Абзац: Полный самый		URL: https://lib.co.ua/history/utchenkosergeylvovich/yliycezar.jsp

	Юлий цезарь
 Утченко Сергей Львович ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ
 "Военная литература": militera.lib.ru Издание: Утченко С.Л. Юлий Цезарь. - М.: Мысль, 1976. Книга на сайте: militera.lib.ru/bio/utchenko_sl/index.html Иллюстрации: нет Источник: Студенческое научное общество (www.sno.7hits.net) OCR, правка: Дополнительная обработка: sdh (glh2003@rambler.ru); Hoaxer (hoaxer@mail. ru) [1] Так обозначены страницы. Номер страницы предшествует странице. {1} Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста Утченко С.Л. Юлий Цезарь. - М.: Мысль, 1976. Аннотация издательства: В монографии доктора исторических наук С. Л. Утченко - одного из крупнейших специалистов в области античной истории - рассказывается о выдающемся военном и политическом деятеле Древнего Рима Юлии Цезаре. Его жизнь и деятельность показаны в тесной связи с исторической обстановкой.
 Образ Цезаря в мировой историографии. Миф о Цезаре Гай Юлий Цезарь принадлежит к тем редким избранникам истории, чей образ не тускнеет от времени, чья слава переживает века. Выдающийся полководец, не менее выдающийся государственный деятель, разносторонний гений - таков как будто никем не оспариваемый приговор ряда поколений. В обрамлении таких эпитетов, в блеске таких оценок Цезарь вошел в историю. Но так ли это на самом деле? И всегда ли именно так считалось? Ответ на первый вопрос должна дать книга в целом, на второй попытаемся ответить в данной главе. Как оценивали Цезаря его современники и его ближайшие потомки? Однако, прежде чем перейти к обзору их мнений и высказываний, не мешает, на наш взгляд, выяснить - если будет позволено так сказать - вопрос о ценности самих оценок, т. е. о степени их достоверности. Во-первых, объективная оценка исторического значения той или иной личности всегда дело более сложное, более тонкое и деликатное, чем оценка того или иного исторического события. Во-вторых, по разным причинам к свидетельствам как современников, так и ближайших потомков следует в таких случаях относиться cum grano salis, т. е. с сугубой осторожностью. Свидетельства современников, безусловно, очень ценны, ибо в них сохраняется непосредственность восприятия, знание таких подробностей и ощущение таких оттенков, которые почти всегда ускользают от тех, кто не был участником или свидетелем событий. Наконец, никто в такой степени, как современник, не способен уловить и передать наиболее характерные [4] черты обстановки, "аромат эпохи". Вместе с тем никто так часто не подвержен конъюнктурным влияниям, личным пристрастиям, а потому и не в состоянии нелицеприятно оценить значение какой-либо исторической личности в целом, том более что любой современник лишен тех объективных преимуществ, которые таит в себе ретроспекция. С другой стороны, потомки, представители последующих поколений, всегда и в полном смысле слова - пленники ретроспекции. Они не в состоянии вырваться из-под ее власти, все их восприятие обусловлено ею, а потому они часто впадают в грех телеологических оценок, обманчиво правдоподобных выводов, опасных исторических аберраций. Судьба и посмертная репутация ряда исторических деятелей - кстати, о некоторых из них речь впереди - лучший тому пример и подтверждение. И тем не менее свидетельства такого рода очень важны. В нашем же случае, если иметь в виду современников, то, очевидно, следует начинать с "самооценок" Цезаря, содержащихся в его собственных мемуарах. В составе так называемого "Цезарева корпуса" (Corpus Caesarianum) до нас дошел ряд произведений: "Записки о галльской войне", "Записки о гражданской войне", затем "Александрийская война", "Африканская война" и, наконец, "Испанская война". Хотя все эти произведения включены в названный "Corpus Caesariarum" и носят обычно имя Цезаря, но далеко не все о и им написаны. Безусловно, перу Цезаря принадлежат два первых мемуара (хотя последняя, т. е. восьмая, книга "Записок о галльской войне" написана Авлом Гиртием, одним из видных офицеров Цезаря), остальные произведения вышли из-под пера его соратников и