Жанр: История
Юлий цезарь
...лудившись) следовал не той дорогой и только на рассвете догнал высланные вперед
когорты у реки Рубикон.
Эта небольшая и до той поры ничем не примечательная речка считалась, однако,
границей между Цизальпинской Галлией и собственно Италией. Переход этой границы с
войсками означал фактически начало гражданской войны. Поэтому все историки
единодушно отмечают колебания Цезаря. Так, Плутарх говорит, что Цезарь понимал,
началом каких бедствий будет переход и как оценит этот шаг потомство. Светоний
уверяет, что Цезарь, обратившись к своим спутникам, сказал: "Еще не поздно вернуться,
но стоит перейти этот мостик, и все будет решать оружие". Наконец, Аппиан
приписывает Цезарю такие слова: "Если я воздержусь от перехода, друзья мои, это будет
началом бедствий для меня, если же перейду - для всех людей"{373}.
Тем не менее, произнеся якобы историческую фразу "Жребий брошен". Цезарь все-таки
перешел со своим штабом через Рубикон. Плутарх даже сообщает такую деталь:
знаменитая фраза была сказана по-гречески{374}. Кстати, если только она вообще была
сказана, то это вполне правдоподобно, поскольку фраза не что иное, как цитата из
Менандра, которого знал и даже любил Цезарь. Кроме того, Плутарх и Светоний
упоминают о всяких чудесных знамениях, сопутствующих переходу и как будто
оправдывающих этот роковой шаг{375}.
Итак, гражданская война началась. Кто же, однако, ее начал, кто был ее инициатором:
Помпей с сенатом или Цезарь? Дать однозначный ответ на такой вопрос, причем ответ не
формальный, но по существу, отнюдь не просто. Пожалуй, стоит вспомнить уже
приводившиеся слова Цицерона, что войны хотела и та и другая сторона{376}, причем к
этому справедливому высказыванию можно сделать следующее дополнение: не только
хотела, но и начала войну, как это часто бывает, тоже и та и другая сторона. И хотя до сих
пор речь шла то о Помпее, то о Цезаре, то о Катоне, на самом же деле вовсе уже не люди
управляли событиями, [211] а, наоборот, бурно нараставшие события управляли и
распоряжались людьми.
Тем не менее есть, пожалуй, основание говорить о некотором различии позиций Помпея
и Цезаря накануне гражданской войны. Обычно считают и из предшествующего
изложения следует, что Помпей с 52 г., со своего третьего консульства, уже сознательно
шел на определенное охлаждение, быть может, даже на разрыв отношений с Цезарем. Об
этом свидетельствовали законы Помпея, принятые во время консульства, хотя
сопровождавшие их оговорки как будто исключали стремление к прямой и открытой
конфронтации. И действительно, на этой начальной стадии конфликта, стадии, еще не
выходящей за пределы, по выражению Плутарха, "речей и законопроектов"{377}, т. е. за
пределы обычной политической борьбы, Помпей предпочитал обходные пути и
закулисные действия, часто прикрываясь, как щитом, авторитетом сената. Все его акции
носили и не очень последовательный и вместе с тем не очень решительный характер.
Впервые реальная перспектива вооруженной борьбы четко вырисовалась перед Помпеем,
видимо, тогда, когда после его выздоровления от болезни чуть ли не вея Италия изъявила
ему свою любовь и преданность, когда офицеры, приведшие легионы от Цезаря из
Галлии, дезинформировали его о взаимоотношениях между Цезарем и войском, когда он
был уверен, что, только стоит ему "топнуть ногой", и в его распоряжении окажется
вполне готовая к боям и победам армия. Тот же Плутарх считает, что все эти
обстоятельства вскружили Помпею голову, и он, забыв свою обычную осторожность,
действовал неосмотрительно, легкомысленно и излишне самоуверенно{378}.
Плутарх, по всей вероятности, прав. Но прав лишь до известной степени. Едва ли можно
объяснять позицию Помпея только одной причиной, т. е. "головокружением от успехов".
В таком объяснении дает о себе знать неписаное правило: если победителей, как
известно, не судят, то побежденных судят всегда и по большей части несправедливо. На
все поступки и действия Помпея неизбежно ложится ретроспективный отсвет его
конечного поражения. Бесспорно лишь то, что с момента возникновения [212] реальной
угрозы гражданской войны Помпей начинает действовать иначе - гораздо решительнее и
более открыто. Вместо того чтобы прибегать к авторитету сената, он сам теперь
оказывает на него давление: он смыкается с наиболее ярыми врагами Цезаря, проявляет
неуступчивость при переговорах и, наконец, довольно прямо высказывается о
неизбежности войны. Создается впечатление, что военные действия против Цезаря он на
этом позднем этапе конфликта даже предпочитает политической борьбе.
