поясов" Новгорода, и толпа жителей. Был четверг, день Перуна и первое
возжигание костров святилища. Рюрик чтил своего Одина, но волхвы были немалой
силой, и он всегда пользовался своим правом первым принести жертву чужому богу.
Это было сродни военной хитрости, которую столь ценил его собственный суровый
бог.
Миновав рощу, процессия вышла на расчищенную поляну, в центре которой возвышался
грубо вытесанный из цельного дуба бог-громовержец. Семь кострищ с заранее
заготовленными сухими дровами окружали идола, и Рюрик остановился. Волхвы молча
обогнули его, и каждый прошел к своему кострищу. Князь медленно и торжественно
поднял руку, и жрецы тотчас же вздули пламя под кострами. Выждав, когда огни
разгорятся, Рюрик змейкой обошел их по окружности, очистившись у каждого из семи
костров, и встал лицом к Перуну.
- Великий и грозный повелитель небес, владыка громов и молний! - громко
возвестил он. - Рюрик, князь Новгородский, просит милости твоей для великого
города и всей Земли Новгородской. Простри могучую длань свою над городом и его
силой, над мужами и женами, над семьями и родами, прикрой нас от мора, глада и
пожара, защити от врагов очаги наши и корабли наши, приумножь силы наши и
богатства наши, и я, князь Новгородский, воздам тебе от добычи своей. Прими с
благосклонностью мой залог!
Рюрик шагнул к идолу, достал из-за пояса золотую стрелу и с силой вонзил ее в
подножие столба. Отступив, низко поклонился, повернулся лицом к толпе и воздел
обе руки:
- Слава Перуну!
- Слава! Слава! Слава!
Взятая князем на себя часть ритуала была исполнена. Рюрик присоединился к
посаднику, стоявшему на шаг впереди "золотых поясов", наблюдая вместе с ними за
жертвоприношениями волхвов. Они резали белых кур и черных петухов, гадали по их
внутренностям и сжигали на кострах. Гадания были благоприятными, в чем Рюрик не
сомневался: его люди заранее навестили волхвов с богатыми дарами.
Рюрику удалось расчистить дорогу к переговорам, и, когда в Новгород приехал
Олег, "золотые пояса" не очень сопротивлялись предложенным условиям, тем более
что конунг обещал трехлетний беспошлинный ввоз товаров. Городские воротилы и
посадник скрепили подписями договор, новгородцы поорали, подрались и
успокоились, добившись хороших заработков для лодейщиков, плотников, гребцов и
кормчих, а молодежь с восторгом приняла решение о добровольном участии в походе,
сулившем отаву и добычу. Ставко занимался отбором лучников и копейщиков,
Зигбьерн договаривался с рабочими артелями, а посадник Воята помогал с чистой
душой, очень довольный тем, что Новгород не остался в стороне от военного
предприятия, сулящего огромные выгоды без всякого риска для города и его
жителей.
Конунг Олег и князь Рюрик тоже имели все основания быть довольными: за спиной
русов оставалась сила, что обещало спокойствие, по крайней мере, до решающей
схватки за Киев. Тем временем Гуннар поднимал чудь и ливов, Ландберг отправился
уговаривать финнов, а Хальвард - в этом Олег не сомневался - уже подбирал верных
исполнителей для удара по союзу Рогхарда и Аскольда.
Хальвард был суров и немногословен, Давно занимаясь тайными делами Олега, он
больше знал, чем говорил, всегда докладывая собственному конунгу об исполнении
его повелений и никогда - о способах. У него были свои люди едва ли не во всех
племенах, с которыми судьба связывала русов, он щедро платил им зачастую из
собственного кармана, чтобы по возможности избегнуть посредников и не посвящать
в расходы похожего на утку Ольриха, отвечавшего за казну конунга. Он полностью
доверял лишь своему другу и побратиму Годхарду, посвятив только его в приказ,
который отдал Олег.
- Это должен сделать киевлянин, Хальвард.