приверженцев. Причем если об авторе "Александрийской войны" и "Африканской войны" высказывались различные предположения и догадки еще в самой древности (назывались имена Оппия, одного из ближайших друзей Цезаря, и того же Гиртия{1}), то автор "Испанской войны" не может быть назван даже предположительно. Можно лишь отметить, что сочинение дошло до нас в крайне поврежденном виде и написано, вероятно, одним из младших офицеров Цезаря, а может быть, даже вовсе и не военным (хотя, несомненно, участником событий). [5] О значении "Записок" Цезаря (и других произведений "Корпуса") как исторического источника будет сказано в дальнейшем{2}, а сейчас нас интересует лишь вопрос о том, какой образ Цезаря складывается на основе знакомства с его мемуарами, какие черты своей личности, своего характера он сам подчеркивает и выделяет в "Записках" о галльской и гражданской войнах. Давно замечено, что явно тенденциозные мемуары (в особенности, конечно, "Записки о гражданской войне") весьма умело построены таким образом, что производят впечатление полной правдивости. О себе Цезарь (подобно Ксенофонту в "Анабазисе") неизменно говорит только в третьем лице, что опять-таки подчеркивает объективность и искренность изложения. Какие же основные черты выделены в "самохарактеристике" Цезаря? В "Галльской войне" уделено много внимания военным дарованиям самого автора: быстроте его действий, мобильности, большой предусмотрительности, умению предвидеть намерения врага. Ряд крупных сражений описан вполне профессионально. Создается образ отнюдь не любителя, дилетанта, но знатока военного дела, опытного и талантливого полководца. Частично в этом же первом произведении Цезаря, а главным образом в "Записках о гражданской войне" подчеркиваются и другие черты "самохарактеристики": мягкость и милосердие по отношению к врагам, популярность среди солдат, необычайная преданность воинов своему полководцу. Все это опять-таки подается без всякого "нажима", иногда как бы походя, и производит впечатление полной объективности. Однако эта "объективность" и эта "скромность", как и постоянное упоминание о себе лишь в третьем лице, приобретают несколько иную окраску, если учесть, что таким не бросающимся в глаза приемом имя Цезаря в обоих произведениях упоминается 775 раз!{3} В итоге можно сказать, что произведения как самого Цезаря, так и других авторов, входящие в "Corpus Caesarianum", представляют собой образец своеобразного жанра, который занимал определенное место в истории античной литературы. Это жанр военных мемуаров, примечательный, между прочим, тем, что [6] подобного рода произведениях причудливо сочетается использование документального материала с элементами "военного романа". Огромный интерес и значение для оценки личности Цезаря имеет богатое литературное наследие Цицерона. Цицерон не просто современник Цезаря, он тот человек, чья судьба и политическая карьера были тесно связаны с Цезарем, в значительной мере зависели от него, причем эта то более, то менее тесная связь не прерывалась на протяжении всей жизни Цезаря. Потому-то вопросу о взаимоотношениях между этими двумя столь знаменитыми и столь различными деятелями римской истории посвящена огромная литература: нет и не может быть работы, касающейся Цезаря, в которой был бы обойден вопрос о его связях с Цицероном, так же как в тех трудах, где речь идет о жизни и деятельности Цицерона, неизбежно присутствует Цезарь. Существует, кроме того, ряд исследований, специально изучающих историю их взаимоотношений{4}. Мы не можем, да и не должны в данном случае подробно рассматривать эту проблему. Однако есть все основания говорить о крайне терпимом, даже в какой-то мере "бережном" отношении Цезаря к великому оратору. В начале гражданской войны Цезарь пытается привлечь его на свою сторону, обращается к нему за советами и поддержкой и даже после того, как Цицерон открыто переходит на сторону Помпея и отправляется к нему в лагерь, Цезарь не зачисляет его в разряд своих врагов, а, вернувшись на родину победителем, оказывает Цицерону явное благоволение. И наконец, когда Цицерон во время последней кампании гражданской войны