Жанр: История
Юлий цезарь
...ость.
Он неоднократно обращался к Юбе с требованием помощи. Несколько уладив дела в
собственном царстве, Юба наконец откликнулся на призыв и появился перед лагерем
Сципиона, приведя с собой три легиона пехоты, 30 слонов и большое количество
всадников и легковооруженных. Снова произошло несколько крупных кавалерийских
стычек, причем, как правило, цезарева конница брала верх, но решающего сражения
противник по-прежнему избегал{478}.
Тем временем к Цезарю прибыли из Сицилии еще два легиона ветеранов - 9 и и 10-й.
Несколько раз возникала такая ситуация, что противники выводили свои войска из
лагерей, строили их в боевом порядке друг перед другом и, прождав несколько часов,
расходились. Тогда Цезарь, который считал теперь свои силы уже достаточными и для
которого затягивание военных действий становилось явно невыгодным, решается на
довольно радикальное изменение тактического плана военных действий. [272]
Не задерживая отныне легионы долгое время на одном и том же месте, перебрасывая их
под предлогом добывания провианта от одного пункта к другому, он наконец находит то,
что искал, и располагается лагерем у прибрежного города Тапса. В тот же день он
начинает обносить город осадными укреплениями. Такая явная демонстрация и
стремление захватить этот важный и хорошо укрепленный город, кстати говоря уже
блокированный флотом Цезаря с моря, имели смысл прежде всего как дерзкий вызов
противнику, вызов, на который уже невозможно было не реагировать.
Знаменитое сражение при Тапсе произошло 6 апреля 46 г. И хотя оно действительно
знаменито, а по своему значению для общего хода гражданской войны не уступает
Фарсальской битве, картина его во многом остается неясной. Конечно, следует исходить
из описания этого сражения автором "Африканской войны", поскольку он не только
современник, но, по всей вероятности, очевидец и участник сражения. Но тем не менее
его описание вызывает некоторое недоумение: оно слишком лапидарно, значение самой
битвы никак не подчеркнуто, много внимания уделено случайным эпизодам.
Сципион не успел еще полностью укрепить свой новый лагерь, как неожиданно
развернулось сражение. Солдаты Цезаря заметили растерянность и страх застигнутого,
видимо, врасплох противника и начали умолять своего полководца немедленно подать
сигнал к бою. Цезарь сопротивлялся, даже уверял, что не желает сражения, как вдруг без
всякого его приказа на правом фланге войск прозвучал боевой сигнал. По этому сигналу
когорты со знаменами ринулись вперед; попытки центурионов удержать легионариев от
самовольной атаки оказались безуспешными, и тогда сам Цезарь, дав пароль "Счастье",
поскакал на врага.
Сражение, по данной версии, было быстротечным, а победа - полной. Когда остатки
разгромленного войска пытались спастись бегством в лагерь, то оказалось, что оба более
отдаленных лагеря (Афрания и Юбы) тоже уже захвачены цезаревыми солдатами.
Ожесточившиеся ветераны никому не давали пощады; потери врага только убитыми
достигли 10 тысяч человек, потери же Цезаря были ничтожны. [273]
Таков рассказ автора "Африканской-войны". Описания этого сражения более поздними
авторами еще лаконичнее (быть может, только за исключением Диона Кассия), но
содержат ряд "разночтении" и заставляют предполагать использование нескольких
источников, до нас явно не дошедших. Так, Аппиан в отличие от вышеизложенной версии
говорит о затяжном характере сражения (до позднего вечера) и о победе, давшейся с
трудом. Плутарх прямо указывает на существование различных версий: по одной из них
Цезарь вообще не принимал никакого участия в деле, так как перед началом боя у него
начался припадок эпилепсии. Тот же Плутарх приводит несомненно преувеличенную
цифру потерь помпеянцев убитыми: 50 тысяч человек{479}.
Оставив после сражения три легиона у Тапса для дальнейшей осады города (и два легиона
у г. Тиздры), Цезарь с остальными силами спешно двинулся по направлению к Утике. Это
был последний оплот помпеянцев. Комендант Утики Катон сумел превратить город в
надежную крепость и собирался, видимо, оказать Цезарю стойкое сопротивление. Но
население Утики ему не сочувствовало, а все те, кто открыто поддерживал помпеянцев,
были в панике и помышляли о бегстве.
Учтя общую ситуацию, Катон понял бесперспективность и безнадежность сопротивления.
