Жанр: История
Вещий олег
...лях, стараясь во что бы то ни стало преуменьшить вред, который могли принести
им русы или их союзники. Никто и не вспоминал о Киеве и киевлянах, поскольку это
была всего-навсего цель Олега. Только цель, и ничего более. И, услышав
напоминание о киевлянах из уст старшины вятичей, все как бы опомнились, прозрели
и молча уставились на полномочного представителя конунга Олега.
"Сейчас они-в это вцепятся, -лихорадочно соображал Ставко.- Там- славяне, тутславяне,
никто не может решать такие важные дела без участия киевлян. А киевляне
приехать не могут, и все будут тянуть и отговариваться, отговариваться да
тянуть..."
- От имени конунга русов Олега я, воевода Ставко, его наместник на этом высоком
Совете, торжественно объявляю, что конунг не будет брать приступом славный город
Киев. И после разгрома Аскольда для поддержания порядка введет в город столько
своих дружинников, сколько позволит ему вече славного города Киева.
С большим вниманием и в полной тишине выслушав обещание конунга Олега,
высказанное уполномоченным на то воеводой, все облегченно вздохнули и заговорили
разом. "Ох и достанется же мне от Олега", - подумал Ставко, но подумал почему-то
почти весело.
3
Сватовство Олега было принято вежливо, но без особого восторга. Сам Олег на эту
сдержанность не обратил ровно никакого внимания, но Донкард приметил и уже на
следующий день осторожно расспросил Биркхарда о столь заметной прохладе.
- Вчера я беседовал с конунгом Бертом, - сказал Биркхард. - Он счастлив, но и
весьма озадачен, а мои враги в его окружении тут же подняли головы. Ведь конунг
рузов не имеет наследника, а эта женитьба означает конец нашей
самостоятельности. Будем откровенны, Донкард. Я - горячий сторонник родственного
союза с русами, но если у Олега и Берты родится сын, то оба народа объединятся
под его властью по обычаям наследования.
- А если дочь?
- Именно это я и сказал конунгу Берту. Тогда муж дочери Олега и Берты станет
наследственным конунгом русов, а за Бертой останется наша земля. Но женщина не
может быть конунгом, так кто же в действительности станет править нами тогда? Но
что произошло, то произошло, и в Киеве мы сыграем великую свадьбу.
Олег не мог более задерживаться в Рузе. Добившись в качестве жениха свидания с
невестой, он оставил в ее окружении Альвену с самыми широкими полномочиями и
отбыл в Смоленск, где опять остановился на Смядыни.
Вскоре с Совета Князей вернулись князь Воислав и оба воеводы конунга. Олег не
стал встречаться ни с Перемыслом, ни со Ставко, а сразу же уведомил Смоленского
князя, что намеревается навестить его. Беседа состоялась с глазу на глаз, и
очень довольный итогами Совета Воислав бесхитростно поведал конунгу, чего стоило
ему и воеводам согласие славянских владык на беспрепятственный проход Олего-вых
войск через их земли. Рассказывал он со всеми подробностями, стараясь ничего не
упустить и изо всех сил хвастаясь собственной хитростью. Олег слушал молча,
хмурясь все больше, а когда князь закончил свое пространное изложение, сказал:
- Я благодарен тебе, князь Воислав, за твою прозорливую помощь.
От угощения он отказался и сразу же отбыл к себе. А прибыв на Смядынь, тут же
повелел разыскать воеводу Ставко.
- Перстень, - сухо сказал он, как только Ставко вошел.
Ставко растерялся. Он не ожидал подобной суровости, не понимал, чем вызвана
холодная неприветливость конунга. Молча протянул перстень и остался стоять,
поскольку Олег сесть не предложил. Он даже не смотрел на своего воеводу и
полномочного представителя, зло надевая перстень на палец, а перстень не
пролезал, и зло возрастало. Олег так и не смог протолкнуть перстень на прежнее
место, оставил это занятие и наконец-таки поднял на Ставко тяжелый взгляд.
- Ты скверно распорядился моим доверием, воевода.
- Прости, мой конунг, что не понимаю причин твоего гнева. Я добился полного
согласия левобережных славянских земель на зимовку и свободный проход твоих сил
и...