публикует панегирик заклятому врагу Цезаря - Катону, то всесильный диктатор не только спешит выступить с ответом, но даже как бы извиняется и просит не сравнивать это его "слово воина" с искусной речью выдающегося оратора{5}. Таково в самых общих чертах отношение Цезаря к Цицерону; нас же в данном случае интересует "обратный" вопрос: как относился к Цезарю и как оценивал его деятельность один из самых знаменитых его современников. Однако на вопрос, касающийся этой оценки, едва ли можно ответить однозначно. Дело в том, что, знакомясь с литературным наследием Цицерона, мы можем обнаружить по крайней мере три различные [7] оценки, три различных образа Цезаря, сменяющих друг Друга на протяжении сравнительно недолгого времени. Решающим рубежом, позволяющим Цицерону произвести пересмотр своих взглядов, служат иды марта, т. е. убийство Цезаря. Меняется не столько смысл или внутреннее
 Гай Юлий Цезарь: происхождение, молодость, начало политической карьеры Как уже было сказано, два знаменитых представителя весьма популярного в античности историко-биографического жанра - грек Плутарх и римлянин Светоний - оставили нам подробное и яркое описание жизни Цезаря. Но по странной прихоти судьбы обе биографии дошли до нас без начальных глав. Поэтому остаются неизвестными те "орнаментальные" подробности, которыми, несомненно, был изукрашен рассказ о появлении Цезаря на свет. Однако наличие подобного рода деталей и сведений, по крайней мере в рассказе Светония, не вызывает сомнений, ибо комментатор "Энеиды" Сервий дает прямую ссылку: "Светоний сообщает в жизнеописании Цезаря, что по всему миру оракулы возвестили о рождении великого полководца"{61}. Очевидно, речь идет лишь об одной из деталей не дошедшего до нас живописного рассказа. Само собой разумеется, что утрата подобных сведений едва ли способна в наше время серьезно огорчить историка. Но мы не можем с уверенностью судить и о более важных фактах. Так, строго говоря, нам не известен самый год рождения Цезаря. Те же Плутарх и Светоний сообщают, на каком году жизни Цезарь был убит, что дает возможность прийти к ретроспективному выводу о дате его рождения. Таковой обычно считается 100 г. до н. э. Но еще Моммзен заметил, что сроки занимаемых Цезарем государственных должностей - а эти сроки в Риме довольно строго соблюдались - заставляют сдвинуть дату рождения к 101 или даже 102 г. Бесспорен лишь месяц рождения - это квинтилий, переименованный в честь Цезаря еще при [42] его жизни в июль. Однако в последнее время наблюдается тенденция вернуться к традиционной датировке{62}. Гай Юлий Цезарь происходил из старинного и знатного патрицианского рода. Он сам с присущей истому римлянину гордостью возводил свой род к полулегендарным римским царям и даже к богам. На похоронах своей тетки Юлии (сестры отца) Цезарь выступил, по обычаям того времени, с хвалебной речью, в которой утверждал: "Род моей тетки Юлии восходит по матери к царям, по отцу же - к бессмертным богам, ибо от Анка Марция происходят Марции-Рексы, имя которых носила ее мать, а от богини Венеры - род Юлиев, к которому принадлежит и наша семья"{63}. Что касается матери Цезаря Аврелии, то она также происходила из старинного и знатного, но плебейского рода Аврелиев. Несмотря на знатность происхождения, семья Цезаря традиционно была связана с противниками сенатского режима, с теми, кого обычно считают представителями демократического крыла. Такая традиция могла идти со стороны матери, в роду которой были не только консулы, но и народные трибуны. Однако наиболее яркую демократическую "окраску" семье Цезаря придавало то обстоятельство, что сестра его отца, упоминавшаяся уже Юлия, была замужем за знаменитым Гаем Марием. Таким образом, в микрокосме этой семьи нашли отражение те социальные и политические, сословные и классовые противоречия, которые с такой силой проявлялись в жизни римского общества в целом. Когда Цезарю исполнилось пятнадцать лет, внезапно умер его отец, бывший в 92 г. претором, затем проконсулом в Азии, но так и не достигший венца политической карьеры - консулата. Молодого Цезаря теперь окружали только женщины, которые, как отмечает