- Ты прав, брат Годхард, и у меня есть такой на примете. Отращивай славянскую
бороду и придумай, как спрятать оселедец: ты поедешь в Киев с моими людьми. Они
сведут тебя с киевлянином. - Хальвард достал нательный крестик и протянул его
побратиму. - Он - тайный христианин и когда-то поклялся на этом кресте, что
исполнит мою волю.
- Ты веришь христианам, Хальвард?
- Я не верю никому, кроме конунга и тебя, брат Годхард. Но во-первых, христианин
обязан мне жизнью, а во-вторых, я знаю, как достать его жену и детей. Пришла
пора платить долги - вот что ты ему скажешь, когда передашь крест.
- Если его схватят, он может признаться под пытками, кто приказал ему убить
родного брата конунга рогов.
- Это- твоя заботя, брат Годхард. Его забота - нож, стрела или яд. Он - орудие,
не более того. Остальное должен совершить ты, и мои люди выполнят любой твой
приказ.
- Но почему ты выбрал именно христианина?
- Год назад Рогдир вырезал всех христиан в Полоцке, а их жен и детей принес в
жертву Перуну. Ас-кольд знает об этой резне и воспримет смерть Рогди-ра как
месть за гибель единоверцев. Око за око, зуб за зуб.
- Насколько мне известно, христиан учат смирению, брат.
- Киевлянам неизвестно об этих тонкостях. В ответ на убийство они учинят погром
христиан в Киеве, причина потонет в крови, а Рогхарду останется только кровная
месть за убийство посла и брата.
- Да, Аскольду не откупиться никакой вирой [10], - усмехнулся Годхард, бережно
пряча крестик. - Кстати, ты знаешь, что Перемысл занялся отроками Не-жданы?
- Знаю,- помолчав, сказал Хальвард. - Пусть тебя не беспокоят другие заботы,
брат Годхард.
Отроки Нежданы, в обязанности которых входили не столько ее увеселения - охоты,
скачки, турниры, сколько ее охрана, в основном состояли из славян, сумевших
избежать свирепых казней Трувора Белоголового. Они были врагами Рюрика, и это
обстоятельство учитывал как Олег, так и Перемысл, когда организовывалась личная
"молодшая дружина" Нежданы. Все были искренне преданы ей, в этом Перемысл не
сомневался. Но обеспокоенный особым вниманием конунга рогов Рогхарда, все же
посчитал нелишним еще раз внимательно к ним приглядеться, а заодно и усилить
охрану опытными и верными людьми. Будучи человеком прямодушным, он делал это не
очень умело, и если бы не тайная проверка, проведенная Хальвардом, то
неизвестно, какую бы дружину получила Неждана. Но опытный Хальвард вовремя
подправил прямолинейного воеводу, заодно подсунув в окружение любимицы конунга
парочку своих людей. Перемысл был доволен, устроил молодшей дружине смотр, комуто
заменил коней, кому-то - оружие и, успокоенный, ждал, когда же племянница
объявит, что Сигурд достаточно здоров для поездки в Смоленск. И наконец
дождался.
- Если завтра в поединке ты не сумеешь выбить меч из десницы Сигурда, то можно
отправлять посольство, - сказала она. - Только не схитри, уйко Перемысл: Сигурд
должен уметь постоять за себя.
Хитрила она: ее дядя на хитрость был просто неспособен. Неждана последнюю неделю
не только врачевала изувеченную руку юноши, но и каждый день сама учила его
приему, как выбивать меч из руки противника и как уберечься от его попыток
сделать то же самое. И когда Перемысл встретился с Сигур-дом в поединке, ему так
и не удалось лишить его меча при всем мастерстве и старании: молодой варяг
всегда улавливал начало приема и ловко уходил от удара.
- А теперь сожми мне руку, Сигурд, - произнес он после боя. - И не жалей сил.
Сигурд давил десницу Перемысла что было мочи - даже пот выступил на лбу и
заломило плечо. Но славянин только улыбался.
- Твоя сила - в ловкости. Но ловкость устает, а сила умеет держаться. Копи силу,
Сигурд, и побольше ешь веприны на пирах.
