Жанр: История
Вещий олег
...ми.
- Послам Великого князя Новгородского Рюрика и конунга русов Олега честь, слава
и место у моих костров! - прокричал он, выйдя на сближение с посольским
стругом. - Я - Урмень, атаман Вопской стражи.
Сильные руки лодейщиков подняли Урменя из лодки и бережно поставили перед
послами. Пере-мысл, как главный посол, обнял его, дважды полико-вавшись.
- Здрав буди, княжич Урмень. Я - посол конунга Олега Перемысл. Дозволь
представить тебе Сигурда, сына Трувора Белоголового, посланника Великого князя
Новгородского Рюрика.
Молодые люди сдержанно обменялись поклонами. Пока Перемысл вел вежливый разговор
о здоровье Смоленского князя Воислава, Сигурд откровенно разглядывал рослого
широкоплечего атамана, который во что бы то ни стало должен был стать его
побратимом. Урмень понравился ему, но Сигурд тотчас же поймал себя на мысли, что
вряд ли они когда-либо станут побратимами. Что-то в Урмене было отрешенное.
"Изгойское", как про себя определил Сигурд.
Неделю посольство отдыхало: Перемысл основательно знакомился с состоянием
волока, пока лодей-щики и плотники готовили суда для перевоза по суше в один из
притоков Днепра. Осмотром он остался доволен, но сказал Урменю, что с его
позволения одолжит ему двух знатоков перевалочного дела для подготовки будущей
переброски войска и обозов. Это были люди Хальварда, в чем Сигурд не сомневался,
но ничего не заподозривший Урмень не возражал. О самом Сигурде речь вообще не
заходила, поскольку он должен был вернуться на Вопский волок с грамотой и людьми
князя Воислава.
По вечерам они собирались в большой избе, отстроенной для отдыха подолгу
застревавших здесь торговых людей, но Урмень подчеркнуто разговаривал только с
Перемыслом, вежливо, но очень коротко отвечая на вопросы остальных. Сигурд
продолжал приглядываться к нему: атаман пил мало и только фряжское вино,
держался со сдержанным достоинством, и Сигурд окончательно убедился, что
настоятельный совет Хальварда ему осуществить не удастся, о чем с глазу на глаз
и поведал старшему из остающихся здесь знатоков-перевальщиков.
- Мы выполним повеление Хальварда, - усмехнулся рус. - Как, не спрашивай, но и
не спорь, когда скажу, что тебе следует делать по возвращении.
Наконец посольские струги воротами по бревенчатым настилам перетащили через
волок и спустили в приток Днепра. Атаман устроил скромный прощальный пир, и
посольства прямым водным путем направилось к Смоленску, оставив в стойбище
Урменя двух своих людей. Далее шла мирная земля кривичей, и вскоре перед послами
показались крутые смоленские холмы.
Уже на третий день пиров, приемов и увертливых переговоров Сигурд возрадовался,
что счастливо избежал посольской участи. Прямодушный воевода был исполнителен до
мелочности, свято блюдя точные указания Олега и с редким упрямством отстаивая
каждое слово, не слыша ни доводов, ни посулов. За ним стояла сила, речь шла лишь
о пропуске этой силы через землю кривичей, но что такое сила, Пере-мысл знал
твердо. Знали о ней и княжьи думцы, а потому все сводилось к тому, как того
желал несговорчивый посол. Сигурд помнил, что в конце концов Перемысл подсластит
горечь переговоров щедрым подарком, отдав в знак вечного мира кривичам Из-борск,
который некогда и так принадлежал им, но дожидаться этого уже не мог. И как
только узнал, что рабочая артель подобрана, тут же запросился на Воп-ский волок,
куда и отбыл, снабженный грамотой князя Воислава и щедрыми дарами.
Бурная весна вступала в землю кривичей. Реки умерили течения, светлое время
увеличивалось с каждым днем, в прибрежных кустах оглушительно орали птицы.
Сигурд жадно впитывал в себя это буйное пробуждение жизни, мечтал рассказать о
своих чувствах и наблюдениях Неждане, но все вдруг вылетело у него из головы,
едва он ступил на берег в стойбище ватаги.