один из его новейших биографов, начинают с этого времени играть в его жизни весьма заметную роль. В 84 г. юноша Цезарь, очевидно, благодаря протекции влиятельных родственников и друзей семьи был избран жрецом Юпитера. На этот почетный пост мог быть избран лишь тот, кто принадлежал к патрицианскому роду. Но существовало еще одно ограничение: избираемый должен был происходить из такой семьи, в которой родители вступили в брак, применив особый [43] и древний религиозный обряд, называвшийся confarreatio (он фактически исключал расторжение брака). Жрец Юпитера не имел права садиться на коня, видеть войско, не мог произносить клятву, носить перстень, проводить вне города более двух ночей, дабы не прерывались на длительный срок жертвоприношения Юпитеру. Он должен был сам вступать в брак с соблюдением обряда confarreatio, причем и невесту желательно было избирать из патрицианской семьи. Видимо, в этой связи произошло расторжение помолвки молодого Цезаря с Коссутией, происходившей из богатого, но плебейского рода. Однако его ожидала более блестящая партия: в 84 г. Цезарь женился на Корнелии, дочери консула Л. Корнелия Цинны, оставшегося после смерти Мария фактически единоличным правителем Рима. Но пользоваться благами этого родства, как и выполнять не столько сложные, сколько стеснительные обязанности жреца Юпитера, Цезарю пришлось недолго. Нельзя даже сказать с уверенностью, выполнял ли он их вообще: вступление в должность требовало соблюдения такого множества формальностей и растягивалось на такой длительный срок, что Цезарю просто могло не хватить времени. Дело в том, что весной 83 г. в Италии высадился со своей армией Сулла, началась гражданская война, а в 82 г. Рим был взят с бою сулланскими войсками. Установилась диктатура Суллы, санкционированная народным собранием. Само собой разумеется, что все постановления и решения, принятые Марием и Цинной, были отменены. Наиболее видные их сторонники поплатились и жизнью и имуществом во время проскрипций. Цезарь был, конечно, слишком еще молод и слишком незначителен в политическом отношении, чтобы всемогущий диктатор мог считать его в какой-то мере серьезным противником. Но тем не менее он не отказал ему в некотором внимании. Видимо, родственные связи юного жреца Юпитера были все же слишком одиозными. Цезарь был отстранен от своей почетной должности. Затем от него потребовали, чтобы он развелся с Корнелией. Однако Цезарь отказался выполнить требование диктатора. Это поставило его в трудное и опасное положение: приданое Корнелии было конфисковано, а сам он лишен права на отцовское наследство. Под [44] угрозой ареста, переодетый, больной лихорадкой, он скитался по Сабинской области, меняя каждую ночь убежище. Несмотря на такие меры предосторожности, он все же был настигнут сулланским патрулем, и ему пришлось выкупить свою жизнь за взятку в 12 тысяч денариев. Но и на сей раз помогли родственники. Мать Цезаря, Аврелия, имела связи в сулланских кругах. Были пущены в ход также девы-весталки, которые, по древнему римскому обычаю, пользовались правом заступничества за осужденных. Сулла даровал помилование молодому и строптивому аристократу. По традиции, скорее всего легендарной, он сделал это очень неохотно, сказав, что ходатаи сами не понимают, за кого они просят, и что в мальчишке сидит несколько Мариев{64}. Как бы то ни было, но, получив официальное прощение, Цезарь все же почел за благо покинуть Рим, К тому же наступал уже такой возраст, когда римлянин знатного происхождения должен был начинать свой путь служения государству. Если не удалась карьера жреца, запрещавшая службу в армии, то теперь Цезарь начал с нарушения этого запрета, тем более что некоторый стаж военной службы был в Риме негласной, но почти необходимой предпосылкой любой общественно-политической карьеры. Цезарь отправился в провинцию Азия, где вскоре оказался прикомандированным к штабу пропретора Квинта Минуция Терма. Отсюда он вскоре был направлен в Вифинию к царю Никомеду с поручением привести эскадру, которая была необходима Терму, осаждавшему в это время Митилены (на о-ве Лесбос), город, еще сохранявший верность