С этого момента он не пытался никого переубеждать или задерживать, наоборот,
оказывал содействие всем, кто хотел бежать, выделяя суда, снабжая припасами на дорогу.
Когда к Утике подошел помпеянец Марк Октавий с уцелевшими двумя легионами и
направил к Катону своего человека с предложением о разделе власти и командования, то
Катон только сказал, обращаясь к друзьям: "Можно ли удивляться тому, что наше дело
погибло, если властолюбие не оставляет нас даже на самом краю бездны!"{480}
Трагический и вместе с тем славный конец этого стойкого и последовательного борца за
сенатскую республику, этого непримиримого врага Цезаря, этого ярого адепта
стоического учения произвел на современников (да и на ближайших потомков!)
неизгладимое впечатление. Последние часы Катона описаны в [274] источниках куда
более подробно и более красочно, чем, например, битва при Тапсе.
Поужинав, как обычно, с друзьями и отправляясь ко сну, Катон, ни в чем не отступая от
своих привычек, обнял сына и сердечно попрощался с присутствующими. Войдя в
спальню, он обнаружил, что меч, всегда висевший в его изголовье, куда-то исчез. Тогда он
стал требовать, чтобы меч ему вернули, и в гневе кричал, что домашние предают его
врагам, ибо чем он сможет защитить себя, если враг внезапно вторгнется ночью. Убедив
вернуть ему меч (или кинжал), он спокойно лег и перед сном решил перечитать диалог
Платона о бессмертии души (т. е. "Федон"). После этого он крепко заснул: даже за
дверьми спальни слышен был его храп, а проснувшись под утро, нанес себе удар мечом в
живот, ниже груди.
Однако ему не удалось убить себя сразу. В предсмертных муках он упал с кровати,
опрокинув стоявший рядом столик. Рабы, дежурившие у дверей, услыхав шум, подняли
тревогу, в спальню ворвались сын и друзья. Катон лежал на полу, в луже крови, с
вывалившимися внутренностями. Но он еще был жив, и врачи попытались его спасти. Его
уложили в постель, вправили внутренности и даже зашили рану. Но, очнувшись, он сумел
улучить момент и, разорвав швы, разбередил свою рану, "как зверь", разбросал
внутренности и в страшных мучениях испустил дух{481}.
Покончив таким образом счеты с жизнью, Катон, несомненно, лишил Цезаря огромного
нравственного наслаждения даровать ему эту жизнь. Он предвидел возможность такого
акта милосердия со стороны Цезаря и еще раньше говорил, что не хочет быть обязанным
благодарностью тирану, тем более что любой поступок тирана не может считаться ни
законным, ни справедливым{482}.
Судьба остальных видных помпеянцев была различной. Многие из них, отнюдь не по
примеру Катона, решили все же прибегнуть к испытанному милосердию Цезаря и
получили прощение, но наиболее непримиримые бежали, рассчитывая продолжать
борьбу. Однако не всем это удалось. Фауст Сулла и Луций Афраний, пытавшиеся через
Мавританию добраться до Испании, попали в руки Публия Ситтия, который, разбив
одного из полководцев Юбы, двигался по направлению [275] к Утнке. По приказу Цезаря
они оба были умерщвлены. В руки того же Ситтия попался в результате морского
сражения и главнокомандующий всеми силами помпеянцев - Метелл Сципион. Он
пытался достичь Испании морским путем, но, попав теперь в плен, покончил с собой. Что
касается царя Юбы, то он вместе с Петреем бежал в одну из своих резиденций, в город
Заму, где находились его жены и дети и куда были свезены все его богатства. Однако
жители Замы отказались впустить в город царя и его спутников и даже обратились к
Цезарю за помощью. Ни один город, ни одна община не приняли беглецов, и они оба
решили покончить жизнь единоборством. Удалось благополучно достичь Испании лишь
Лабиену, Атию Вару и обоим сыновьям Помпея - Гнею и Сексту.
Африканская кампания была окончена. Следовало урегулировать некоторые дела и
отношения, что Цезарь и выполнил со свойственной ему быстротой и определенностью.
Нумидийское царство, т. е. бывшие владения Юбы, было превращено в провинцию "Новая
Африка", и наместником этой провинции в ранге проконсула назначен Саллюстий.