- С условиями? - негромко, но с нескрываемым гневом перебил Олег. - С остановкой
всех подсобных ратей? Ты представлял меня, а кто смеет мне, конунгу русов,
ставить условия? Кто?
- Роги более не союзники Аскольда, мой конунг. Зачем же славянам терпеть насилие
диких ратей и тратить на них хлеб, когда им и без нахлебников его не хватает?
Ставко сказал эти слова в недопустимо резком тоне. Сердце гулко забилось в
ожидании самых суровых последствий, но, к его глубокому удивлению, Олег только
усмехнулся:
- Твоя дерзость нравится мне куда больше твоих способностей вести переговоры.
Почему же ты не был дерзким на Совете?
- Был, мой конунг. Но дерзость должна знать меру.
- Ты учишь меня?
- Всего лишь объясняю, мой конунг. Славян лучше иметь в стане союзников, чем в
стане врагов.
- В союзниках? - опять взъерошился Олег. - Да я сегодня же разошлю гонцов по
всем славянским князьям с предупреждением, что, если из какого-либо их селения
вылетит хоть одна стрела, все мужчины будут уничтожены, а все дома сожжены
дотла.
- Я думал, что мы не собираемся воевать со славянами...
- Я собираюсь воевать со всеми, кто против меня даже в мыслях своих! Только
твердостью и силой можно создать великое княжество.
Он вдруг оборвал собственный крик и угрюмо замолчал. Ставко молчал тоже. Сердце
его по-прежнему гулко билось в груди, хотя он уже догадался, что конунг не
станет сурово его наказывать. Просто он не был сейчас согласен со своим
конунгом, и сердце стучало по этой причине.
- Садись, - неожиданно распорядился Олег. - Ты вообразил, что я сделал тебя
воеводой, потому что ты спас мою жизнь? Я - воин, Ставко, и смерть в бою - моя
естественная награда. Нет, ты не меня спас, ты спас золото Рюрика, которое дало
мне возможность подготовить поход против Аскольда. И всегда спасай то, что может
победить завтра, а не то, что должно погибнуть сегодня. На Совете ты поступил
наоборот, чем вызвал мой гнев! Ты вселил в славян надежду, что они равны мне и
что могут ставить мне, мне, конунгу, свои условия. Ты понял, что ты натворил?
- Не совсем, конунг, не гневайся, - вздохнул Ставко, кое-что уразумев. -
Перемысл послал тебе гонца с уведомлением, что на Совет неожиданно прибыл
посадник Воята.
- Гонец не нашел меня. Найти и взгреть! Что делал там Воята?
- Подбивал князей дружно выступить против тебя, конунг.
- Вот как?
- По его словам, Рюрик совсем потерял голову из-за того, что отдал под твою руку
княжича Игоря. Он намеревается вернуть варягов Вернхира, повелеть им взять
Старую Русу и тем самым принудить тебя, конунг, отдать ему Игоря.
Ставко замолчал, давая возможность Олегу понять сказанное. Конунг молчал тоже,
сдвинув русые брови. Потом сказал.-
- Этот старый лукавый лис Воислав ни слова не обронил о Вояте.
- Именно это и вынудило меня кое-что пообещать князьям, мой конунг. А заодно и
показать им наше воинское уменье.
- Что ты еще им наобещал?
- Что ты, мой конунг, не будешь брать Киев приступом.
- А как? Как я буду его брать, воевода?! - рявкнул Олег.
- Не знаю. Только не приступом. Я поклялся на перстне от твоего имени.
- Он поклялся от моего имени, - недовольно проворчал Олег.
Встал, походил по палате. Неожиданно остановился перед воеводой.
- Я выбрал себе невесту. Свадьба.- в Киеве. А как я его возьму? Ты - лучший
стрелок из лука, какого я когда-либо видел, лишил меня свадебного подарка. Найди
Перемысла, ступайте к Донкарду и решайте, что делать. Завтра сообщите мне, до
чего додумались.
Ставко встал, направился было к дверям, но остановился.
- А если Рюрик и вправду пошлет гонца к Вернхиру?
- Перехватить гонца! - резко сказал Олег. - Перекрыть все дороги... - И неожиданно
вздохнул. - Жаль, Хальварда нет.