старому врагу Рима понтийскому царю Митридату. Пребывание Цезаря в Вифинии никак не может служить украшением его биографии. Конечно, хорошо известно, что имена великих людей окружены из только фимиамом восторгов и лести, но часто и зловонным дыханием клеветы, а на расстоянии в две тысячи с лишним лет не так просто отделить злонамеренный вымысел от не всегда приятного, но тем не менее истинного факта. Во всяком случае молва, преследовавшая Цезаря всю жизнь, приписывала ему любовные отношения с царем Никомедом, что, по выражению [45] Светония, легло на его репутацию несмываемым пятном{65}. Вернувшись к Минуцию Терму, Цезарь принял участие во взятии Митилен, отличился при штурме и за проявленную храбрость был награжден дубовым венком. В 78 г. он переехал в Киликию, где участвовал в военных действиях, которые вел здесь проконсул Публий Сервилий Ватия (кстати, бывший сулланец) против морских разбойников. Однако в Киликии Цезарь задержался ненадолго. Вскоре сюда дошла весть о смерти Суллы, и он поспешил вернуться в Рим. Непрочность и непопулярность сулланского режима стали ясны сразу же после смерти его создателя. Консул 78 г. М. Эмилий Лепид, бывший сулланец, наживший на проскрипциях немалое состояние, выступил теперь с требованием пересмотра ряда установлений покойного диктатора. В частности, он обещал вернуть земельные участки, конфискованные Суллой, их законным владельцам. Дело дошло до того, что Лепид двинул набранное им войско на Рим, но потерпел поражение, бежал в Сардинию, где вскоре и умер{66}. В начале этих событий в Рим возвратился Цезарь, и, если верить Светонию, Лепид пытался завербовать его в число своих приверженцев и "прельщал крупными выгодами"{67}. Однако, несмотря на рано проявившуюся склонность и даже вкус к политическим интригам, молодой Цезарь обнаружил на первых порах большую осмотрительность и не дал вовлечь себя в предприятие, почти не имевшее шансов на успех. Он остался в стороне и от другого, гораздо более серьезного движения, возглавленного одним из крупнейших вождей марианской оппозиции - Квинтом Серторием. И хотя военные действия во время этой так называемой Серторианской войны происходили на территории Испании, но еще Сулла, а затем и сенат рассматривали это движение как непосредственную угрозу, бросив на его подавление крупные силы под командованием молодого, но успевшего уже прославить себя полководца - Помпея{68}. Не приняв - и, видимо, вполне сознательно - участия в этих экстремистских выступлениях, Цезарь избрал совсем иную форму для своего политического дебюта. Он предпочел наименее опасный и в то же время широко используемый в Риме путь к [46] достижению определенной политической репутации и карьеры: активное участие или, вернее, инициативу в организации громких судебных процессов, причем по возможности процессов с политической окраской. В 77 г. он обвинил в вымогательствах и привлек к суду видного сулланца Г. Корнелия Долабеллу, который был консулом 81 г., а затем управлял Македонией. И хотя благодаря защите Г. Аврелия Котты и Кв. Гортензия, опытнейших судебных ораторов и патронов, Долабелла был оправдан, но обвинительная речь Цезаря оказалась настолько блестящей, что сразу утвердила за ним репутацию одного из первых ораторов Рима. О популярности этой речи свидетельствует тот факт, что она ходила в списках и сохранялась по крайней мере до II в. н. э. (поскольку была известна Тациту и Авлу Геллию{69}). В следующем 76 г. Цезарь по просьбе греков привлек к суду за вымогательства и взяточничество Гая Антония, тоже сулланца, который, будучи командиром конницы во время войны с Митридатом, приобрел в Греции скандальную славу. Антонию, однако, удалось избежать суда, поскольку он обратился за помощью и защитой к народным трибунам{70}. После этих двух процессов, не принесших ему удачи, но и не повредивших его репутации, Цезарь снова покидает Рим и отправляется на Родос слушать лекции знаменитого ритора Аполлония Молона (за несколько лет до этого у него совершенствовался в ораторском искусстве сам Цицерон). Когда Цезарь возвращался с Родоса, то у острова Фармакусса он был захвачен в плен пиратами. Оба