Некоторые области Нумидии были отданы в управление Ситтию как награда за помощь и
за успешную борьбу с Юбой. На ряд африканских городов и общин была наложена
солидная контрибуция: жители Утики (в основном богатые граждане, содержавшие
войско помпеянцев) должны были выплатить 200 миллионов сестерциев в течение трех
лет, жители Тапса также выплачивали контрибуцию в 200 миллионов сестерциев, а,
например, жители Лептиса были обложены ежегодными поставками трех миллионов
фунтов (10 тысяч гектолитров) масла.
Как и в начале гражданской войны, так и теперь, в ходе африканской кампании,
отношение отдельных общин и городов продолжало оказывать существенное влияние на
ход самой кампании. Так, городские власти и население Гадрумета явно поддерживали
помпеянцев{483}. Но зато, когда войско Цезаря двигалось от Гадрумета к Руспине, к нему
начали обращаться посольства из ряда городов и укрепленных пунктов, обещая выполнить
все его требования, предлагая помощь продовольствием. То же самое повторилось под
Лептисом{484}. [276]
Когда Цезарь разослал по городам провинции специальные письма, подтверждающие его
прибытие в Африку, то к нему из разных мест стали сбегаться "знатные люди", к которым
его противники относились якобы с большой жестокостью{485}. Неоднократны
сообщения о перебежках к Цезарю нумидийцев и гетулов, бывших в свое время клиентами
Мария{486}. Цезарь опирался в этих случаях на наиболее знатных и "образованных",
направляя их с письмами к согражданам, причем в конечном счете эти акции привели к
выступлению гетулов против Юбы. Заключительным аккордом событий была перебежка в
лагерь Цезаря знатных гетулов из царской конницы со своей прислугой и лошадьми{487}.
Еще до битвы при Тапсе к Цезарю обратились жители города Ваги, обещая помощь и
прося о присылке гарнизона. Табенцы, обитавшие в самой дальней приморской области
царства Юбы, неожиданно восстали, перебили царский гарнизон и направили к Цезарю
послов с просьбой о поддержке{488}. После Тапса переход на сторону Цезаря, как и
всякие посольства, обращения, просьбы о помощи, - все это приобрело массовый
характер. Жители Замы, не пуская в город своего царя Юбу, направили срочное
посольство к Цезарю, дабы он избавил их от осады города царскими войсками. Цезарь
откликнулся на этот призыв и выступил с конницей по направлению к Заме. По дороге к
нему обращалось "много вождей и царского войска", а когда он прибыл в Заму, то к нему
явились "почти все царские всадники". Смерть Юбы окончательно решила и эти
вопросы{489}.
Итак, война, казалось, была окончена. Еще до возвращения домой в самой Африке Цезарь
провел частичную демобилизацию. По всей вероятности, он увольнял из армии тех, кого
считал наиболее беспокойным элементом, и поселил уволенных в двух приморских
городах в качестве римских колонистов. После этого он 13 июня отплыл из Утики, провел
около двух недель в Сардинии, оттуда направился уже в Италию, но вследствие плохой
погоды и бурь, которые подолгу задерживали его в гаванях, прибыл в Рим довольно
поздно: только 25 июля 46 г.{490} [277]
Диктатура Цезаря
То, чего Цезарь с присущей ему энергией, умом, а также неразборчивостью в средствах
добивался еще в годы своего постоянного пребывания в Риме - власти и
первенствующего положения, и то, чем ему, несмотря на все старания, так и не удалось
тогда овладеть, было потом достигнуто сравнительно легко и без каких-либо срывов или
неудач за время его отсутствия. Как это ни парадоксально звучит, но Цезарь овладел
Римом, только покинув Рим{491}.
И действительно, после своего отъезда в Провинцию в марте 58 г. Цезарь не появлялся в
Риме целых девять лет - вплоть до того момента, когда он вступил в город после бегства
Помпея из Брундизия, т. е. фактически уже став господином всей Италии. Но на этот раз
он пробыл в городе, как уже говорилось, всего несколько дней! В дальнейшем, в ходе
гражданской войны, он появлялся в Риме еще несколько раз, но всегда на недолгие сроки.
Так, второй раз за время войны он оказался в Риме в конце 49 г., после завершения
испанской кампании. Здесь он вступил в свои диктаторские полномочия; пробыв, однако"
диктатором всего одиннадцать дней, Цезарь отбыл в Брундизий, откуда 4 января 48 г.
переправился на Балканский полуостров (Эпир).
Значительно дольше, с сентября по декабрь 47 г., пробыл Цезарь в Риме после победы над
Фарнаком, и, наконец, теперь 25 июля 46 г. он снова вернулся в Рим, одержав решающую
победу в африканской кампании. Этот последний крупный успех знаменовал собою
окончательный перелом в ходе гражданской войны: хотя [278] помпеянцы еще и теперь
не были полностью разбиты и уничтожены, борьба перешла в завершающую стадию.
