Жанр: История
Юлий цезарь
...ившийся своими нападками на Цезаря еще со
времени консулата, [198] т. е. с 59 г. Этот Курион вообще был личностью незаурядной и
пользовался в Риме довольно скандальной известностью. Один из историков
характеризовал его такими словами: "Самым энергичным и пламенным поджигателем
гражданской войны... стал народный трибун Гай Курион - человек знатный,
образованный, смелый, промотавший и свое и чужое имущество, беспутный гений,
наделенный даром слова на погибель республике, неспособный никакими средствами,
никаким стяжанием утолить свои страсти, желания и прихоти"{349}.
Такой человек, конечно, не мог остаться незамеченным Цезарем. Его надо было купить -
он ведь мог оказаться опаснее Катона. И хотя долги Куриона достигали поистине
астрономической цифры (около 2,5 миллиона денариев). Цезарь не остановился перед
тем, чтобы с лихвой возместить их. Как всегда в подобных случаях. Цезарь шел на любые
траты; так, например, даже не за содействие, но лишь за молчание консула Эмилия Павла
он заплатил еще более крупную сумму. Второго консула - Г. Клавдия Марцелла, хотя тот
и был женат на Октавии, его внучатой племяннице, Цезарю, однако, подкупить не
удалось.
Начинается новый этап борьбы. Курион был достаточно умен для того, чтобы открыто
переметнуться на сторону Цезаря чуть ли не с первых дней своего вступления в
должность. Умело маневрируя, используя противоречия, а также просчеты той или иной
стороны, он вскоре добился положения независимого политического деятеля, блюдущего
интересы не Помпея или Цезаря, но интересы римского народа, государства в целом.
Действуя и дальше таким образом, выступая чуть ли не в роли неподкупного арбитра по
отношению к обоим соперникам, он сумел в наиболее ответственные моменты борьбы
оказать Цезарю поистине неоценимые услуги.
Вопрос о полномочиях Цезаря, т. е. вопрос о провинциях, продолжал оставаться в центре
борьбы. Так во всяком случае писал Цицерону, который в это время находился в качестве
наместника в Киликии, один из его корреспондентов и бывших учеников - М. Целий
Руф. Он сообщал также, что Помпей в согласии с сенатом прилагал все старания добиться
отъезда Цезаря из его провинции в середине ноября. Курион сопротивлялся [199] этомy,
сенатское "болото", как обычно, колебалось. Помпей называл Куриона подстрекателем
раздоров, тот в свою очередь резко выступал против него на народных сходках, доказывая,
что решения, принятые во время второго консульства Помпея, и создали ту ситуацию,
против которой теперь сам Помпей пытается бороться{350}. В этой словесной войне
Помпей терпел явный урон и дошел до того, что стал брать специальные уроки
красноречия{351}. Однако вскоре наступила временная разрядка - весной Помпей уехал
в Неаполь, где он неожиданно и довольно тяжело заболел.
Эта болезнь имела не менее неожиданные, даже роковые последствия, причем отнюдь не
физического, но скорее морального порядка. Дело в том, что жителя Неаполя, когда
Помпей выздоровел, организовали в честь этого события благодарственное празднование.
Их примеру последовали сначала соседние города и общины, затем празднества
распространились по всей Италии. Не только селения, но и дороги были забиты народом,
принимавшим участие в пирах и жертвоприношениях. Помпея при его возвращении в Рим
многие встречали, украсив себя венками, с пылающими факелами в руках, а провожая
осыпали цветами. Роковое значение всех этих торжеств и проявлений преданности
состояло в том, что они вскружили Помпею голову, или, как пишет Плутарх, "гордыня и
великая радость овладели Помпеем, вытеснив из его головы все разумные мысли об
истинном положении дел"{352}.
На недолгое время сенат был отвлечен от обсуждения животрепещущей проблемы
"Помпей - Цезарь" довольно настойчивым обращением Цицерона. Последний, находясь
в своей провинции Киликия, к всеобщему удивлению, обнаружил таланты полководца. В
районе Исса, что могло напомнить об Александре Македонском, он одержал крупную
победу над горными племенами Амана, в результате чего солдаты провозгласили его
императором. Вскоре после двухмесячной осады ему покорилась сильная крепость
Пинденисс.
Так как предшественники Цицерона по управлению провинцией получили в свое время за
аналогичные действия решение сената о благодарственном молебствии (supplicatio) и
право на триумф, то Цицерон [200] обратился с соответственной просьбой, адресуясь к
наиболее влиятельным членам сената - Катону, Аппию Клавдию и к обоим консулам.