биографа Цезаря - и Светоний и Плутарх - весьма живописно излагают этот эпизод. Версия Светония скромнее: Цезарь пробыл в плену около сорока дней, большинство своих спутников он разослал по малоазиатским городам на предмет сбора необходимой суммы для его выкупа. Выплатив пиратам 50 талантов (или 300 тысяч денариев). Цезарь был освобожден, но на этом не успокоился: собрав флот, он погнался за пиратами, захватил их и предал казни, как шутя обещал им во время своего плена{71}. Версия Плутарха более цветиста и потому менее правдоподобна. Плутарх вообще излагает события жизни Цезаря за 81 - 73 гг. в несколько иной последовательности, Согласно его версии, Цезарь уезжал из [47] Рима лишь один раз. Он скрывается от преследований Суллы в Вифинии у Никомеда, затем попадает в плен к пиратам, после этого живет на Родосе и, наконец, узнав о смерти Суллы, возвращается в Рим. Что касается пребывания Цезаря у пиратов, то рассказ изукрашен такими яркими, но едва ли правдоподобными деталями: пираты якобы запросили с Цезаря 20 талантов, а он сам увеличил сумму выкупа до 50 талантов; кроме того, во время своего пребывания а плену он заставлял пиратов слушать декламируемые им стихи и речи его собственного сочинения и запрещал шуметь, когда ложился отдыхать. Нагнав и захватив пиратов после своего освобождения, он всех их приказал распять{72}. Подробности эти маловероятны и удивительны, но, пожалуй, самым удивительным следует признать тот факт, что молодой, 25-летний римский аристократ, не занимавший еще никакого официального положения, смог не только возложить ответственность за свой плен и за свою безопасность на прибрежные малоазиатские города, но и без какихлибо чрезмерных усилий заставить их собрать огромную сумму для его выкупа{73} В 74 г. Митридат начал третью войну против римлян. Один из его отрядов вторгся на территорию провинции Азия. Находившийся в это время на Родосе Цезарь переправился в Азию, быстро собрал вспомогательный отряд и прогнал врага{74}. Однако здесь он оставался, видимо, недолго и в 73 г. вернулся в Рим: он был кооптирован в коллегию жрецов-понтификов вместо умершего в этом же году Г. Аврелия Котты, его родственника по материнской линии (что опять-таки свидетельствует о наличии высоких покровителей и, кроме того, о неустанных хлопотах и заботах его матери Аврелии!). Вскоре по прибытии в Рим Цезаря почтили еще одним избранием: он получает должность военного трибуна, должность, с которой молодые римляне обычно начинали в те времена свою военную и политическую карьеру. Избрание на эту должность, которое состоялось в комициях, Плутарх называет первым открытым проявлением "любви народа" к Цезарю{75}. Обычно считается, что Цезарь начинал свою политическую карьеру как явный популяр, тем более что, вернувшись в Рим, он сразу же активно включился [48] в кампанию за восстановление всех прерогатив трибунской власти. Эту кампанию вел, в частности, энергичный и деятельный народный трибун Г. Лициний Мацер, который, кроме того, выступал в интересах общин и землевладельцев, пострадавших в результате проведенных Суллой земельных конфискаций. Цезарь поддержал Мацера и в этом вопросе, даже выступил с речью (о которой опять-таки упоминает Тацит{76}), Другую речь он произнес в поддержку закона трибуна Плавтия, согласно которому даровалось разрешение вернуться в Рим сторонникам Эмилия Лепида, бежавшим после его поражения и смерти в Испанию, к Серторию. Среди этих беглецов находился, кстати говоря, Луций Цинна, брат жены Цезаря - Корнелии. Открытое благоволение, помощь родственникам, причем не только в личных, но и в общественных делах, вовсе не считались в Риме, как мы уже могли убедиться, чем-то зазорным или проявлением непотизма, наоборот, рассматривались как само собой разумеющаяся обязанность. Наиболее ярким и эффектным примером действий Цезаря в качестве популяра считают состоявшееся несколько позже и уже упоминавшееся выступление на похоронах его тетки Юлии. Помимо этой похвальной речи Цезарь осмелился выставить на форуме изображения Мария: они были публично показаны впервые со времени диктатуры Суллы, и, хотя кое-кто пытался