С этого дня началась бурная подготовка к поездке в Смоленск. Старшим послом Олег
утвердил Перемысла после совета с Донкардом: и как более опытного, и как
славянина, поскольку кривичи, равно как и новгородцы, варягам не очень-то
доверяли. И пока Сигурд готовил отобранных конунгом людей, Дон-кард готовил
самого Перемысла.
- Не упоминай раньше времени об Изборске. Лучше сделать его подарком, когда вы
обо всем договоритесь. Ничто так не скрепляет договоров, как щедрый и внезапный
дар.
- Ты - мудр, Донкард.
- Я стар. А в старости силы переходят в разум, если ты в молодости не поленился
проторить к нему дорогу.
Накануне отъезда посольства в Смоленск Неждана навестила Сигурда.
- Я хочу что-то показать тебе.
Она повела его в свои покои, куда не допускались мужчины, кроме Перемысла и
самого конунга, и девичья прислуга с шумом и смехом разбегалась перед ними.
Пройдя длинными переходами, они спустились в подклеть. Неждана отперла засов,
открыла дверь, и из полутьмы тотчас же донеслось недовольное ворчание.
- Не сердись, медведко, - ласково молвила Неждана. - Я редко навещала тебя, но
завтра мы пойдем гулять.
Косматый медвежонок подкатился к ней под ноги. Довольно урча, тыкался широким
лбом, лизал руки, пытался встать на дыбы, но на Сигурда поглядывал недоверчиво и
ревниво.
- Мой подарок воспитаннику конунга Олега? - улыбнулся Сигурд.
- Я очень хочу, чтобы ты знал законы, по которым живем мы, славяне, - тихо
сказала Неждана. - Для меня это важно, Сигурд. Береги себя, копи силу и... и ешь
на пирах веприну.
И на миг прижалась щекой к его щеке.
Последние наставления Сигурд получил от Хальвар-да. Как всегда, он был краток и
точен:
- Оба пути на Днепр имеют по два волока. Усвят-ский охраняют новгородцы и
кривичи, а Вопский - вольная ватага. Ее атаман - Урмень, сын смоленского князя
Воислава от рабыни. После встречи в Смоленске с Воиславом вернешься на волок и
останешься с Урменем.
- Я - посол, Хальвард.
- А он - изгой. Осмотрись, можно ли ему верить: волок там длинный. Дам тебе двух
воев. Один будет связывать тебя с Перемыслом, второй - со мной, если потребуется
передать что-то очень срочно. По-. старайся завоевать доверие Урменя.
- Он - кривич, я - варяг. У нас много разного и ничего общего.
- Возраст, - Хальвард чуть раздвинул губы, что для него означало улыбку. - Все
юноши одинаковы, Сигурд. К примеру, Урмень очень любит охоту.
В этом заключалась доля насмешки, но Сигурд при всей молодости уже научился
владеть собой. Да и не насмешка кольнула, а странное поручение: будто ссаживали
с коня на полпути. И хотя в лице его ничего не дрогнуло, Хальвард сменил тон:
- Волок длиной в три поприща, кругом - леса. Конечно, конунг вышлет усиленную
стражу, но чего стоит стража без глаз и ушей в кривичских дебрях? Княжич Игорь -
заманчивая добыча, и есть один только способ обеспечить его безопасность: изгой
Урмень.
- Наконец-то, Хальвард, ты разъяснил мне повеление конунга Олега, - усмехнулся
Сигурд.
- Ты - пестун княжича, и в мудром решении нашего конунга нет повеления. Есть
напоминание о твоем долге, Сигурд.
- Но тебе не следует напоминать мне о моем долге, боярин.
- Не хотел тебя обидеть, прости.
- Обиды - утеха женщин.
- Ты прав, Сигурд. Однако позволь рассказать тебе об Урмене и его ватаге. Их
человек пятнадцать-двадцать, за охрану князь Воислав снабжает их едой, одеждой и
оружием. В основе ватаги - кривичи из Смоленска, но есть и вятичи, и чудь, и
весь, и финны. Хорошо вооружены и оружием владеют, особенно - копьем и луком.
Сам Урмень угрюм и недоверчив: по моему, до сей поры не может простить отца,
отказавшегося от него. Если позволишь совет...
- Я слушаю тебя внимательно, боярин.