Вполне возможно, что это не только впечатление. Помимо "головокружения" и
самоуверенности речь должна идти, несомненно, о более глубоких внутренних причинах,
толкавших Помпея к войне. Дело в том, что в какой-то определенный момент Помпей, повидимому,
совершенно ясно и бесповоротно понял, что в борьбе, которая ведется или
будет вестись политическими средствами, его поражение неизбежно и ему никогда не
одолеть своего соперника, но если встанет вопрос о борьбе вооруженной, то это в корне
изменит ситуацию, здесь он в своей стихии, и потому итог подобного соревнования
может оказаться совсем иным. Таким образом, для Помпея шансы на победу, на успех
были связаны именно с войной, и, пожалуй, только с войной, тем более что в этом плане
он на самом деле несколько переоценивал свои силы и возможности.
Однако позиция Помпея в целом не выглядела столь безрассудной, как изображал
Плутарх. Наоборот, у некоторых авторов мы встречаем любопытные намеки, которые
дают возможность составить иное представление о ходе дел. Например, Аппиан
рассказывает, что вовсе не Помпей был дезинформирован теми офицерами, которые
привели легионы от Цезаря, но что он сам подкупил этих офицеров для того, чтобы они
своими рассказами оказали определенное влияние на широкое общественное
мнение{379}. Мы знаем, кстати, что именно этот козырь Помпей использовал в своем
выступлении на одном из последних заседаний сената перед началом войны.
Что касается Цезаря, то его положение было иным. Судя по всему, он не только не боялся
превратностей политической борьбы, но, наоборот, стремился к ней, ибо был уверен, что
на этом поприще всегда возьмет верх и над сенатской олигархией и над самим Помпеем.
[213]
Поэтому он был заинтересован в использовании всех возможностей мирного решения
конфликта{380}. Конечно, речь не идет о каком-то его врожденном миролюбии, о том,
что он начисто исключал военный вариант или чрезмерно его опасался, но просто Цезаря
в данном случае устраивал и мирный путь, т. е. заочный консулат, затем возвращение в
Рим, пусть даже при условии отказа от командования и роспуска легионов. Кстати,
существовало еще одно и отнюдь не маловажное соображение. Выступать в роли
откровенного зачинщика войны Цезарю было гораздо сложнее: Помпею меч вручили
сенат и консулы, следовательно, те, кто олицетворял в своем лице государство; Цезарь же
как-никак восставал против "законных властей". Этими соображениями и определялась
его позиция: не столь уже активное стремление к войне, готовность к переговорам (даже
после Рубикона!){381}, довольно далеко идущие уступки, колебания вплоть до самого
последнего момента. Только когда все обращения к сенату были отвергнуты или
оставлены без ответа, когда было объявлено чрезвычайное положение и начался спешный
набор войск по Италии, когда, наконец, народным трибунам пришлось бежать из Рима, -
только тогда Цезарь, убедившись в "непробиваемости" своих врагов для акций подобного
рода, перешел к иному образу действий - повел свои войска на Рим.
Две различные позиции, следовательно, и две линии поведения. Это вполне естественно;
парадоксально лишь то, что поведение каждого из соперников на последней стадии
конфликта отнюдь не вытекает, но скорее даже противоречит занимаемой ими позиции.
Так, Цезарь, хотя он и не стремился к войне, тем не менее, как только он перестал
колебаться и начал действовать, действует, как всегда, решительно и быстро. Помпей же,
наоборот, желая войны, рассчитывая на нее, на сей раз, как никогда, растерян, выступает
вяло, неуверенно, как бы даже и не всерьез. Об этом вполне единодушно свидетельствуют
все древние авторы. [214]
Гражданская война
Гражданская война, ее ход и основные этапы освещены в источниках значительно полнее
и разностороннее, чем военные действия в Галлии. Конечно, речь идет, как правило, о
более поздних авторах и свидетельствах: современны событиям лишь "Записки о
гражданской войне" самого Цезаря да корреспонденция Цицерона. Впрочем, от
последней мы и не вправе ждать систематического или хотя бы последовательного
изложения событий. Что же касается "Записок", то хотя они и представляют подробное
изложение хода военных действий за первые два года, но зато отличаются крайним
субъективизмом в оценке обстановки. Цезарю теперь в гораздо большей степени, чем во
время галльских походов, требовалось убедить своих сограждан, своих современников в
том, что почин в междоусобной войне принадлежал не ему, что война была ему навязана,
что он всегда был готов к переговорам и уступкам и не исключал возможности мирного
варианта даже после того, как военные действия фактически начались. Эта тенденция
самореабилитации особенно ощутима в первых главах книги, приводя, как мы уже могли в
том убедиться{382}, к отдельным, мягко говоря, неточностям.