протестовать, подавляющее большинство присутствующих встретило этот акт бурным одобрением{77}. Конечно, подобные действия Цезаря были продуманной и специально подготовленной демонстрацией в честь Мария, но реакцию толпы на форуме едва ли можно расценивать - а это иногда делалось в западноевропейской историографии прошлого века - как признание того факта, что "партия популяров" обрела нового вождя. Такая постановка вопроса прежде всего предполагает существование "партии популяров", т. е. возникновение в Риме политических партий чуть ли не современного типа. Действительно, в западноевропейской историографии сравнительно долгое время - вплоть до начала XX в. - господствовало представление о политической борьбе в Риме, основанное на том, что признавалось наличие двух противостоящих политических группировок или партий - оптиматов и популяров. Общеизвестная [49] схема выглядела следующим образом: в ходе движения Гракхов или вскоре после гибели Гая Гракха вкладываются партии оптиматов и популяров. Дальнейшее развитие политической борьбы рассматривалось уже как проявление соперничества между этими двумя партиями, причем наиболее яркими примерами считались следующие события:, господство марианцев в Риме, гражданская война и диктатура Суллы, а по мнению некоторых исследователей, сюда следовало присоединить и заговор Катилины. Оптиматы рассматривались как партия нобилитета, сенатская партия, т. е. партия правящих верхов, а популяры - как партия демократическая и потому, безусловно, оппозиционная. Таким образом, напрашивался вывод о существовании в Риме, во всяком случае в эпоху поздней республики, своеобразной "двухпартийной системы". Представление об оптиматах и популярах как о двух политических партиях, противостоящих друг другу, ярче всего было выражено в "Римской истории" Моммзена, и затем оно довольно прочно утвердилось в западноевропейской научной литературе. Впервые эта точка зрения была поколеблена опубликованным в начале нашего века исследованием Гельцера{78}, посвященным римскому нобилитету. В более поздних работах он еще решительнее выступил против представления о двухпартийной системе в Риме, называя его "произведением фантазии XIX века". Кроме того, Гельцер совершенно справедливо подчеркнул, что популяров никоим образом нельзя считать демократами в современном смысле, а понятие "оптиматы" есть нечто большее, чем просто "сословное понятие"{79}. К сожалению, явно модернизированная "двухпартийная" схема оказалась в свое время перенесенной в советскую историографию. Не приводя никаких других примеров, укажем лишь, что и автор специального исследования о римских политических партиях Н.А. Машкин, предостерегая, с одной стороны, от модернизаторского подхода, тем не менее сам характеризовал оптиматов как аристократическую партию, а популяров - как партию демократическую{80}. Однако путь пересмотра, который Гельцер наметил осторожно и в разумных пределах, завел в настоящее время, пожалуй, слишком далеко. Если пресловутая двухпартийная" схема была и модернизаторской [50] и слишком крайней, то не менее крайнее выражение получила в новейшей историографии обратная, так сказать "демодернизаторская", тенденция. Мы имеем в виду существующее ныне стремление отрицать наличие не только политических партий в Древнем Риме, но и каких бы то ни было элементов организованности в самой политической жизни. Для современных представлений, бытующих в зарубежной историографии, типична книга Хр. Мейера{81}, посвященная детальному анализу политического устройства, поздней Римской республики. Автор стремится обосновать и подтвердить центральный тезис всего исследования, сводящийся к тому, что так называемые обязательственные связи (necessitudines), т. е. связи родственные, дружеские, клиентские интересы своей трибы, региона и т. п., не только превалировали над интересами классовыми и сословными, не только были одним из характерных явлений римской политической жизни, но и полностью определяли ее. Конечно, такая точка зрения абсолютно неприемлема. Это обратная крайность. Само собой разумеется, что политических партий в современном значении этого понятия в Риме