Атаман Урмень пропал, два дня назад в одиночестве уйдя на охоту.
2
Прибыли они после полудня, и Одинец, возвратившийся вместе с ними на волок, тут
же ушел на поиски. Сигурд хотел было пойти тоже, но Одинец мрачно отрезал:
- Ты не знаешь наших троп, варяг.
В отказе звучала неприятная жесткость, да и само обращение "варяг" было холодным
как лед, но Си-гурд не обиделся: он и впрямь не знал этих лесов. А когда лодьи
были разгружены и Одинец с тремя ватажниками давно скрылись в чащобах, один из
людей Хальварда сказал, улучив момент:
- Пойдешь завтра.
- Куда?
- Я укажу.
Одинец с помощниками вернулся к ночи, усталый и охрипший. У костра угрюмо
произнес:
- Живого вряд ли сыщем. Тут вольная меря гуляет, вятичи пошаливают.
- Зачем же им Урмень?
- Урмень - княжий сын, варяг. Есть за что поторговаться. Значит, могли и с собой
увести.
- Думаешь, потребуют выкуп?
- Я много о чем думаю.
А Сигурд всю ночь думал об одном: о странных словах руса, лазутчика Хальварда.
Он знал об Урмене, знал совершенно точно, однако Сигурд расспрашивать не стал,
понимая, насколько это бесполезно. Но с Одинцом заспорил не из-за тона, а
потому, что за бессонную ночь понял, как следует себя вести.
- Ты - посол, - сказал Одинец, выслушав его доводы. - У тебя - большое дело, и
князь Воислав вручил мне твою безопасность.
- Но я не могу стоять в стороне...
- Наш атаман - наша и забота.
Утром Одинец, распределив по трое ватагу, дал им направление поиска и ушел сам.
В стойбище остались рабочие артели, лодейщики да помогающие им гребцы, и четверо
ватажников, занятых кострами. Сигурд с нетерпением ждал, когда ему укажут, куда
идти, но один из русов работал вместе с артельщиками, придирчиво проверяя каждое
бревно раскатов, по которым перетаскивали суда, а второй бродил по стойбищу,
помогая у костров. И появился вдруг совершенно неожиданно.
- Пойдешь вверх по реке. По кромке леса. Против того камня, где нас встречал
Урмень, ты должен быть ровно в полдень. Затаись, пока не появятся двое, тайно
иди за ними и убей, как только поймешь, где они прячут Урменя. Надень кольчугу
под рубаху.
- Зачем мне кольчуга?
- Ты должен убить их. Если хотя бы один убежит...
- Не убежит.
- Вятичи ловки, как рыси. Сначала убьешь, потом вытащишь Урменя.
- Откуда?
Ответа он не получил: рус, не оглядываясь, ушел к кострам. Сбросил с плеча сухое
бревно, что-то сказал и неторопливо направился к артельщикам, где вразнобой
стучали топоры.
Сигурд убедился, что за ним никто не следит, и быстро проскользнул в гостевую
избу, которую Урмень выделил для представителей посольства. Там он надел под
рубаху тонкую кольчугу и, подумав, прикрепил к поясу не Рюриков боевой меч, а
запасной, русский, к которому больше привык, занимаясь с Нежда-ной. Проверил,
как ходит в ножнах нож, и осторожно вышел, сразу же юркнув в кусты. Постоял там,
чтобы точно знать, не заметил ли кто его исчезновения, и кустами спустился к
реке.