- Ты должен сделать из Урменя надежного друга: он всегда верен своему слову.
Лучше всего, если ты побратаешься с ним.
- Мне, варягу, ты предлагаешь побратимство с кривичем?
- Урмень верен слову, - весомо повторил Халь-вард. - Верен, а потому
безопасность княжича Игоря стоит твоего побратимства.
- Советуешь прийти и предложить стать назва-гым братом бездомного кривича?
- Советую не упустить такой возможности. Хотя Сигурд и сказал, что обида - утеха
женщин, сам он ее испытывал. И обиду, что подобным поручением его лишали участия
в важных переговорах с кривичами, и горькую досаду, что Нежданы ему долго не
видать. Впрочем, обида как-то забылась, когда Хальвард ушел. Сигурд и сам
понимал огромную ответственность за порученное дело, но горечь от неминуемого
скорого расставания с девушкой не исчезала. Он вспомнил их последнее свидание,
то, как она доверчиво и ласково прижалась к его щеке, сказав... Что она сказала?
"Учи наши обычаи", так, кажется? Зачем? Ведь она по воспитанию, по положению, по
Духу, наконец, скорее русинка, чем славянка, так для чего же ей, любимице
конунга, понадобилось, чтобы он, варяг без роду и племени, знал славянские
обычаи? Все или какие-то особенные, важные для нее? А что для нее может быть
важным? Ведь не то же, что славяне умываются под струей воды, а русы и
скандинавы - только в тазу или в боевом шлеме, если таза нет под рукой?...
Он боялся поверить в то, что вдруг пришло ему в голову. Чувствовал, как бросило
в жар, как забилось сердце, а поверить не решался. И усидеть не мог и,
пометавшись, бросился на поиски Перемысла.
- Хальвард сказал тебе, что ты вернешься на волок с грамотой Смоленского
князя? - спросил Пере-мысл, едва Сигурд переступил порог. - Таково последнее
повеление конунга Олега.
- Да знаю я! - с досадой перебил Сигурд. - Я не за тем искал тебя. Мне не
утешение нужно, а...
Тут он замолчал, поскольку не мог сообразить, как ему перевести беседу на
главную тему. Слегка озадаченный его горячностью, Перемысл молчал тоже, так что
Сигурду все равно пришлось продолжить трудный разговор.
- Я приду в ватагу к Урменю, а там почти все - славяне. Может, объяснишь мне
ваши обычаи, а то обижу кого ненароком.
- Это ты решил верно, - солидно произнес Перемысл. - Обычаи наши просты: не
отказывайся от пищи нашей и питья нашего. Чти хозяев, сначала отвечай, а
спрашивай, когда вопросов не останется. Ну, что еще? Да, мы не запираем жилищ
своих, даже когда уходим надолго, чтобы случайному путнику было где заночевать,
но никогда ничего не бери без спросу. С женщинами первым не заговаривай...
- Кстати, насчет женщин, - нетерпеливо перебил Сигурд. - А что у вас за
свадебные обычаи? Как невест выбирают?
- Хочешь у Урменя жену добыть? - рассмеялся воевода. - Не мечтай, там ватажное
братство, женщин нет. В рабство купцам продадут, если какая попадется.
- Нет, я вообще... - смутился Сигурд.
- А вообще у каждого племени - свой обычай. Слыхал я, что радимичи, вятичи и
северяне осенью игрища устраивают меж сел и на тех игрищах умыкают невест по
сговору с ними. А древляне...
- А вы, новгородцы? - нетерпеливо перебил Сигурд.
- А мы - по сговору родителей или старших в роде, если родителей нет. Коли
сговорятся, то жених за невесту платит вено. Выкуп значит. Как заплатил, так и
свадьба объявляется. Всенародно, чтоб знали, кто теперь наречен мужем и женой.
Вот так и Неждану отдавать будем, пора уж. Я - старший рода ее, а конунг Олег -
опекун. Как решим, за того и пойдет.
- И решили уже? - помолчав, спросил Сигурд.
- Нет, а надо бы, - вздохнул простоватый воевода. - Пора уж, а конунг и слышать
об этом не хочет.