Решение о молебствии было принято, однако оно прошло далеко не гладко и то лишь
после того, как консулы заявили, что молебствие не может состояться в текущем году.
Кстати, письмо Целия Руфа, в котором он описывает Цицерону обсуждение этого вопроса
в сенате, дает нам весьма характерный, живой очерк царивших там нравов и обычаев. Не
говоря уже о том, что Катон, хоть и высказался о Цицероне "с почетом", тем не менее сам
не голосовал за молебствие, а консул Марцелл вообще довольно пренебрежительно
отозвался по поводу принимаемого решения. Интереснее всего, пожалуй, такая
подробность: некоторые сенаторы, голосуя за положительное решение, вместе с тем
надеялись, что оно не будет проведено, надеялись на интерцессию. Это дало основание
Куриону для "тонкого", как говорит Руф, замечания: он, мол, как народный трибун, с тем
большим удовольствием не наложит запрета, поскольку видит, что некоторые,
голосующие утвердительно, на самом деле хотят обратного{353}.
В апреле 50 г. новый консул Гай Марцелл возобновил в сенате обсуждение вопроса о
полномочиях Цезаря. Он тоже настаивал на его досрочном отзыве: Эмилий Павел молчал,
а Курион, якобы присоединившись к Марцеллу, предложил, чтобы в этом случае и
Помпей отказался от наместничества и командования войсками. Только таким путем,
говорил он, может быть достигнуто в государстве более или менее прочное и безопасное
положение. Когда же отмечалось, что срок полномочий Помпея еще не истек, то Курион,
уточняя свою позицию, давал понять, что он лишь добивается равноправного положения
для соперников. Если будет направлен преемник Цезарю, то же самое следует сделать и в
отношении Помпея. Они оба относятся друг к другу с недоверием, и, пока оба не станут
частными людьми, государство не будет знать покоя. Такая позиция все более превращала
Куриона в глазах римского народа в беспристрастного борца за интересы государства,
который к тому же не боялся навлечь на себя гнев сильных мира сего. Не случайно в эти
дни толпа, сопровождавшая Куриона на улицах Рима, осыпала его цветами{354}. [201]
Новый толчок к обсуждению всех этих вопросов дало письмо Помпея, направленное
сенату из Неаполя. В довольно ловко составленном письме Помпей заявлял о том, что он
готов, правда не называя определенного срока, отказаться от своей провинции и от
командования войсками. В частности, он подчеркивал, что никогда не добивался третьего
консульства, так же как наместничества и командования: призванный в критический
момент для спасения государства, он считал это своим долгом и величайшей честью. Но
поскольку он взялся за выполнение тяжелейшей задачи не по своей воле, постольку он
готов и сейчас, не дожидаясь истечения установленного срока, передать свои полномочия
любому гражданину. Таким образом, его позиция, его лояльность по отношению к сенату
выглядели безупречно: он, мол, готов сложить полномочия досрочно, тогда как Цезарь не
желает этого делать даже по истечении законного срока{355}.
Вернувшись в начале июня в Рим, Помпей продолжал высказываться перед сенаторами в
том же духе, подтверждая свою готовность отказаться от власти. Однако многим, и в
первую очередь Куриону, было ясно, что это лишь дипломатический ход, рассчитанный
на то, чтобы Цезарю немедленно был направлен преемник, а сам Помпей ограничился бы
малоопределенными обещаниями. Поэтому Курион заявлял, что одних обещаний
недостаточно, и настаивал на альтернативе: либо Помпей и Цезарь немедленно и
одновременно распускают свои войска, дабы внести успокоение в жизнь государства,
либо они оба сохраняют свои армии, дабы против узурпаторских и насильственных
действий одного государство могло защитить себя силами другого. Кроме того, Курион,
все еще стремясь сохранить выгодное ему положение справедливого арбитра, требовал от
сената, чтобы Цезарь и Помпей, если они не пожелают подчиняться сенатским решениям,
были бы объявлены врагами государства{356}.
Но сенат все никак не мог принять обязательного (т. с. свободного от протеста трибунов)
решения. В июне консул Г. Марцелл поставил на голосование в сенате уже два
предложения: одно, касавшееся направления преемника Цезарю, другое - относительно
провинции и командования Помпея. Марцелл совершенно [202] сознательно не
объединял оба этих предложения в одно и голосование тоже проводил раздельно.