- Есть Годхард.
- Годхард - не Хальвард, воевода...
Приблизительно в то же время о Хальварде вспомнили и в другом месте. В личных
покоях князя Воислава.
Едва закрылась дверь за конунгом Олегом, как в нее беззвучно проскользнул
ближний боярин Воислава. Приблизившись, что-то шепнул.
- Что?... - вздрогнул князь. - Никто не видел? Проводи в мои покои.
И, не дожидаясь, когда боярин исполнит повеление/с поспешностью удалился к себе.
Там пометался в полной растерянности и наконец уселся на лавку под узорчатым
оконцем, не отрывая встревоженного взгляда от двери. Она отворилась, и вошел
Урмень.
- Здрав буди, отец мой и князь.
- Кто разрешил тебе появляться в Смоленске?
- Я исполнил твое повеление, отец. Ты ведь искал меня.
- Ах, да. - Воислав с трудом припомнил темные переходы, смутную тень и
собственный шепот: "Найди Урменя". - Однако надобность отпала: Я - свободен и
только что вернулся с Совета Князей.
- И тотчас же забыл все оскорбления. - Урмень сел к столу. - Вели подать еду. Я
не ел два дня.
Воислав хотел разгневаться, кликнуть людей, оборвать и тем поставить на место
сына, но - только хотел. А ноги сами понесли его к выходу, и руки сами принесли
миски с дичиной и лепешками, а на втором заходе - жбан с квасом и корчагу
старого меда.
- Ешь и убирайся в свои леса.
- Пока буду есть, ты расскажешь мне, что же с тобой случилось, если ты решился
кликнуть меня на подмогу.
От Урменя веяло силой, которой Воислав не мог противостоять. И сначала с явной
неохотой, а потом привычно увлекшись, он рассказал опальному сыну историю и
переворота в Смоленске, и своего собственного княжеского унижения.
- Но Хальвард повинился передо мною! - спохватившись, горячо закончил он. - И я,
я руководил Советом Князей. Это - великая честь... сын.
Он слегка запнулся на этом слове, а потому и замолчал. Урмень запил еду квасом,
сказал вздохнув:
- Оскорбление смывается только кровью, отец. Мне горько напоминать тебе об этом,
но это - так
- Я запрещаю тебе даже думать о... Урмень невесело усмехнулся:
- Прости, отец, но ты - слабый князь. Не знаю, каков будет твой наследник, но ты
родил сильного первенца, и он сейчас клянется тебе, что смоет твой позор кровью.
И Хальвард умрет первым.
Воислав вскочил, тщетно пытаясь изобразить гнев на трясущемся от страха лице.
- Повелеваю тебе, Урмень, без промедления покинуть мои покои и убраться в свои
леса!
- Я -изгой, князь, а потому исполняю лишь те повеления, которые хочу исполнить.
А я хочу смыть позор с моего отца.
- Какой позор, какой?... - в отчаянии замахал руками Воислав. - Русы пришли на
нашу землю, русы! Конунг Олег считает меня своим союзником, и я сделаю все,
чтобы избежать его гнева.
- А я буду мстить, отец. Мстить захватчикам нашей земли, и ты правильно сделал,
что напомнил мне о них. Я буду мстить всем грабителям, всем обидчикам славян,
будь то русы, варяги или кто еще. Всем, кроме своего побратима.
Князь Воислав как-то вдруг съежился, опустив плечи и уронив голову на грудь. Он
знал непреклонность своего первенца и с ужасом думал о том, какие беды принесет
всем кривичам его неуемная ярость.
- Я еду навестить матушку. - Урмень встал. - Передать ей поклон от тебя?
Воислав молчал.
- Молчишь? - Урмень грустно улыбнулся. - А ведь ты и сейчас все еще любишь ее,
иначе сделал бы меня холопом, а не княжичем-изгоем. Она по-прежнему прекраснее
всех на свете.
Низко поклонился князю, так и не нашедшему в себе сил посмотреть на сына в
последний раз, и вышел.
Через день по выезде из Смоленска в ранних осенних сумерках он достиг уединенной
усадьбы. Здесь его встретили мать, немногочисленная челядь да совсем уж малая
охрана.