- Понятно, - тихо сказал Сигурд. - Все мне теперь понятно, воевода.
И понуро вышел из покоев.
- Значит, Хальвард взял твоего лучшего лазутчика, - задумчиво произнес Рогхард.
Орогост хмуро промолчал. Он хорошо знал привычку конунга рогов размышлять вслух,
остерегался вспышек его расчетливого холодного гнева, но, имея в запасе ход,
выжидал, когда выгоднее его сделать.
- Он знал, что палач Рюрика у нас?
- Нет, конунг.
- Лучше думать, что знал. Тогда об этом знает и Рюрик. И что он сделает? Он
пошлет людей, чтобы выкрасть его или убить. Будь к этому готов, хватай всех
подозрительных. Много в Полоцке варягов?
- Купцы. Торговые люди. Твоя личная охрана, конунг.
- Замени охрану. Варягов вышли на новгородские рубежи. Проверь торговых людей и
не спускай глаз с приезжих купцов:
- Будет исполнено, конунг.
- Поспешно дыры не латают, Орогост. Поспешность их рвет. И делает новые дыры.
Хальвард вытащит признание из кого угодно. Что он мог выудить из твоего
лазутчика?
- Лазутчик должен был выяснить, кто была та женщина, которую замучил палач
Рюрика. Я считаю ее любовницей Олега, конунг.
- А что же могла делать любовница конунга русов в Новгороде?
- Может быть, Олег хотел узнать о здоровье Рюрика? Это могло развязать ему руки:
ведь у него - княжич Игорь.
- Пустое. Пять лет назад княжич еще не родился на свет. - Рогхард вдруг подался
вперед. - Где? Где Олег прячет сына Рюрика сегодня?
- Нам это неизвестно.
- А должно быть известно! - неожиданно выкрикнул конунг, с силой ударив кулаком
по подлокотнику кресла. - Мы бродим в темноте, потому что ты, Орогост, все время
роняешь факел знаний!
Ноздри Рогхарда побелели, что служило верным^ признаком гнева. Орогост зорко
уловил перемену в его настроении: пора было предлагать продуманный и оговоренный
с советниками ход.
- Олег еще не имеет права на жену, но без любовниц он обходиться не может,
конунг. А о них никто не знает ни в Старой Русе, ни в Новгороде, ни у нас.
Почему он прячет их, ведь это не в обычае русов?
Вопреки обыкновению Орогост говорил неторопливо, стараясь для пущей
убедительности подражать манере конунга размышлять вслух. Краем глаза он
наблюдал за ним, видел, как разжался кулак Рогхарда, как блеснул взгляд из-под
нахмуренных бровей.
- Мужчина не прячет любовниц от друзей, он прячет их от женщин. В Старой Русе
всем известно, что у него есть воспитанница, вот от нее он и прячется. А это
значит одно: она не воспитанница, а прижитая дочь. Это его сердце, конунг, до
которого ты хотел добраться.
Орогост расчетливо замолчал, чтобы дать Рогхар-ду возможность все оценить. И
резко повысить в цене собственное предложение, которое намеревался высказать в
конце.
- Так, - обронил конунг. - Пока разумно, поскольку из этого следует, что та
женщина могла быть матерью его воспитанницы. Ты хочешь выкрасть ее, когда русы
уйдут в южный поход?
- Нет, конунг. Я хочу предложить ей верную подругу.
- И у тебя есть на примете такая подруга?
- Есть, конунг. Инегельда.
- Что? - Рогхард всем телом повернулся к нему. - Ты пошлешь в логово Олега
собственную дочь, Орогост?
- Она - лиса. Хитрая, рыжая, ласковая и беспощадная, уж она-то разузнает, где
спрятан княжич Игорь. Я зашлю Инегельду с первым торговым караваном и сделаю
так, что Олег подарит ее своей воспитаннице.
- И над сердцем Олега повиснет кинжал.
- Или капля яда.
Конунг и его воевода одновременно улыбнулись друг другу. Впервые за всю беседу.