Как же, однако, развивались события на раннем этапе войны, после перехода через
Рубикон? Аримин был захвачен в ту же ночь, на рассвете. Цезарь не встретил здесь
никакого сопротивления. В Аримине его ожидали бежавшие к нему народные трибуны.
Возможно, что с их участием он провел новую военную сходку. Не менее вероятно и то,
что надобность в ней уже стлала. [215]
Известие о взятии Аримина достигло Рима 16 января, а буквально на следующий день
распространились слухи о занятии войсками Цезаря также Пизавра, Анконы, Арретиума.
В городе началась паника. Было спешно созвано заседание сената, Помпея потребовали к
ответу. Где его войско? Один из сенаторов упрекал его в обмане, другой злорадно
советовал "топнуть ногой". Становилось ясно, что Помпей в данный момент не
располагал достаточными военными силами. Возникло даже предложение направить
делегацию к Цезарю, кстати говоря поддержанное Цицероном. Однако предложение не
прошло, и после ожесточенных дебатов по инициативе Катона было принято решение
вручить верховное командование Помпею на том основании, что "виновник этих великих
бед должен сам положить им конец"{383}.
Но Помпей реагировал на это решение несколько странным образом. Неожиданно для
всех он заявил, что пришел к выводу о необходимости покинуть Рим, призвал магистратов
и сенаторов последовать его примеру, добавив, что тех, кто не откликнется на этот
призыв, он будет считать врагами отечества и приверженцами Цезаря. Кстати, такой
неуклюжий политический ход дал возможность Цезарю сразу же провозгласить, что всех
тех, кто воздержится и ни к кому не примкнет, он, наоборот, будет считать своими
друзьями{384}.
Помпей покинул Рим 17 января, консулы и значительная часть сенаторов - на
следующий день. Отъезд, вернее, бегство было столь поспешным, что не успели
совершить полагающихся по случаю войны жертвоприношений, не успели вывезти
государственную казну. Даже из собственного имущества хватали лишь то, что
попадалось под руку. Бежали в суматохе, потеряв голову, и те, кому ничто не угрожало, и
те, кто всегда поддерживал Цезаря. Город, по выражению Плутарха, "казался подобным
судну с отчаявшимися кормчими, носящемуся по волнам и брошенному на произвол
слепого случая"{385}.
Цезарь тем временем еще оставался в Аримине. Сюда к нему прибыли претор Росций и
Луций Юлий Цезарь-младший, помпеянец. Они передали некоторые пожелания Помпея,
правда сформулированные довольно невнятно. Цезарь почел своим долгом направить
[216] ответ, в котором снова подчеркнул полную готовность распустить войско
одновременно с Помпеем, а после этого принять участие в выборах, не нарушая обычного
порядка. Он выдвигал также предложение о личной встрече, придавая ей решающее
значение.
Посредники вернулись к Помпею и консулам 23 января, застав их уже в Капуе (или
Теануме). Однако и на сей раз предложения Цезаря не нашли благоприятного приема:
после их обсуждения были выдвинуты условия, заведомо для Цезаря неприемлемые.
Очевидно, большую роль сыграло то обстоятельство, что за день до появления в Капуе
посредников туда прибыл Лабиен, авторитетно сообщивший о слабости и ненадежности
цезарева войска, чем и воодушевил Помпея.
Тит Атий Лабиен, герой галльской войны, один из самых знаменитых легатов Цезаря,
был, насколько нам известно, единственным видным офицером, изменившим своему
верховному командующему. Причина этой измены не совсем ясна. Цезарь ему очень
доверял, по окончании военных действий оставил его наместником Ближней Галлии и
долгое время не хотел придавать значения ходившим слухам о его связях с враждебным
лагерем. Высказывалось предположение о якобы ущемленном честолюбии Лабиена, но,
пожалуй, более правдоподобна мысль о том, что Лабиен мог быть давнишним
сторонником Помпея: ведь оба они родились в Пицене, а Помпей всегда пользовался там
большим влиянием{386}.