- Где Одинец, матушка? - спросил Урмень, едва переступив порог. - Он исполнил
мое повеление?
- Одинец уехал. - Мать улыбнулась. - А повеление - в моих покоях. Хочешь
пригласить ее к застолью?
- По ее вине погиб отважный витязь, но целилась она в любовь моего побратима.
- Ее заставил это сделать Хальвард, мой сын. Она сама все мне рассказала со
слезами и раскаянием.
- И ты веришь ей, матушка?
- Верю, мой сын. И хочу, чтобы ты пригласил ее к семейному столу. Мое сердце
говорит мне, что ты нашел то, о чем и не помышлял.
Урмень молча всмотрелся в ее улыбающееся лицо, молча, не сняв оружия, прошел на
женскую половину. Шел, звеня железом, и служанки разбегались перед ним. Но
Инегельда осталась там, где стояла, склонившись в низком поклоне. Он долго
смотрел на стройную девушку в светлом платье, на золотые, рассыпанные по плечам
волосы.
- Подними лицо.
Инегельда тотчас же послушалась. Глядела на него огромными синими глазами, не
моргая. Она знала, что ей не миновать этой встречи, заранее подготовила к ней
матушку Урменя слезами и бурным раскаянием, но такого могучего темно-карего
витязя увидеть не ожидала. Тогда, при спасении от верной гибели, она уже
обратила на него внимание, но, отдохнув, окрепнув и узнав, кто он такой, ощутила
сейчас незнакомое ей доселе томительное волнение, от которого вдруг замерло
сердце. А потом кольнуло, два раза, и она перевела этот двойной укол на
известный девичий язык: "Это ОН".
- Матушка просит тебя разделить с нами семейную трапезу, - сказал он и тут же
вышел, чувствуя, что через мгновение ему будет еще труднее это сделать.
За столом говорила только мать, уловив, что молодые люди склонны промолчать все
застолье. Ине-гельда вообще не поднимала глаз, Урмень урывками поглядывал на
нее, но разговор поддерживать не спешил. А спросил вдруг-.
- Кто ты?
- Я... - Девушка отложила нож, коротко глянула через стол. - Я не признавалась
никому, потому что опозорила род свой. - По пушистым щекам медленно сползли две
слезинки. - Я - Инегельда, дочь воеводы Орогоста. Ты - первый, княжич Урмень,
перед кем я открыла свою тайну.
- Как дочь Орогоста попала в Старую Русу?
- Я ехала к родичам, когда меня захватили люди Хальварда и через Смоленск
переправили в Старую Русу. Хальвард требовал, чтобы я... - Она запнулась. -
...отравила Неждану. Я рыдала и отказывалась, пока он не отправил меня к палачу.
Нет, меня не пытали. Меня заставили смотреть, как пытают других. И... и я не
выдержала, княжич, Хальвард нашел верное средство. Измученная тем, что видела и
слышала, я дала обещание Хальварду исполнить его волю, и он сделал так, чтобы я
под видом рабыни попала в дом Нежданы. Я приготовила отравленное зелье, но не
смогла протянуть его Неждане. Просто поставила и сбежала куда глаза глядят. И
меня, на счастье, нашел Одинец.
- От твоего яда погиб безвинный.
Застонав, Инегельда закрыла глаза. Из-под длинных ресниц неудержимо катились
слезы.
- Сделанного не воротишь, сын мой, - вздохнула мать. - Девочка собственными
страданиями искупила свой тяжкий грех.
- Общий враг для меня важнее общего друга. - Урмень встал из-за стола, низко
склонился перед матерью. - Благодарю тебя, светлая матушка моя. Дозволь
заночевать на ближнем сеновале.
Последние слова он произнес, посмотрев на Ине-гельду, и вышел. Женщины остались
одни, и мать открыто любовалась вдруг ярко заалевшей девушкой. И тихо сказала:
- Я благословляю тебя, дочь моя.
Ночью Инегельда пришла к Урменю. И он знал, что она придет, и она знала, что
придет, и, вероятно, поэтому они в молчаливом яростном безумии буйно не спали до
рассвета.