Оказалось, что за первое предложение голосовало подавляющее большинство сенаторов,
все, кроме явных цезарианцев. Против лишения Помпея полномочий высказалось также
большинство, и Марцелл как будто мог торжествовать победу.
Но в этот момент выступил Курион, потребовавший, чтобы вопрос был поставлен на
голосование в следующей формулировке: не должны ли оба, т. е. Помпей и Цезарь,
одновременно сложить с себя власть? Марцелл, видимо убежденный предыдущими двумя
голосованиями в благоприятном, с его точки зрения, настроении большинства сената,
допустил и это голосование, но результат на сей раз оказался совершенно неожиданным:
370 голосами против 22 сенаторы поддержали предложение Куриона.
Это был скандал и явное поражение помпеянцев, поражение и фракции Катона. Повидимому,
решающую роль сыграло сенатское "болото", сторонники и адепты "ничьей
стороны". Какого-либо решения снова не было принято: Курион выступил с интерцессией
по поводу итогов двух первых голосований, ставленник же помпеянцев трибун Г. Фурний
наложил запрет на последнее решение. Тем не менее консул Марцелл был в ярости и,
закрывая заседание сената, заявил: "Побеждайте, чтобы иметь Цезаря тираном!"{357}
Примерно в то же время в Рим поступили сведения об угрозе новой войны с парфянами.
Они исходили главным образом от Марка Бибула, злосчастного коллеги Цезаря по
консулату, который ныне был наместником в Сирии. Он ничем особенным здесь не
прославился, но тем не менее сенат декретировал ему supplicatio, а Катон даже настоял на
том, чтобы это было двадцатидневное, как в свое время у Цезаря, празднество. Ныне же
Бибул обращался к сенату с просьбой о подкреплениях, так как опасался вторжения
парфян предстоящим летом. Сенат принял решение о посылке в Сирию двух легионов,
причем выделить их было предложено Цезарю и Помпею.
Как справедливо отмечал сам Цезарь, это решение сената фактически лишало двух
легионов его одного, ибо Помпей дал как бы от себя лично тот самый легион, который
был им когда-то уступлен Цезарю. Прекрасно [203] понимая, в чем дело. Цезарь тем не
менее отослал в Италию именно два легиона, щедро наградив каждого воина. Вскоре ему
стало известно, что оба этих легиона вовсе не отправлены в Сирию, но по воле и
распоряжению консула Г. Марцелла удерживаются в Италии{358}.
Те военачальники, которые привели войска от Цезаря, заискивали перед Помпеем, уверяя
того, что он даже не имеет представления о собственном могуществе и славе, ибо может
победить Цезаря с помощью его собственного войска - столь велики в этом войске
ненависть к Цезарю и любовь и преклонение перед Помпеем. Эти речи падали на
благодатную почву, и Помпей все больше и больше проникался верой в свое
всемогущество, высмеивал тех, кто страшился войны, а на вопрос, где же войско, которое
будет сражаться против Цезаря, если тот двинется на Рим, с веселой улыбкой отвечал:
"Стоит мне только топнуть ногой в любом месте Италии, как тотчас же из-под земли
появится и пешее и конное войско"{359}.
В июле состоялись консульские выборы на 49 г. Результат их снова оказался для Цезаря
неблагоприятным. Его кандидат Сульпиций Гальба не прошел, и консулами опять были
избраны враждебно настроенные к нему люди - Гай Клавдий Марцелл (родной брат
консула 51 г.) и Корнелий Лентул Крус. Последний, правда, был настолько опутан
долгами, что даже ходил слух о подкупе его Цезарем. Однако дальнейшие события
показали полную недостоверность этих сплетен.
Положение оставалось крайне напряженным. Все реальнее становилась угроза
гражданской войны. Фракция Катона немало потрудилась, подогревая панические
настроения, распространяя все новые и новые слухи, накаляя обстановку. Так, в один
прекрасный день Рим был потрясен страшной новостью: Цезарь, перейдя с войском
Альпы, движется на Рим, война уже началась. Тогда консул Марцелл немедленно созвал
заседание сената и потребовал, чтобы Цезарь был признан врагом отечества, а те два
легиона, которые в свое время он прислал из Галлии и которые стояли в Капуе в полной
боевой готовности, теперь, под командованием Помпея, были бы брошены против самого
Цезаря{360}. [204]
Когда Курион выступил против этого предложения консула, говоря, что оно основано на
ложных слухах, и пригрозил интерцессией, то Марцелл заявил: если мне мешают
провести общее постановление на пользу государству, то я проведу его от своего имени
как консул. После этого он вместе со своим коллегой и даже с участием вновь избранных
консулов (т. е. избранных на предстоящий 49 г.) отправился за черту города, к Помпею.