Цезарь между тем не терял времени. Так как условия, выдвинутые Помпеем и консулами,
сводившиеся опять-таки к тому, что он. Цезарь, должен вернуться в Галлию и распустить
войска раньше, чем сделает то же самое Помпей, его абсолютно не устраивали, то он
направил Куриона с тремя когортами в Игувий, а сам с остальными когортами 13-го
легиона двинулся к Ауксиму. Ни в том, ни в другом городе войска Цезаря не встретили
сопротивления, а претор Терм, командовавший гарнизоном Игувия, и Аттий Вар,
занимавший тремя когортами Ауксим, вынуждены были бежать. Вар пытался вывести из
города часть гарнизона, но был настигнут отрядом Цезаря. Дело, однако, до серьезного
сражения не дошло: солдаты Вара разбежались, бросив своего командира на произвол
судьбы{387}. [217]
Выступив из Ауксима... Цезарь быстро прошел через всю Пиценскую область. Здесь он
тоже почти не встретил сопротивления, несмотря на то что помпеянцев среди местной
знати было немало. Даже из города Цингула, основанного Лабиеном и отстроенного на
его средства, к Цезарю прибыла делегация, изъявившая готовность выполнить все его
пожелания. Тем временем подоспел 12-й легион, вызванный из Трансальпийской Галлии,
и Цезарь, располагая теперь двумя легионами, легко овладел Аскулом Пиценским -
главным городом области.
Для Помпея и его сторонников наступил, казалось, тот решающий час, правильно
используя который можно было еще сделать вовсе не безнадежную попытку отстоять
Италию. Дело в том, что военные силы помпеянцев сосредоточились к этому времени в
двух местах: в Кампании и Апулии, т. е. на юге, под командованием самого Помпея, и в
средней Италии, в Корфинии, где их собрал старый противник Цезаря, только что
назначенный его преемником по управлению Галлией, - Домиций Агенобарб. Все
зависело теперь от объединения этих сил, что прекрасно понимал Помпеи и на чем он
решительно настаивал{388}.
Однако такого объединения не произошло, и причина этого рокового просчета не совсем
ясна. Домиций Агенобарб действительно намеревался выступить на соединение с
Помпеем, но затем почему-то передумал, остался в Корфинии, стал готовиться к обороне
и даже обратился к Помпею, требуя от него помощи и подкреплений. Возможно, что
Цезарь появился со своим войском гораздо быстрее, чем ожидал его противник, и таким
образом стремление Домиция к активным действиям было сразу же парализовано. Во
всяком случае Цезарь беспрепятственно расположился лагерем под Корфинием и
приступил к правильной осаде города.
Казалось, осада грозила затянуться. Но помог неожиданный и вместе с тем весьма
характерный случай. Цезарь получил известие, что жители Сульмона, города,
расположенного в семи милях от Корфиния, сочувствуют ему. Тогда в Сульмон был
направлен Марк Антоний с пятью когортами, и жители города, открыв ворота, вышли с
приветствиями навстречу цезаревым войскам. Вскоре после этого (около 19 февраля)
[218] пал и Корфиний, где под командованием Домиция находилось 30 когорт, причем
солдаты и жители города сами захватили Домиция при попытке к бегству к выдали его
Цезарю. Таким образом, осада Корфиния продолжалась всего семь дней{389}.
Важно отметить, что после взятия Корфиния, пожалуй, впервые в ходе гражданской
войны чрезвычайно наглядно, демонстративно и в довольно широком масштабе Цезарем
была осуществлена его "политика милосердия", его лозунг dementia. Он распорядился
вызвать к себе всю верхушку города - сенаторов, всадников, военных трибунов, всего 50
человек, в том числе Домиция Агенобарба, консула Лентула Спинтера, квестора
Квинтилия Вара и др., и, попеняв на проявленную ими неблагодарность, отпустил всех
невредимыми. И хотя почти все помилованные оказались затем в лагере Помпея и
продолжали борьбу, тем не менее слух о таких действиях Цезаря распространился по всей
Италии.
Помпей, узнав о падении Корфиния, направился в Канусий, а оттуда в Брундизий, где
должны были собраться войска нового набора. Он, очевидно, уже принял решение о
переправе на Балканский полуостров и спешил выполнить необходимые приготовления.