- Я поклялся мстить русам, и прежде всего - Хальварду. Теперь - особенно.
- Я пойду с тобой, мой княжич. Я владею мечом и конем и не буду тебе обузой, что
бы с нами ни случилось. Поверь, мы уже не можем расстаться.
Вероятно, впервые в жизни Инегельда говорила с такой опустошительной
искренностью, потому что никаких иных мыслей и впрямь не было в ее голове, что
так уютно лежала сейчас на плече Урменя. Он так ее и понял и крепко прижал к
себе.
- Мы будем скрываться в лесах у бродов и переправ. И налетать, как буря, по
моему кличу. Знаешь, как я умею кричать?
- Верю, но твой крик, мой княжич, очень скоро будут знать все. Ты лучше свисти.
- Как?
- Вот так!
И Инегельда, вскочив, свистнула столь звонко и оглушительно, что в усадьбе враз
залаяли все собаки, вскочила челядь и в своих покоях проснулась матушка. И
торжественно перекрестилась:
- Благодарю тебя, Господи. Теперь я приму смерть без страха за сына моего.
"Годхард - не Хальвард, воевода..."
Если бы Хальвард услышал эти слова! Если бы слышал - кто знает! - может быть, он
тогда бы не забился в последнем усилии, не выскочил бы в последних судорогах из
невода, попав вместо чистой воды на прибрежный песок. Если бы...
Годхард был прекрасным исполнителем чужих мыслей. Преданным, старательным,
ловким, расчетливым, осторожным. А Хальвард сам рождал мысли, сам продумывал их,
подбирал исполнителей и - терзался новыми мыслями. Последнее время, правда,
мысли все чаще стали заменяться мечтаниями, которые в конце концов вырвались изпод
его воли, в какой-то степени подчинили -его себе, и Хальвард полетел в
пропасть, лишившись всего, кроме собственной усадьбы, ставшей местом его
заточения.
Однако еще раньше, там и тогда, когда прогремел гнев конунга, он отдал повеление
сыну, утратившему имя, немедленно прибыть в Старую Русу и сказал Год-харду, кого
следует послать в Киев. Однако к тому времени никакого Безымянного в Киеве уже
не было: он плыл в печальном караване, доставлявшем на родину тело брата конунга
рогов. Плыл, ясно представляя, какие муки ожидают его в конце пути, а потому в
сумерках, еще более плотных от зарядившего дождя, бесшумно скользнул в воду и
исчез без следа. Хальвард предполагал такой исход, а потому судьба сына на этом
отрезке событий его беспокоила мало. Куда меньше, чем вопрос, заговорит ли под
пытками Ахард. От его откровений зависело очень многое, и поэтому Хальвард
всячески тянул, передавая Годхар-ду свои многочисленные сети, разбросанные не
только по земле русов. Он разыгрывал молчаливое отчаяние, головную боль, провалы
памяти, выдавая своих лазутчиков и соглядатаев чуть ли не поштучно. И ждал,
ждал.
- Ахард не выдержал пыток, - наконец-то сказал Годхард. - Он молчал все время.
Палач думал, что он откусил себе язык.
На лице Хальварда ничего нельзя было прочитать - он превосходно владел собой. Но
Годхард за время былой дружбы научился читать в его душе. И усмехнулся:
- Теперь тебе легче будет вспоминать имена.
- Легче, - согласился Хальвард. - Ахард знал многое, и конунг мог неверно
истолковать его пыточные крики.
Он начал говорить пространнее, а главное, откровеннее. Теперь он думал о сыне,
но твердо был убежден, что Безымянный сумеет уйти, затеряться, выскользнуть и
сообразить, что в Старой Русе ему появляться нельзя. И поэтому так и не отдал
Годхарду своего человека, который давно поставлял из Новгорода заморские яства и
вина не только к его столу, но и к столу Рюрика, хотя старый варяг в еде всегда
довольствовался малым. А для Хальварда еда вдруг стала удовольствием. И из
Господина Великого Новгорода зачастил поставщик, и вскоре Хальвард узнал и о
полубезумной мечте Рюрика во что бы то ни стало вернуть княжича Игоря, и о
странной отлучке посадника Вояты, и о заметном усилении новгородских разъездов.