Здесь он торжественно вручил Помпею меч и приказал выступить на защиту отечества,
передав ему командование уже набранными легионами и объявив дальнейший
набор{361}.
Курион резко осудил на народной сходке противозаконные действия консула, но вместе с
тем был бессилен что-либо им противопоставить. Его власть народного трибуна не
простиралась за городскую черту. Кроме того, его полномочия в ближайшее время
истекали, поэтому он почел за благо покинуть Рим и отправился к Цезарю, который в это
время уже находился в Равенне, в наиболее близком к границам Италии городе
подвластной ему провинции.
Курион, прибыв в Равенну, посоветовал Цезарю не упускать благоприятного момента,
пока еще набор войска в Италии фактически не развернулся, и начать первому военные
действия. Однако Цезарь еще колебался, не решаясь взвалить на себя всю тяжесть
инициативы в междоусобной смуте, или, как выражается Авл Гиртий, "твердо решил
выносить все, пока будет оставаться хоть малейшая надежда разрешить спор на почве
закона, а не путем войны"{362}.
Очевидно, Цезарь в это время, хотя и считал войну весьма вероятной, все же не исключал
и возможности соглашения. Во всяком случае он был готов на серьезные уступки:
изъявлял согласие сдать командование восемью легионами и управление
Трансальпийской Галлией к 1 марта 49 г., оставляя за собой до момента избрания только
Цизальпинскую Галлию с Иллириком и всего два легиона. Кстати, на этом этапе
переговоров сделал попытку принять в них участие и вернувшийся из своей провинции
Цицерон. Он вернулся в радужном настроении, в ожидании триумфа и в конце ноября 50
г. высадился в Брундизии.
Цезарь был совсем не прочь привлечь Цицерона на свою сторону, писал ему и пытался
повлиять на него [205] через преданных ему людей, но, как нетрудно проследить по
переписке Цицерона с его друзьями, тот явно склонялся на сторону Помпея, хотя и
считал, видимо, наиболее благоприятным вариантом примирение соперников.
Пока Цицерон добирался от Брундизия до Рима, он дважды встречался и беседовал с
Помпеем. Во время этих встреч Цицерон всячески стремился склонить своего
собеседника к тому, чтобы он принял условия Цезаря. Помпей, хотя и не верил
миролюбию Цезаря, ожидал от его нового консулата всего самого худшего и считал войну
неизбежной, тем не менее тоже не был полностью свободен от колебаний. Вероятно, он
хотел того, чтобы предложения Цезаря оказались отвергнутыми, но не им, а сенатом.
Собственно говоря, так и произошло: Катон, Марцелл, Лентул - фактические вожди
сената - не желали теперь даже слышать о переговорах, и предложения Цезаря остались
без ответа.
Более того, когда народный трибун Марк Антоний выступил на сходке и огласил письмо
Цезаря, в котором тот предлагал, чтобы оба соперника были освобождены от своих
провинций, от командования войсками и затем отчитались перед народом в своей
деятельности, то, конечно, и эта акция Цезаря не встретила сочувствия в сенате, а Катон
прямо заявил, что Помпей, пойдя на то или иное мирное предложение Цезаря, совершит
ошибку и только даст себя обмануть уже не в первый раз{363}.
Разворот событий неизбежно, неотвратимо вел к гражданской войне. Очевидно, был прав
Цицерон, объяснявший неудачу своих проектов мирного решения конфликта тем, что как
на одной, так и на другой стороне было много влиятельных людей - явных сторонников
войны{364}. И все же Цезарь сделал еще одну, последнюю попытку примирения.
Первого января 49 г., в тот день, когда вновь избранные консулы впервые вступили в свои
обязанности и руководили заседанием сената, было оглашено новое письмо Цезаря. Его
доставил Курион, проделавший в три дня путь от Равенны до Рима с невероятной по тем
временам быстротой. Но недостаточно было доставить письмо в сенат, следовало еще
добиться его прочтения. Это оказалось совсем не так просто, [206] потому что консулы
воспротивились чтению письма, и только благодаря "величайшей настойчивости
народных трибунов"{365} чтение все же состоялось.