Урменя искали вниз по течению: там были привычные места его охоты. Вверх по реке
Одинец никого не направил: в этом Сигурд был убежден, так как утром стоял рядом
с Одинцом, когда тот указывал, кому куда идти и где искать атамана. До полудня
время еще было, и Сигурд шел неторопливо и очень осторожно, стараясь избегать
открытых мест. Он испытывал напряжение, но совсем не потому, что предстояло
убить двух неизвестных ему людей. Юноша воспитывался среди варягов, где высшим
законом было повеление конунга либо обстоятельства, подразумевающие подобное
повеление. В данном случае так уж сложилось, и он думал не о том, как будет
убивать, а о том, почему обстоятельства сложились именно так
Как могло случиться, что посланные с ним русы узнали, кто именно похитил Урменя
и где он сейчас? Он представлял себе их выучку и хитрость и не удивился бы,
узнав, что они оказались свидетелями похищения и им удалось проследить, куда
спрятали сына Смоленского князя. Но как при этом они могли точно знать, когда
похитители придут? Никак. Значит, русы действовали иначе. Они открыто условились
с вятичами и сами назначили время. Это было более правдоподобно, а то, что русы
направили на выручку Урменя именно его, Сигурда, посланника князя Рюрика, ему
было понятно и без всяких размышлений. Русы исполняли повеление Хальварда
сделать все для сближения Сигурда с Урменем. Самого Хальварда, спокойствия
которого боялись несравненно больше, чем гнева собственного конунга.
Сигурд замер: впереди послышался слабый всплеск. Осторожно и очень медленно
отклонил вершину елки: в заросшей речной заводи под крутым песчаным откосом как
раз в это мгновение уткнулась в берег узкая дощатая плоскодонка с двумя
мужчинами в суровых кропивяных рубахах до колен, подпоясанных ремнями сыромятной
кожи, за которыми торчали узкие ножи и боевые топорики на длинных топорищах.
Сигурд сразу догадался, что это вятичи: из всех славян только они ткали из
крапивы грубые рубахи и лучше всех владели боевыми топорами. Узнал и
порадовался, что вопреки совету шел не по кромке леса, а по самому берегу и
только поэтому смог увидеть противников раньше, чем они заметили его. И еще он
подумал, что не дошел до приметного камня: вятичи пристали к берегу ниже по
течению. И если бы он шел поверху, то они оказались бы за его спиной.
Один из вятичей взял мешок и, не оглядываясь, стал подниматься по песчаному
откосу. Второй вытащил нос лодки на отмель и сел подле на теплый песок. Он сидел
спиной к Сигурду, и Сигурд сразу решил, что другого случая не представится: с
двумя мужчинами одновременно ему было не справиться. Кустами он двинулся к
сидевшему вятичу, не особенно заботясь о шуме: рядом журчала протока, а кусты
кончались в трех шагах от лодочника. Три шага - один выпад: вятич даже не успеет
вскочить. Так рассчитал Сигурдг, но за последним кустом остановился.
Да, один выпад и удар в сердце: противник не успеет схватиться ни за нож, ни за
топор. Это все равно что ударить из-за угла, и именно это сравнение и остановило
Сигурда: Неждана бы так не поступила. И, подумав об этом, шагнул из-за куста и
по-славянски сказал:
- Защищайся.
Вятич вскочил с необъяснимой для лодочника быстротой, ловко выдернув из-за
ременного пояса топор на длинной ручке. Не закричал, призывая товарища на
помощь: пригнулся в привычной боевой стойке, чуть приподняв над головою топорик
в ожидании выпада. "Вся тяжесть - в топоре, а не в руке, - сообразил Сигурд. -
Нельзя отбивать удар мечом, я не сдержу его". Он еще успел подумать, что на
сыпучем песке трудно увертываться от выпадов, и выхватил меч из ножен.
Вятич держал топор двумя руками, постоянно перебрасывая его то на одну, то на
другую сторону, открыто стремясь оттеснить невесть откуда появившегося варяга от
берега, где сухой песок особенно рыхл, где легко оступиться и либо упасть, либо
открыть себя для удара. Сигурд понял его замысел, но не подал виду, не сделал ни
одной попытки отступить к кустам. Он был в сапогах, в которых куда проще сделать
неверный шаг, чем в подогнанных по ноге цепких лаптях вятича, но сразу оценил
одно преимущество: при таком развороте он на какой-то миг окажется выше
противника. Только бы поймать этот миг, только бы не дать возможности вятичу
отойти от береговой кромки. Он держал меч в правой руке, ни разу не перекинув
его в левую, и, медленно отступая, гадал, есть ли под грубой рубахой кольчуга:
бой надо было кончать одним ударом. И пятился медленно не только потому, что
нащупывал опору для каждого шага, но и для того, чтобы у вятича устали руки:
топор - страшное оружие, но тяжесть его не в твоей ладони, как то сделано у
боевых мечей, а вынесена вперед, на конец длинного топорища.