И начал отпускать славянскую бороду, столь несвойственную русам.
Об этой бороде Ольрих сказал Годхарду: вовремя донесли. Но Годхард не был
Хальвардом, не задал себе вопроса, с чего это вдруг знатный рус перестал
бриться, а просто отмахнулся:
- От безделья, Ольрих. Я крепко держу в руках все концы.
Не удержал.
А Хальвард безотчетно чего-то ждал. Он верил в предчувствие, а потому, хорошо
изучив действия довольно ленивой стражи, поздней ночью непременно отпирал дверь,
ведущую в сад, а перед рассветом запирал ее вновь. И перестал спать по ночам,
отсыпаясь днем. Сидел в темном углу, не вздувая огня, и напряженно вслушивался
во все скрипы и шорохи.
И расслышал однажды легкие шаги. Тот, кто шел сейчас к нему, хорошо знал не
только дом, но и каждую половицу в этом доме. Бесшумно открылась дверь - ровно
настолько, чтобы проскользнуть, - и отец с сыном крепко обнялись.
- Я знал, что ты уйдешь от всех глаз и от всех ушей. Но как ты догадался, что в
усадьбу нужно проникать тайно?
- Я случайно повстречался с Вернхиром. До него уже дошли слухи о твоей опале.
- Ты признался ему...
- Что я - Безымянный. В этом пришлось признаться.
- И ты знаешь, где стоят варяги Вернхира?
- И знаю дорогу туда. Но зачем нам варяги, отец? Уедем...
- Куда? - почти беззвучно перебил Хальвард. - Нам некуда идти. Никто, кроме,
может быть, рогов, не даст нам убежища, но ведь Рогхард пошлет тебя к палачу. Но
я знаю, какие сны снятся Рюрику.
- Прости, отец, я не понимаю.
- Мы вернем Рюрику его варягов. За это он не просто укроет нас, он засыплет нас
милостями. Мы ударим Олегу в спину, поднимем славянские племена, и ты,
Безымянный, сын мой, станешь конунгом русов. Станешь! Наш род не ниже Олегова
рода...
Через неделю Хальвард исчез из охраняемой усадьбы. Не на шутку перепуганный этим
Годхард перекрыл все мыслимые пешие и водные пути, разослал лазутчиков и
следопытов, но не нашел и следа опального боярина.
Отец и сын шли неспешно, чередуя переходы короткими привалами. Уже зачастили
дожди, опадала листва, но огня они не разводили, заранее подыскивая сухие места
для ночевок. Безымянный сын вел уверенно, сообразуясь с собственными приметами,
обходя топи, а порою и сооружая для отца переходы через небольшие речки из
подручного бурелома и всячески избегая бродов, так как сушиться было негде.
- Одного брода не миновать, отец. Будет по грудь, но тот берег - песчаный и не
мог промокнуть глубоко.
Перебрели удачно. Хальвард снял сапоги, вылил воду, присел отдыхая. Сын
разгребал промокший от дождей песок, чтобы добраться до сухого слоя, на котором
можно было бы и полежать в ожидании, когда проветрится мокрая одежда. В этот
день дождя не было, сквозь рваные облака проглядывало низкое солнце. Порядком
уставший Хальвард блаженно щурился на него, когда раздался буйный, оглушительный
посвист. Отец и сын не успели толком ничего сообразить, как оказались в кольце
молодых людей, отрезанными от котомок, спрятанного в одежде оружия и ловко
отделенными друг от друга.
- Кто такие? - спросил Урмень. - Откуда идете, куда и зачем?
- Мы - торговые люди. - Хальвард старался говорить уверенно и степенно. - Идем
из Новгорода в Смоленск... - Он спохватился. - Да вот заплутались немного. Может,
вы, люди добрые, дорогу подскажете?
- Чем торгуете, торговые люди?
- Мы - купцы маленькие, на хозяина работаем. Послал о сделке договориться.
- Двоих? Без проводников? Пешком?
- Я же говорю, заплутались мы...
Хальвард и сам заплутался, поскольку из группы вышел тонкий стройный подросток и
сейчас в упор разглядывал его. "Я их знаю, - вдруг почему-то со страхом подумал
Хальвард. - Где-то видел. Где? Надо говорить, говорить, славяне доверчивы..."