Всезнающий Хальвард не ошибался, предполагая, что Урменя до сей поры точит обида
на отца - Смоленского князя Воислава. Да, он и вправду родился от рабынигречанки,
которую византийские купцы подарили князю Воиславу, в то время еще
неженатому, молодому, влюбчивому и веселому. Князь искренне любил своего
первенца, не жалел ни времени, ни средств на его воспитание и уж тем более не
прятал на задворках княжеского терема. Но время шло, волоча за собою осложнения,
тревоги и обязанности, князь Воислав взрослел, меняя охоты и любовниц на
княжеские заботы. А их все прибавлялось: русы озорничали на севере, роги
отхватили добрый кусок на западе, меря и мурома теснила с востока, радимичи
перехватывали караваны на юге. Последнее было особенно тревожным: благополучие
Смоленска да и всей земли кривичей впрямую зависело от торгового пути из варяг в
греки. А тут умер отец, и на молодого Воислава разом обрушились все
государственные неприятности.
- Ты должен породниться с радимичами, - в один голос заявили старые думцы
отца. - У тамошнего князя дочь на выданье.
Эта свадьба не затронула Урменя: он был еще парнишкой, искренне любил отца и
твердо верил, что женитьба никак не отразится на его судьбе. Но через год у
князя Воислава родился законный наследник, и могущественная южная партия
княжеской Думы начала осторожно, но постоянно напоминать Воиславу, что
спокойствие кривичей зависит от законности династии. Князь пока отбивался, но
шепотливые советы разъедали душу, как ржа железо. И все же князь Смоленска долго
не мог решиться объявить первенцу, что не считает его более своим наследником.
Урмень прекрасно знал об этой думско-теремной суете. И ему нашептывали в уши
доброжелатели и выдававшие себя за таковых; и сам он был не по годам
сообразителен; и, наконец, мать его выселили из Смоленска, пожаловав свободу и
деревеньку. Вот тогда-то и сказался его неукротимый нрав: он знал, кто уговорил
князя выселить его мать из княжего терема, и через некоторое время с преданными
отроками разгромил усадьбу шептуна-боярина и сжег ее дотла.
- Вон из моего города, - сказал князь Воислав первенцу. - Глаза мои не желают
более видеть тебя.
Швырнул ему кошель с золотом и ушел. Урмень подобрал кошель без всякого
смущения: нужно было вооружение для отроков, кони, одежда. И навсегда ушел из
Смоленска. Год грабил торговые караваны, а потом вышиб с Вопского волока
отцовскую стражу и через посланца уведомил его, что отныне берет охрану волока
на себя за плату пищей, одеждой и оружием. Странно, но князь Воислав сразу же
согласился, даже не наказав за разгром сторожевого отряда.
- В Урмене - княжеская кровь. Он сдержит слово, бояре.
Урмень был вспыльчив, бесстрашен в бою, без меры азартен на охоте, но упрям, не
по-славянски недоверчив и горд. Он тщательно отбирал воев, беспощадно изгоняя за
малейшее проявление нерешительности, жадности или неисполнения его личного
повеления, требовал роты от вновь вступающих в ватагу, но жил одной жизнью со
всеми. Он по-прежнему любил отца, хотя обиды - не за себя, за мать - простить не
мог, и князь не ошибся: изгнанный сын служил ему верой и правдой. Отстроил
доброе зимовье, отряд на зиму не распускал, но сам исчезал на две недели, и
только самый близкий друг детства Одинец был посвящен в цель этих исчезновений.
Урмень навещал мать.
О появлении посольства русов Урмень узнал от гонца, когда посольство добралось
до первого волока - рубежа между русами, кривичами и Землей Новгородской. Послы
шли не только от русов, к которым кривичи всегда относились с долей недоверия,
но и от Великого князя Новгородского Рюрика. Это меня-ло дело, поскольку
Смоленский князь, дед Урменя, в свое время принес Рюрику роту на верность. Такое
посольство Урмень не имел права задерживать, а потому, отправив верного Одинца к
отцу, стал готовиться с достоинством и честью встретить высоких послов. И в
рассчитанное время в подобающей случаю одежде выплыл им навстречу на лодкеоднодеревке
с двумя умелыми гребца
...Закладка в соц.сетях