Отрезая варяга от берега, вятич рано или поздно должен был оказаться спиной к
реке, перейти эту точку и только тогда начать бой, тесня противника вдоль
песчаного откоса. Тогда все преимущества оказывались на его стороне: этот
молодой варяг не смог бы одинаково прочно опираться на обе ноги. Поэтому вятич,
оказавшись спиной к реке, поторопился бы поскорее миновать эту точку, а Рюрик
всегда учил Сигурда ловить мгновение, когда противник вынужден торопиться. И как
только уловил это мгновение, рванулся вперед, еще в выпаде перехватив меч из
правой руки в левую. Внезапный прыжок и перехват меча на долю секунды озадачил
вятича, но Сигурд как раз и рассчитывал на эту долю. Он ударил мечом по
зависшему над ним оружию, сбил топор вниз, к ногам, и, выхватив правой рукой
нож, с прыжка вонзил его в сердце вятича.
Кольчуги под рубахой не было. "Шестой медведь", - почему-то подумал Сигурд,
оттаскивая тело в кусты.
Он не устал от поединка, только чувствовал дрожь от огромного напряжения. Он
победил не силой и не хитростью, а расчетом и подумал не о Рюрике, а об Олеге:
тот бы оценил его схватку. Но подумал мельком, взбираясь на откос по следам
куда-то спешившего второго вятича. С мешком, который тот нес за левым плечом.
Что могло быть в этом мешке? Еда для Урменя?...
Лапти не вдавливаются в землю, не оставляют следов на опавшей листве, да и шаги
в них беззвучны. Но лазутчик Хальварда упоминал о приметном камне, возле
которого Сигурд впервые увидел Урменя, а вятич нес мешок, и Сигурд не колеблясь
двинулся вперед по течению, придерживаясь опушки. Весна еще не распустила листву
подлеска в полную силу, вдоль берега густо росли сосны, и Сигурд видел
достаточно далеко. Да еще посчастливилось: вятич оступился, и влажный мох
сохранил легкий отпечаток его лаптей. Рус не подвел: вятич направлялся к
приметному камню, а пристали они в заводи только потому, что была она в кустах.
Впереди за сосновыми стволами что-то темнело. Сигурд пригляделся, понял, что
зеленеет груда нарубленных еловых ветвей, и остановился, напряженно
прислушиваясь, но ничего необычного не уловил в однообразном лесном шуме.
Необычной оставалась куча еловых веток, и он шел к ней с особой осторожностью,
часто останавливаясь и вслушиваясь. Кругом частоколом стояли молодые сосны,
сучья их, давно отмершие внизу, зеленели над головой и шумели там под несильным
ветерком. А у земли было безветренно, и в этом безветрии Сигурд вдруг уловил
грубый мужской голос. Голос доносился от еловой кучи, но как бы из-под нее, ниже
и глуше. Он не смог разобрать ни одного слова, как ни вслушивался, но понял, что
голос звучит из ямы и что яма эта подле еловой кучи, которой, вероятно, и была
скрыта, пока сюда не пришел вятич с мешком. А это означало, что Урменя прячут в
ней, причем наверняка связанного, если принять во внимание его силу.
Конечно, можно было подобраться к самой яме и вынудить противника там и принять
бой. Но прежде чем погибнуть, вятич наверняка зарубил бы Урменя, в этом Сигурд
не сомневался. Значит, оставалось ждать, пока он не вылезет из ямы, и только
тогда завязывать бой.
Не спуская глаз с еловой кучи, Сигурд обошел ее и увидел узкую промоину, откуда
и доносился грубый голос. Обнаружив, где противник, Сигурд прикинул, откуда он
появится, и стал так, чтобы оказаться за его спиной. Теперь оставалось ждать, и
он внимательно и неторопливо осматривал место грядущей схватки.