Остановимся на событиях этого нового периода более подробно.
Возвратившись после Тапса и Утики в Рим, Цезарь прежде всего позаботился о том,
чтобы произвести благоприятное впечатление и повлиять определенным образом на
общественное мнение. Он выступал перед народом и в сенате, подчеркивая отсутствие
каких-либо тиранических намерений и свои заботы об улучшении благосостояния народа
за счет покоренных территорий.
В августе 46 г. Цезарь отпраздновал пышный четверной триумф: над Галлией, Египтом,
Понтом и Африкой{492}. Празднества длились четыре дня (еще один день выделялся для
отдыха). В триумфе были проведены знатные пленники: Верцингеторикс, Арсиноя, сестра
Клеопатры, и четырехлетний сын царя Юбы. Общая стоимость, продемонстрированных за
эти дни сокровищ достигала 65 тысяч талантов, причем среди них находилось 2822
золотых венка (весом в 20414 фунтов!), поднесенных Цезарю различными правителями и
городами.
Из этих средств сразу же после триумфа Цезарь стал щедро расплачиваться с войском.
Каждый рядовой воин получил 5 тысяч аттических драхм, каждый центурион - вдвое
больше, трибуны и начальники конницы - вчетверо. Затем жителям Рима было выдано
по 400 сестерциев каждому и кроме хлеба, полагавшегося по обычной раздаче, еще по 10
модиев зерна и 10 фунтов масла. Для народа было устроено грандиозное угощение на 22
тысячах столов, а также различные зрелища, игры, в которых участвовали пехотинцы,
конница и даже боевые слоны. Согласно обету, данному перед Фарсалом, Цезарь воздвиг
храм в честь Венеры-прародительницы (Venus Genetrix) и устроил вокруг храма
священный участок (forum Iulium). Вскоре после празднеств была произведена перепись
населения, причем оказалось, что численность его уменьшилась более чем вдвое. Так что
и Аппиан и Плутарх вынуждены заканчивать свои торжественные описания триумфа, игр
и зрелищ меланхолическим вздохом по поводу бедствий, причиняемых народу
междоусобными войнами. [279]
И хотя успехи Цезаря были блестящи, положение его - вне сомнений, а триумф -
великолепен, все же античная историография сохранила нам первые признаки
недовольства и оскорбленной народной гордости, проявившихся во время этих
празднеств, поскольку всем было ясно, что четвертый триумф - не столько триумф над
Африкой и Юбой, сколько над побежденными согражданами, и в частности над Катоном
и Метеллом Сципионом{493}.
Но Цезарь мог еще пока не придавать серьезного значения этим отдельным проявлениям
недовольства, как и насмешливым стихам, которые распевались солдатами по его адресу
во время триумфа. Все это были мелочи, несоизмеримые с теми грандиозными почестями
и с той реальной властью, которой он ныне обладал. После Тапса сенат вынес решение о
сорокадневном молебствии, о праве Цезаря сидеть на курульноы кресле между обоими
консулами, о замене имени Катула в посвятительной надписи Капитолийского храма на
имя Цезаря, о даровании Цезарю почетной колесницы (tensa) и о воздвижении его статуи,
у ног которой лежала бы сфера, а надпись гласила: "Полубогу".
Еще более существенным было то, что Цезарь провозглашался диктатором на 10-летний
срок с правом иметь 72 ликтора (по 24 ликтора - за две прежних и за нынешнюю
диктатуру!), и ему вручалась на двойной (следовательно, на трехлетний) срок praefectura
morum, т. е. по существу неограниченная цензорская власть, контроль над частной жизнью
граждан.
Следует помнить, что Цезарь обладал еще (с 48 г.!) трибунской властью (tribunicia
potestas) и неоднократно избирался консулом. А если, несколько забегая вперед, учесть те
почести, которые были ему декретированы после Мунды, - десятилетнее консульство (от
чего он, кстати говоря, решительно отказался) и титулы императора (как praenomen), отца
отечества (раrens patriae), освободителя (liberator), то станет ясным необычайно широкий
и вместе с тем экстраординарный характер его власти.
Вопрос о характере власти Цезаря и в особенности о значении некоторых его отдельных
полномочий или почетных титулов неоднократно дебатировался в научной литературе.