- Здравствуй, боярин Хальвард, -. девичьим голосом сказал подросток, но в голосе
этом звучало злое торжество.
"Инегельда! - с опозданием сообразил Хальвард. - А это - Урмень. Но почему
вместе? Почему здесь, в глуши?..."
- Молодец, - улыбнулся Урмень. - Я и глазам поверить не мог.
- На доброго ловца и зверь бежит, - усмехнулся Одинец.
- Я рад, что ты исполнил мое повеление, княжич Урмень, - вдруг привычным
властным тоном произнес Хальвард. - Я не ошибся, поручив тебе найти убийцу
Берсира. Я тайно иду к конунгу Олегу...
- Пришел уже, - с улыбкой промолвил Одинец, и все рассмеялись.
- Ты оскорбил моего отца князя Воислава, и я поклялся ему, что расквитаюсь с
тобой, - сурово ответил Урмень. - Только в отличие от тебя я не убиваю
безоружных. Меч боярину!
'- Мой отец немолод, изранен в боях и устал! - гневно крикнул Безымянный. - Ты
будешь биться со мной, лесной разбойник, если не хочешь, чтобы над тобою
смеялись женщины!
- Я - женщина, мой княжич, - холодно улыбнулась Инегельда. - Ты покончишь с
сыном, а я - с отцом, и мы одновременно исполним свои клятвы.
Хальвард и вправду очень уморился шагать целыми днями без дорог, считанные часы
забываться в тяжелом сне и есть всухомятку. Он вяло отмахивался мечом, Инегельда
быстро загнала его на обрыв ниже брода и удачным выпадом сбросила в воду, откуда
Хальвард уже не вынырнул. Сын защищался яростно и умело, но и у него недостало
сил долго сдерживать медвежий натиск Урменя. Почувствовав, что дыхание сорвано,
а меч с каждым замахом делается все тяжелее, он открылся сам. И Урмень, оценив
его мужество, ударил в сердце. Ватага бурно ликовала, а княжич, обняв жену,
вздохнул:
- Я исполнил клятву, а радости во мне нет.
- Мне кажется, они искали смерти, мой княжич. - Инегельда тоже вздохнула. - Мы
просто помогли им найти ее.
Конный разъезд новгородской стражи перехватил Ра-тимила на дороге. Он шел к
Новгороду открыто, не таясь и не озираясь по сторонам. Шел уверенно, будто по
своей земле, но стражники все же окликнули его, поскольку неизвестный им человек
был вооружен.
- Эй, варяг! Стой!...
Ратимил остановился, равнодушно глядя на скачущих к нему всадников.
- Кто таков?
- Дружинник князя Господина Великого Новгорода Рюрика.
- Куда идешь?
- В Городище.
- Откуда?
- Издалека.
- Зачем?
- Иду доложить своему конунгу, а вашему князю Рюрику, что исполнил его
повеление.
- Какое повеление?
Ратимил снял с плеча суму, открыл ее, сунул под нос старшему. Тому, кто задавал
вопросы. Старший заглянул, сразу отпрянул. Поморщился:
- Вонища.
Голова Клеста была просолена, подкопчена и проветрена, но дух от нее шел весьма
тяжелый.
- Это - Клест. Он предал моего конунга. Новгородцы тихо совещались. Они получили
приказ задерживать варягов Рюрика, идущих из города. Но этот шел в город, тащил
вонючую голову, и препятствовать ему смысла вроде бы не имелось.
- Ну, ступай. Обрадуй князя Рюрика.
Ратимил равнодушно повесил суму на плечо, неторопливо зашагал по грязной дороге.
- Копченую голову несет... - Старший брезгливо передернул плечами.
- А по виду - чистый славянин, - заметил второй стражник.
- Славяне - они тоже разные. Может, этот убил кого и у варягов спрятался. Там
сброду хватает. Вот если он оглянется...
Но Ратимил не оглянулся. Оглядывается тот, кто опасается, а коли опасается, так
чего, собственно? Вот пусть палач и расспросит... И он продолжал идти тем же
спокойным размеренным шагом.
Остановила его стра
...Закладка в соц.сетях