Как ни был готов Сигурд, а вятич появился неожиданно, точно выпрыгнул из-под
земли. Он не заметил Сигурда, стоял к нему спиной и совсем не ожидал боя. И
опять у Сигурда была полная возможность напасть сзади, и опять он не
воспользовался ею, а, как и на берегу, шагнул навстречу и негромко сказал:
- Защищайся.
Вятич развернулся мгновенно и тут же бросился на Сигурда, выхватив боевой топор.
В отличие от того, берегового, он был высок и строен, ловок и подвижен и искал
не удобной позиции, а - боя. Он не пугал, не перебрасывал топор из руки в руку,
но отточенное лезвие сверкало с такой быстротой, что трудно было поймать его
взглядом. Отмахиваясь мечом, Сигурд поспешно отступал перед бешеным молчаливым
натиском.
Но отступал, куда задумал: в чащу, где сосны росли густо и где действовать мечом
было куда удобнее, чем размахивать топором. Он скорее удивился, чем растерялся,
он не утратил способности оценивать схватку и соображать и твердо помнил, что не
сможет отбить длинное топорище одноручным мечом русов. Надо было сковать широкие
замахи, ограничить их, но при этом ни в коем случае не показывать яростному
вятичу, что его заманивают в чащу. Сначала следовало раздразнить противника,
разозлить его, и Си-гурд нарочно дважды поскользнулся, нарочно сделал несколько
неуклюжих выпадов, а потом просто побежал в лес. Он боялся, что вятич не кинется
вдогонку, но торжествующий гнев - тот ослепляющий воина призрак легкой победы, о
котором никогда не забывал напоминать Рюрик, - уже овладел стремительным врагом.
И тут Сигурд резко остановился, развернувшись лицом к противнику. Он уже
определил место поединка - то место, где замахи боевого топора на длинной
рукоятке были скованы тесно растущими соснами. И теперь уже меч варяга
ослепительно засверкал перед глазами вятича, только начинавшего соображать, в
какую ловушку он угодил. Теперь вятич спасал свою жизнь, короткими ударами
топора прикрываясь от прямых выпадов Сигурда.
Это были ложные выпады: Сигурд вовремя убирал меч, чтобы уберечь его от ударов
топора. Он уже знал, что должен сделать, но, чтобы добиться этого, надо было
злить противника и не давать ему передышки.
Он скорее почувствовал, чем понял, что сейчас, именно сейчас вятич нанесет
решающий удар. Он даже шагнул навстречу, чтобы подтолкнуть противника к этому
последнему удару, который должен был раскроить ему череп. И как только топор
резко взмыл вверх, мгновенно присел, потому что ожидал этого, потому что
перехватил бой и теперь сам вел его. Потому и присел в точно уловленное
мгновение, и отточенное лезвие глубоко вонзилось в сосновый ствол, просвистев
над его головой. А вятич, покачнувшись, на миг застыл, не соображая, что ему
следует делать. То ли выдергивать топор, то ли хвататься за нож, то ли просто
бежать. И осел мешком, получив удар снизу, и Сигурду пришлось повторить удар,
потому что отважных убивают в сердце. А потом, покачиваясь - ему немало пришлось
потрудиться, - пошел к промоине.
На дне ее лежал связанный Урмень. Сигурд молча перерезал ремни, помог выбраться
наверх, и Урмень сразу сел.
- Ноги затекли.
Ни слова не говоря, Сигурд сдернул с него сапоги, стал растирать ступни, голени.
- Я сам.
- Сам руками займись. Нам пешком идти.
Он сознательно не сказал о лодке. Почему, и сам не мог бы объяснить. Просто
решил, что Урменю знать об этом не следует.
- Мышцы болят?
- Еле терплю.
- Это хорошо. Руки растирай, не ленись.
- Вятич убежал?
- В соснах лежит.
- Он был один?
- Второй - в кустах.
Урмень впервые улыбнулся, но промолчал. Сигурд помог ему подняться.
- Топай ногами. Сильно топай, я пока за топором схожу.
Он прошел к тому месту, где лежал вятич, выдернул из ствола топор, вернулся.