В письме Цезаря содержался прежде всего торжественный перечень его деяний и заслуг
перед государством, затем говорилось о том, что сенат не должен его лишать дарованного
ему народом права участвовать в выборах до того, как он сдаст провинцию и
командование войсками; вместе с тем в письме снова подтверждалась готовность сложить
с себя все полномочия одновременно с Помпеем. Но была в этом письме, видимо, и некая
новая нота: Цезарь заявлял, что если Помпей сохранит за собой власть, то и он от нее не
откажется и даже сумеет ее использовать. Очевидно, именно этот момент и дал
основание Цицерону охарактеризовать письмо Цезаря как "резкое и полное угроз"{366}.
Реакция сената на письмо довольно подробно описана самим Цезарем в его "Записках о
гражданской войне". Хотя трибунам и удалось добиться, несмотря на сопротивление
консулов, чтения письма, однако добиться того, чтобы на основании письма был сделан
доклад сенату и, следовательно, обсужден официальный ответ на него, все же не удалось.
Консулы выступили с общим докладом о положении государства. Но по существу это
была лишь процедурная уловка - все равно обсуждение общего доклада никак не могло
пройти мимо вопросов, выдвинутых в письме Цезаря.
Консул Лентул заявил, что он готов действовать решительно и без колебаний, если только
сенаторы проявят должную твердость и не станут, как не раз наблюдалось раньше,
заискивать перед Цезарем. Тесть Помнея Сципион высказывался в таком же духе и
добавил, что Помпей тоже не откажет в своей помощи сенату, но надо действовать
незамедлительно, иначе будет поздно. Он же предложил принять решение, обязывающее
Цезаря сложить полномочия к определенному сроку (видимо, к 1 июля), в противном
случае объявить его врагом отечества, замышляющим государственный переворот.
Даже некоторые явные враги Цезаря были настроены против столь крайних и поспешных
решений. Так, бывший консул Марк Марцелл высказывался в том смысле, что подобные
действия следует предпринимать [207] лишь после того, как будет закончен объявленный
сенатом набор войск. Сторонник Цезаря Марк Калидий, поддержанный Целием Руфом
(корреспондентом Цицерона), предложил, чтобы Помпеи отправился в Испанию, считая,
что если оба соперника окажутся вне Рима, то это приведет к общему успокоению.
Однако на всех ораторов обрушился с нападками консул Лентул. Он заявил, что
предложение Калидия вообще не имеет отношения к обсуждаемому докладу и он его даже
не будет ставить на голосование. Марк Марцелл сам отказался от своего предложения.
Таким образом, под нажимом консула сенат большинством голосов принял решение,
сформулированное Сципионом. Само собой разумеется, что народные трибуны Марк
Антоний и Кассий Лонгин наложили на это решение запрет.
Помпей, поскольку он обладал проконсульской властью, не мог находиться в самом Риме
и потому, естественно, не принимал участия в заседании сената. Но так как он был где-то
неподалеку от города, то еще в тот же вечер пригласил к себе всех сенаторов и во время
беседы восхвалял тех, кто был за решительные действия, порицал и одновременно
подбадривал колеблющихся. Город начал наполняться солдатами; Помпей вызвал своих
ветеранов, пообещав им награды и повышения, вызвал также многих из тех двух легионов,
что были присланы Цезарем. В этой напряженной обстановке Кальпурний Пизон, цензор
и тесть Цезаря, вместе с его бывшим легатом, а ныне претором Луцием Росцием
попросили дать им шестидневный срок для последней попытки примирения.
Но factio Катона, т. е. сам Катон, Сципион и консул Лентул, а за кулисами, несомненно, и
Помпей, уже переступили ту грань, которая еще отделяла их от войны. 7 января на
заседании сената было объявлено чрезвычайное положение (senatusconsultum ultimum).
Консулы, преторы, трибуны и находящиеся с проконсульскими полномочиями под
городом получали неограниченную власть, которую они могли применять и использовать,
дабы "государство не потерпело какого-либо ущерба". Это, в частности, давало
возможность применить такую власть и против непокорных трибунов. Тогда Марк
Антоний, призывая всевозможные кары и беды на головы тех, кто осмелился принять
[208] подобное решение и, следовательно, покуситься на неприкосновенность трибунской
власти, покинул заседание сената. С ним вместе удалились Кассий и Курион, тем более
что один из отрядов Помпея уже якобы окружал здание. Той же ночью они трое
переодетые рабами, в наемной повозке тайно бежали к Цезарю, опасаясь за свою
безопасность и даже за жизнь{367}.