Во всяком случае, когда Цезарь, выступив из Корфиния 21 февраля, попытался установить
связь с консулом Лентулом и отвлечь его от Помпея, оказалось, что оба консула и часть
войска уже переправлены Помпеем в Диррахий. Справедливость требует отметить, что
Цезарь сделал еще две попытки добиться личной встречи и переговоров с Помпеем, но
тот, ничего не ответив в первом случае, после вторичного демарша Цезаря заявил, что
поскольку консулы отсутствуют, то нет возможности вести переговоры.
Цезарь подошел к Брундизию 9 марта со своим войском, к этому времени выросшим уже
до шести легионов. Он начал осадные работы, кроме того, хотел затруднить Помпею
пользование гаванью; однако это ему не удалось, и Помпей с оставшейся частью войска
17 марта погрузился на вернувшиеся из Диррахия суда и тоже переправился на
Балканский полуостров. Почти весь наличный флот оказался в его распоряжении. Так как
по этой причине Цезарь не смог тотчас же преследовать своего противника, то ему
пришлось [219] ограничиться укреплением приморских городов, где он и разместил
новые гарнизоны.
Итак, Цезарь за шестьдесят дней стал господином всей Италии, причем, как с
удовольствием отмечает Плутарх, "без всякого кровопролития"{390}. Поведение Помпея,
наоборот, вызвало крайнее недовольство современников. И хотя тот же Плутарх говорит,
что отплытие Помпея некоторые считали весьма удачно выполненной военной
хитростью, вместе с тем он подчеркивает, что сам Цезарь выражал удивление, почему
Помпей, владея хорошо укрепленным городом, ожидая подхода войск из Испании и,
наконец, господствуя на море, тем не менее оставил Италию{391}.
Особенно горькое разочарование переживали сторонники Помпея. Корреспонденция
Цицерона дает яркое представление о подобных чувствах и настроениях. Цицерон
вернулся из своей провинции 4 января 49 г., т. е. накануне перехода Цезаря через Рубикон,
и с первых же дней вспыхнувшей войны его тревожило и смущало поведение Помпея.
Сначала он еще довольно осторожно высказывался по поводу того, что Помпей "слишком
поздно начал бояться Цезаря", затем он явно неодобрительно и даже насмешливо
сравнивал его с Фемистоклом, а в конце января прямо говорил о неспособности Помпея
как военачальника{392}.
Чем дальше, тем резче и решительнее становятся критические отзывы Цицерона, растет
его разочарование. "Наш Помпей ничего не сделал разумно, ничего храбро, наконец,
ничего, что не противоречило бы моим советам и моему авторитету", - пишет он во
второй половине февраля, а еще через несколько дней: "У меня есть от кого бежать, но
мне не за кем следовать", причем в этом же письме говорится о намерении Помпея
покинуть Италию как о предательстве "нашего дела"{393}.
И наконец, в письме к Аттику от 24 февраля дана как бы итоговая оценка всех действий
Помпея: "Он вскормил Цезаря, он же вдруг качал его бояться, ни одного условия мира не
одобрил, для войны ничего не подготовил, Рим оставил, Пиценскую область потерял по
своей вине, в Апулию забился, наконец, стал собираться в Грецию, не обратившись к нам,
оставив нас непричастными к столь важному и столь необычному решению"{394}. [220]
Вместе с тем Цицерон до самого последнего момента все же рассчитывал на какую-то
возможность переговоров и даже примирения соперников. И только когда Помпей
окончательно предал "наше дело" и отправился в Диррахий, он понял полную
бесперспективность своего посредничества. Но теперь ему надо было решать вопрос о
себе, о своей позиции, о том, к кому он примкнет, тем более что Цезарь в данный момент
считал совсем не лишним заручиться его содействием.
После Брундизия Цезарь направился в Рим. Здесь его ожидали с трепетом. Это относится
в первую очередь к сенату, вернее, к тем представителям сенатского "болота", которые и
не хотели уезжать, и боялись оставаться. По дороге в Рим Цезарь сначала в письме, а
затем при личной встрече убеждал Цицерона вернуться и принять участие в заседании
сената, назначенном на 1 апреля. Цицерон отклонил это предложение, чем, конечно,
вызвал недовольство своего могущественного собеседника{395}.
Намеченное заседание все же состоялось, и Цезарь выступил на нем с речью. В этой речи
он пытался доказать сенаторам, что все предпринятые им действия были вызваны
несправедливостью и обидами со стороны его врагов. Он предложил сенату сотрудничать
с ним в деле управления государством, дав понять, однако, что в случае отказа или
нежелания обойдется и без такого сотрудничества. В заключение Цезарь снова говорил о
том, что следует направить посольство к Помпею и вступить с ним в переговоры.