Урмень послушно топал ногами, кривясь от боли.
- Думаешь, двое их было?
- Все может быть. Идти надо. Сможешь? Урмень шагнул, покачнулся. Сигурд
подхватил его.
- Жилы у тебя запали. Еще потопай.
- Лучше похожу. Подставь плечо. Шатает.
Они медленно ходили вокруг кучи еловых веток. Урменя бросало в стороны, он
скрипел зубами от боли в ногах.
- По голове ударили,- вдруг обиженно сказал он. - Сзади. Хорошо, шапка была.
- В этом лесу?
- Нет. Не знаю, как тут очутился. Не помню ничего. Вятич раз в день приходил. В
рот лепешку пихал, но рук не развязывал. А меч взяли. Хороший был меч.
Сигурд снял с пояса свой меч, протянул Урменю.
- Возьми. На память.
Урмень в упор смотрел на него, но к мечу не прикасался. Сигурд невозмутимо
пояснил:
- Я топором тоже биться умею. Если что, встанем спина к спине.
- Знаешь, что это означает по славянским обычаям?
- У варягов - свои обычаи.
- Спина к спине?
- Спина к спине, - серьезно подтвердил Сигурд. Всегда жесткий взгляд Урменя
вдруг стал теплеть.
Он протянул обе руки, бережно взял ими меч и, чуть выдвинув его из ножен,
поцеловал лезвие.
- О наших обычаях я тебе после бани скажу, Сигурд. При всех.
Князь Воислав переживал трудные дни. Предложение примкнуть к объединенным
конунгом русов силам мало устраивало кривичей. Держа в своих руках ключевой
волок на Днепре, имея выходы к Западной Двине, Смоленское княжество получало
устойчивые доходы, не прибегая к мечу. Мало того, кривичи без. войны сумели
потеснить мерю на восток, заполучив на притоках Оки маленький, но важный
городишко Москву, открывавший третий торговый путь к Волге, а по ней - в богатую
Хазарию, через которую шли караваны со сказочного Востока. Следовало осваивать
это направление, укреплять Москву, но затеянный неугомонными русами поход на
Киев грозил сорвать все планы.
А вот Новгороду беспокоиться было не о чем. Вытолкнув всегда ненадежных варягов
и воинственных русов на юг, новгородцы выторговали себе при этом важные
преимущества, оставшись, по сути, в стороне от войны, в то время как кривичам
была уготована судьба ближайшего тыла. На их землях должны были сосредоточиться
тысячи воинов, которых надо было не только кормить, но и сдерживать: вои
оставались воями, тем более что с Олегом шли не только варяги и новгородские
добровольцы, но и чудь, и весь, и ливы, и финны. И вся эта разноплеменная масса
обрушивалась на города и деревни кривичей. Посол Перемысл обещал покрыть все
расходы (об Избор-ске он не заикался, приберегая, по совету Донкарда, такой
подарок напоследок), переговоры продолжались, но путь из варяг в греки на два
лета, если не больше, выпадал из оборота, укрепление Москвы приходилось
откладывать до лучших времен, а роги, узнав о его союзе с русами, могли
перекрыть и Западную Двину. Смоленску угрожал разрыв всех торговых связей, а
нашествие разномастного войска обещало крупные неприятности. Вот почему, днями
улыбаясь послу Перемыслу, князь Воислав длинными весенними вечерами хмуро
советовался с ближними думцами.
- Сохранить Двинской путь, - упрямо твердили они. - Что бы ни обещал конунг
Олег, нам нельзя ссориться с рогами.
Воислав и сам отлично понимал, что ссориться с рогами в создавшемся положении
чрезвычайно опасно. И когда доверенный боярин шепнул, что его хочет видеть
тайный посланник Рогхарда, князь вздохнул с облегчением: роги тоже искали тропы
для сохранения торговли и мира.
Он принял его ночью со всеми предосторожностями. Посланец был высок и ладен, и
одежда торгового человека не могла скрыть его боярской осанки. После обычных
приветствий и слов о здравии конунга Рогхарда и князя Воислава достал из поясной
ка-литы богато изукрашенный ларец, открыл его и показал Воиславу золотой ключ.