Наибольший интерес, пожалуй, [280] представляет толкование и оценка специфического
значения титула imperator.
Моммзен в свое время совершенно недвусмысленно утверждал, что если положение
Цезаря как главы государства формально определялось в первую очередь диктаторскими
полномочиями (dictator perpetuus){494}, то для обозначения монархической сущности его
власти гораздо "пригоднее" был титул императора, который впервые у Цезаря приобрел
характер постоянного наименования (praenomen) и в отношении которого была оговорена
возможность передачи его по наследству. В дальнейшем Моммзен выражался еще
категоричнее; он считал, что новая власть императора была не чем иным, как
восстановленной древнейшей царской властью, и что Цезарь решился присвоить себе
именно эту царскую власть, избегая слова "царь" (rex) и потому используя титул
императора{495}.
В настоящее время эта "крайняя" точка зрения Моммзена на значение титула imperator
разделяется немногими. Пожалуй, ближе всех к ней Грант, который считает, что этот
титул превратился при Цезаре в термин, определяющий сферу компетенции. Самая же
власть Цезаря зиждилась, по его мнению, на imperium maius, якобы новом типе империя,
игравшем теперь первенствующую роль{496}.
Другие исследователи или находят, что титул imperator сохранял свое прежнее
(республиканское!), идущее со времен Сципиона Африканского значение и при Цезаре
(например, Эдкок){497}, или не придают этому титулу и связанному с ним формальноюридическому
анализу серьезного значения (Эд. Мейер){498}, или, наконец, вообще
отрицают монархические устремления Цезаря (Сайм){499}. Н. А. Машкин, уделяя
большое внимание вопросу о характере власти Цезаря и давая обзор существующих точек
зрения, сам тем не менее не приходит ко вполне определенным выводам. Он считает, что
"Цезарь в ином значении, чем прежде, принимает титул императора", но вместе с тем
пишет: "Нет, по нашему мнению, оснований усматривать в этом "имени-титуле" указания
на верховную власть, на то, что Цезарь был носителем imperium maius, что почетный титул
"imperator" превратился в термин, указывающий на сферу компетенции"{500}.
Одновременно Н.А. Машкин подчеркивает, что Цезарь открыто стремился [281] к
монархической власти, к тому, чтобы его провозгласили царем.
С нашей точки зрения, нет ни нужды, ни необходимости вкладывать какой-то новый,
особый и явно монархический смысл в термин imperator по сравнению с его прежним, т.
е. "республиканским", значением. Во всяком случае этого не следует делать
применительно ко времени Цезаря. На каком основании возникла в современной
историографии версия об особом и к тому же монархическом характере цезарева
почетного титула? Она, видимо, базируется на показаниях двух источников:
свидетельстве Светония о том, что титул imperator превратился в praenomen Цезаря{501},
и свидетельстве Диона Кассия, подчеркивающего, кроме того, наследственный характер
титула{502}.
Но если оба этих свидетельства с большей или меньшей точностью подтверждают тот
факт, что ныне, т. е. со времени Цезаря, титул императора стал применяться и
использоваться особым образом, несколько иначе, чем до сего времени, то они вовсе но
являются доказательством принципиального изменения (в "монархическом
направлении"!) внутреннего содержания самого понятия. В крайнем случае показания
наших источников, и главным образом Диона Кассия, свидетельствуют лишь о том, что
значительно позднее Август, претендуя на наследование титула, мог вкладывать в свои
устремления, как и в свое отношение к титулу, "расширительные" требования,
совершенно, конечно, несвойственные обстановкой положению дел при Цезаре.
Как же следует понимать смысл термина imperator, когда он из старореспубликанского,
общеизвестного и по существу временного титула все-таки превратился в praenomen
imperatoris? Нам кажется, что в принципе внутреннее содержание его не изменилось.
Термин imperator по-прежнему означал высшего военного начальника, распоряжавшегося
своими подчиненными, но поскольку он стал постоянным, то почетное звание
"главнокомандующего" носитель данного титула сохранял теперь не только в военное, но
и в мирное время.
Решающим в смысле подтверждения высказанного взгляда является тот факт, что Цезарь
имел диктаторские полномочия, которых, как известно, Август не [282] имел, и потому
при Цезаре титул императора вовсе и не должен был принимать то широкое, почти
всеобъемлющее значение, которое он приобретает у позднейших принцепсов (начиная с
того же Августа). Изложенная нами трактовка титула imperator применительно к Цезарю
и его времени не предполагает - во всяком случае в достаточно осознанной и
подчеркнутой форме - стремления самого Цезаря к царской власти. На вопрос о
субъективных устремлениях Цезаря, связанных с царским венцом, мы попытаемся
ответить - если это вообще возможно сделать - несколько ниже.