Предложение о посольстве было принято, но осталось невыполненным: не нашлось
желающих отправиться к Помпею в качестве послов, сенаторы помнили его угрожающее
заявление по адресу тех, кто не покинет Рима, а кроме того, и не доверяли искренности
намерений Цезаря{396}. В это же время произошел знаменитый инцидент с
государственной казной. Цезарю были нужны деньги для дальнейшего ведения войны, и
потому он, естественно, решил не отказываться от того, что столь неожиданно оказалось
предоставленным в его распоряжение самими же его врагами. Но здесь он натолкнулся на
сопротивление народного трибуна Цецилия Метелла. Тем не менее Цезарь приказал
взломать двери казнохранилища, а Метеллу даже пригрозил [221] смертью, добавив, что
ему гораздо труднее это сказать, чем сделать.
Но то был единственный случай, когда Цезарь прибегнул к насилию. Верный своей
политике милосердия, он твердо держался избранного им пути. Не только ничего не
напоминало об угрозе проскрипций, наоборот, за это время (или вскоре после отъезда
Цезаря) Марк Антоний провел через комиции закон о восстановлении в правах детей тех,
кто при Сулле попал в списки проскрибированных. Что касается населения Рима в
широком смысле слова, то, видимо, после появления Цезаря были организованы хлебные
раздачи и каждому жителю города выдан (или по крайней мере твердо обещан) денежный
подарок{397}.
Пробыв на сей раз в Риме всего шесть-семь дней, Цезарь сам не проводил каких-либо
законодательных мероприятий, тем более что он, как проконсул, даже не имел на это
права. Скорее всего он был занят гораздо более неотложной задачей - укреплением
тылов. Он разослал по важнейшим и ближайшим провинциям - Сицилии, Сардинии,
Галлии - своих уполномоченных, которые должны были сменить наместников,
направленных туда сенатом, например Катона в Сицилии или Домиция в Галлии.
Собираясь оставить Рим, Цезарь поручил руководство городскими делами претору М.
Эмилию Лепиду, а управление Италией и командование находившимися здесь войсками
трибуну Марку Антонию как своему легату. Все это было лишь подготовкой к решающему
шагу по обеспечению тыла - к походу в провинцию самого Помпея, т. е. в Испанию.
Выступив из Рима в первых числах апреля, Цезарь еще по дороге узнал о том, что
Домиций Агенобарб, взятый им в плен в Корфинии, а затем милостиво отпущенный,
направлен Помпеем для занятия города Массилии. И действительно. Цезарь со своим
войском и Домиций в сопровождении большой свиты из клиентов и рабов подошли к
Массилии почти одновременно. Сначала члены местного сената, так называемые
пятнадцать первых, заявили Цезарю о своем намерении сохранять нейтралитет, но затем
очень быстро выяснилось, что они не только весьма охотно приняли Домиция, но и
назначили его комендантом города. Возмущенный таким вероломством, Цезарь решил
[222] обложить город с суши и моря, построив даже для этой цели специальную
флотилию. Сам он двинулся дальше, а руководство всеми осадными операциями передал
Дециму Юнию Бруту и Гаю Требонию.
В "Записках о гражданской войне" детально излагается ход испанской кампании, причем
с явным упором на чисто военную сторону дела, с описанием отдельных сражений и даже
незначительных стычек. Но так как испанская кампания, если брать гражданскую войну в
целом, имеет отнюдь не первостепенное значение, то едва ли есть смысл останавливаться
на ней слишком подробно.
Цезарю пришлось в основном вести борьбу против двух легатов Помпея - Луция
Афрания и Марка Петрея. Военные действия сосредоточились в районе города Илерда.
Вначале они развивались не очень успешно для Цезаря. Был даже такой момент, когда
бурным течением реки Сикарис оказались разбиты и снесены мосты, а Цезарь со
значительной частью своих войск очутился чуть ли не в положении осажденного,
отрезанного от продовольствия, от подкреплений.
Афраний и Петрей уже направляли победные реляции в Рим. Как пишет об этом сам
Цезарь, здесь многие считали, что война почти окончена, и спешили в дом Афрания с
поздравлениями{398}. Кое-кто из числа сенаторов, пока остававшихся в Риме, решил, что
наконец-то пробил час принять окончательное решение и перебежать к Помпе
...Закладка в соц.сетях