- Это ключ от Двинского пути, князь Воислав. Если мы протянем нити к сердцам
друг друга, он останется у тебя. Если нет - он запрет Двину для кривичей. Так
повелел мне сказать мой конунг Рогхард.
Воислав ощутил тревогу от такого начала. О каких нитях к сердцам толкует этот
боярин Рогхарда, когда в Смоленске - посольство Олега? О том, чтобы кривичи
сорвали переговоры с русами и отказались мирно пропустить их рати через свои
земли? Слишком поздно: и Олег уже заручился поддержкой Господина Великого
Новгорода, и войска уже подтягиваются к Ильменю, и на всех пристанях стучат
топоры. Если он откажется предоставить свои земли для зимовки, Олег просто
займет их самовольно, вышвырнув его, князя Воислава, из Смоленска. Тетива уже
натянута, и стрела полетит в цель, конунг Рогхард должен это понимать. Тогда -
что? Князь был в смятении и потому промолчал.
- Конунг Рогхард понимает твое положение, - невозмутимо продолжал тайный
посланник. - Ты дашь согласие и пропустишь через свои земли военную силу Олега,
что бы ты при этом ни думал. Конунг Рогхард не поставит тебе в упрек договор с
русами, между нами все останется по-прежнему, но...
Посланец многозначительно замолчал.
- Но?... - суетливо и настороженно переспросил Воислав. - Какое? Значит, есть
условие?
- Есть. - Боярин Рогхарда весомо положил руку на ларец. - Здесь не просто ключи
от Двинского пути, князь. Здесь - клятва конунга Рогхарда на вечную дружбу.
- И какова же цена этой клятвы?
Они беседовали наедине в личных покоях князя. У плотно закрытых дверей стояла
вооруженная охрана. Но боярин Рогхарда перегнулся через стол и прошептал на ухо
князю Воиславу:
- Через несколько дней в Смоленск придет первый караван. Торговые люди в
благодарность за твои хлопоты привезут тебе рабыню. Отдай ее послу русов в дар
конунгу Олегу.
- Но караван не сможет уйти к Новгороду. На волоках уже начались работы.
- Посол сам отвезет эту девицу в Старую Русу.
И боярин протянул князю Воиславу изукрашенный ларец с золотым ключом от
Двинского пути.
При всей любви к шумным застольям, охотам, поединкам и прочим мужским
удовольствиям Олег сдержанно относился к женским утехам. Он с детства был
воспитан в неукоснительном исполнении родовых обычаев, касающихся сроков выбора
невесты, и в твердом убеждении, что радость обладания женщиной всегда
несравненно ниже счастья обладания властью. Власть требовала воли, собранности,
твердости, расчета и ясности мысли, которые - он физически это чувствовал -
понемногу, по капельке, по крохе отбирали у него женщины в те нечастые ночи,
которые он отдавал им. И день, сменявший эти ночи, казался ему пасмурным, словно
он всегда отдавал больше, чем получал сам. Словом, он считал любовные нежности
слабостью, а потому никогда и не говорил о них. Этих нежностей требовало
мужающее тело, но не душа конунга и воина, и похвальбы о любовных похождениях он
не терпел никогда и ни от кого.
Однако без любовных утех Олег все же обходиться не мог, и женщины у него были.
Две: одна на десять лет старше, вторая - на пять лет моложе. Старшая - Альвена -
сняла с него табу девственника, мягко и неспешно внушила уверенность в мужской
силе и, ощутив эту созревшую уверенность/сама же предложила свою рабыню:
- Испытай себя, конунг. Она - чиста и неопытна.
В отличие от белокурой русинки Альвены девочка-рабыня была смугла, черноглаза и
гибка, как свежая лоза. Олег никогда не интересовался, какого она роду-племени,
но с первой же ночи понял, что Альвена осталась пройденной ступенью. Он
откровенно сказал ей об этом, и она грустно улыбнулась:
- Я знала, что так и должно быть
...Закладка в соц.сетях