Перейдем теперь к обзору внутриполитической и реформаторской деятельности Цезаря
после битвы при Тапсе. Прежде всего поражают необычайная интенсивность и размах
этой деятельности. После пышных празднеств, наград и угощений в связи с триумфом
Цезарь приступил к реализации одной из важнейших задач - к наделению ветеранов
землей, причем, когда вставал вопрос о неотчуждаемости участков, руководствовался,
видимо, своим же аграрным законом от 59 г.{503} Наделение земельными участками
производилось постепенно и осторожно, в соответствии с той программой, которую сам
Цезарь изложил еще в предыдущем году бунтующим солдатам. Аппиан приписывает ему
следующие обещания: "Я всем дам землю, и не так, как Сулла, отнимая ее у частных
владельцев и поселяя ограбленных рядом с ограбившими, чтобы они пребывали в вечной
вражде друг с другом, но раздам вам землю общественную и мою собственную, а если
будет нужно, то еще и прикуплю"{504}. В различные области Италии Цезарь направил
специальных уполномоченных, и несомненно, что чрезвычайно сложная работа по
наделению земельными участками не могла быть выполнена в течение того же, т. е. 46,
года. Нам известны в отдельных случаях места дислокации цезаревых ветеранов. Так,
например, солдаты 7-го и 8-го легионов были поселены в Кампания, а еще точнее говоря,
в городах Казилине и Калатии{505}.
Затем Цезарь организует проведение всеобщего ценза. Однако это мероприятие, видимо,
тоже осталось незавершенным. Одним из подготовительных к проведению ценза актов
было, по всей вероятности, принятие муниципального закона. Правда, по поводу даты
[283] опубликования этого закона существуют разногласия. Так, Моммзен относит дату
опубликования и 45 г.; Эд. Мейер присоединяется к этой точке зрения{506}. Существуют
и другие, более "крайние" взгляды: так, иногда полагают, что lex Julia municipaiis был
издан Антонием только после смерти Цезаря, или, наоборот, отодвигают датировку
закона вглубь, считая, что издание его относится к 54 г., т. е. к консульству Луция Юлия
Цезаря. Не претендуя на окончательное решение этого действительно далеко не ясного
вопроса, мы тем не менее наиболее естественной считаем возможность датировать закон
46 или 45 г. Причем отдаем предпочтение 46 г., поскольку Цицерон в одном из своих
писем (январь 45 г.) говорит уже о законе (lex), а не о законопроекте (rogatio){507}.
Иды марта. Итоги и выводы
Парадоксальность положения, сложившегося в Риме после битвы при Мунде, заключалась
в том, что позиции Цезаря именно в тот момент, когда он находился на вершине славы и
видимого могущества, когда гражданская война была победоносно закончена, оказались
не укрепившимися, а, наоборот, весьма существенно ослабленными. Как же это
произошло?
С момента возвращения Цезаря из Испании и до роковых ид марта 44 г. прошло всего пять
месяцев. За это время не было никаких крупных событий, тем более конфликтного
характера. Внешне все обстояло благополучно. Именно в этот период Цезарь выдвинул
ряд широких планов, о которых нам уже приходилось упоминать, - от войны с
парфянами и вплоть до осушения Помптинских болот{578}. В ответ на все эти проекты
сенат декретировал ему новые почести. Однако наряду с перспективными мероприятиями
не были забыты и более неотложные дела. Цезарь провел очередное пополнение сената:
исключив из состава сенаторов ряд лиц, он пополнил сенат своими креатурами, не
останавливаясь перед дарованием сенатского звания даже отпущенникам и солдатам, в
том числе происходящим из Галлии и только недавно получившим римское гражданство.
Очевидно, в это время число сенаторов было увеличено и доведено до 900{579}.
Затем были организованы выборы должностных лиц на 44 г. Во время этих выборов
Цезарь, конечно, снова действовал на основании того самого установления, согласно
которому он рекомендовал половину кандидатов. Выборы состоялись [320] в декабре.
Консулами были избраны сам Цезарь и Марк Антоний. В числе 16 преторов избранными
оказались М. Юний Брут и Г. Касоий Лонгин, причем первому из них Цезарь вручил
городскую претуру, а вт
...Закладка в соц.сетях