8 и 9 января происходят заседания сената за чертой города, дабы дать возможность
принять в них участие Помпею. Утверждается в качестве официального решения' сената
предложение и формулировка Сципиона, что не могло быть сделано на заседании от 1
января 49 г., поскольку тогда был наложен запрет трибунам. Снова подтверждено
решение о наборе войск по всей Италии, Помпею предоставляется право получать
средства из государственной казны и от муниципиев. Происходит распределение
провинций: Сципиону достается Сирия, цезаревы провинции передаются Домицию
Агенобарбу и Консидию Нониану: первому - Цизальпинская Галлия, второму -
Трансальпийская. Эти решения, как отмечает Цезарь, проводятся крайне спешно,
беспорядочно, причем попираются все права - и божеские, и человеческие{368}.
Кстати, на одном из этих заседаний выступил Помпей. Еще раз одобрив твердость и
мужество сенаторов, он довел до их сведения, что располагает девятью легионами,
которые в любой момент готовы к действию. Что касается Цезаря, то, мол, хорошо
известно отношение к нему его собственных солдат: они не только не сочувствуют ему и
не собираются его защищать, но даже и не последуют за ним{369}.
В результате всех этих заседаний, решений и высказываний ситуация становится
предельно ясной, во всяком случае для Цезаря. 12 (или 13) января он собирает сходку
солдат 13-го легиона, единственного из его легионов, который находился с ним вместе по
эту сторону Альп. В своей, как всегда, искусно построенной речи Цезарь прежде всего
сетует на то, что его враги совратили Помпея, к которому он всегда был дружески
расположен, всячески помогая ему в достижении почестей и высокого положения в
государстве. Но еще, пожалуй, огорчительнее тот факт, что путем насилия попраны права
трибунской интерцессии, права, [209] оставленные неприкосновенными даже Суллой.
Объявлено чрезвычайное положение, т. е. римский народ призван к оружию. Поэтому он
просит воинов защитить от врагов доброе имя и честь полководца, под водительством
которого они в течение десяти лет одержали столько блестящих побед во славу родины.
Речь произвела должное действие: солдаты единодушным криком изъявили готовность
защищать своего полководца и народных трибунов от чинимых им обид{370}.
Давно замечено, что эту речь и солдатскую сходку, на которой она была произнесена.
Цезарь приурочивал к событиям, предшествующим переходу через Рубикон, тогда как
более поздняя традиция относит ее, как правило, к тому моменту, когда уже произошла в
Аримине встреча Цезаря с бежавшими к нему трибунами{371}. Высказывалось
соображение, что Цезарь в данном случае допускает эту неточность совершенно
сознательно, дабы создать впечатление, что он совершил переход через Рубикон с полного
согласия своего войска{372}.
Так это или не так, но бесспорно, что Цезарь, давая довольно подробное изложение своей
речи, описывая все события последних решающих дней, ни одним словом не упоминает в
"Записках" о знаменитом переходе через Рубикон. Зато все более поздние историки и
биографы подробно останавливаются на этом эпизоде, сообщая различные красочные
подробности. Так, известно, что Цезарь располагал к моменту своего выступления
следующими силами: 5 тысяч пехотинцев (т. е. упомянутый 13-й легион) и 300 всадников.
Однако, как и обычно, рассчитывая более на внезапность действий и храбрость воинов,
чем на их численность, он, приказав вызвать остальные свои войска из-за Альп, тем не
менее не стал ожидать их прибытия.
Небольшой отряд наиболее храбрых солдат и центурионов, вооруженных только
кинжалами, он тайно направил в Аримин - первый крупный город Италии, лежащий на
пути из Галлии, - с тем чтобы без шума и кровопролития захватить его внезапным
нападением. Сам же Цезарь провел день на виду у всех, даже присутствовал при
упражнениях гладиаторов. К вечеру он принял ванну, а затем ужинал вместе с гостями.
Когда стемнело, то он, то ли жалуясь на недомогание, [210] то ли просто попросив его
обождать, покинул помещение и гостей. Взяв с собою немногих, самых близких друзей,
он в наемной повозке выехал в Аримин, причем сначала намеренно (по другой версии -
заб
...Закладка в соц.сетях