не существовало, да и не могло существовать. Тем более неправомерно отождествлять с подобными партиями как оптиматов, так и популяров. Вместе с тем это отнюдь не исключает других форм политической борьбы или политических объединений другого типа. С подобными объединениями (factiones) мы не раз столкнемся в дальнейшем. Вернемся, однако, к Цезарю. После сказанного едва ли может встать вопрос о "партии популяров" и ее вожде. Но суть дела вовсе не в этом: в тот период деятельности Цезаря, о котором шла речь, нельзя даже предположить, что он мог претендовать на роль вождя какой-либо крупной политической группировки или восприниматься в таком качестве. Все подобные домыслы должны были возникнуть лишь ретроспективно. Если уж говорить о политической ориентации Цезаря в начальный период его деятельности, то нам представляется заслуживающей внимания точка зрения, отстаиваемая одним из его новейших биографов. Перед Цезарем с самого начала открывалось три пути: он мог отказаться от традиций семьи и перейти в лагерь сулланцев; или, наоборот, удариться в противоположную [51] крайность, примкнув к таким движениям, как выступление Лепида, восстание Сертория; или, наконец избрать более обычный, даже тривиальный путь римлянина к политической карьере - военную службу, эффектные речи в суде, на форуме и т. п. Цезарь избрал именно этот путь, отказавшись от каких-либо крайностей{82}. Развивая изложенную точку зрения, можно добавить, что Цезаря действительно не следует причислять к "крайним популярам" и что избранный им путь гарантировал ему определенное политическое положение и даже самостоятельность, хотя в скором времени его деятельность приобретает достаточно ярко выраженную антисенатскую направленность. Но вместе с тем, если мы и говорим о несколько особом пути Цезаря, то сказанное отнюдь и ни в какой мере не означает признания провиденциального характера этого пути. Данное обстоятельство необходимо подчеркнуть, ибо своеобразная телеологическая трактовка деятельности Цезаря возникла, как мы могли в том убедиться{83}, достаточно рано, еще в кругу самих его современников. Но конечно, и тогда это было явной ретроспекцией. Что же касается реального политического веса Цезаря по возвращении его в Рим, т. е. в 73 - 72 гг., то он приобрел уже определенную репутацию в политических кругах и определенную известность среди более широких слоев населения, но в общем его роль была еще незначительной. Бесспорно, он обладал большим честолюбием, энергией, решительностью, но в среде нобилитета имелось не так уж мало молодых людей подобного же склада, обладавших подобными же качествами и вступивших на тот же самый путь военной или политической карьеры. Ничто еще не предвещало его будущего величия, не свидетельствовало об его избранности, и нет никаких оснований рассматривать его личность и его деятельность в каком бы то ни было телеологическом аспекте{84}. * * * Когда Цезарь вернулся в Рим или вскоре после этого вспыхнуло знаменитое восстание рабов под руководством Спартака. Начавшись, как известно, с крайне незначительного эпизода - бегства из гладиаторской [52] школы некоего Лентула Батиата (в Капуе) примерно семидесяти гладиаторов, укрепившихся затем на Везувии, движение разрослось и стало, по выражению Плутарха, "великой и грозной силой"{85}. Спартак нанес римским войскам ряд весьма чувствительных поражений, вся Италия превратилась в арену борьбы, в какой-то момент возникла даже угроза похода Спартака на Рим, и там не без оснований начали вспоминать про нашествие Ганнибала{86}. Сенат был вынужден фактически отрешить от командования обоих консулов 72 г., которые уже успели доказать свою полную неспособность противостоять восставшим, и поручить руководство военными действиями Марку Лицинию Крассу, отличившемуся в свое время в битве за Рим на стороне Суллы (битва у Коллинских ворот 82 г.). После первых неудач Крассу удалось добиться определенного перевеса. Решающее сражение произошло в Aпулии в 71 г. Войско Спартака было разбито, он сам погиб в бою. Крупный отряд восставших, который сумел прорваться на север, был встречен и уничтожен силами Помпея, спешившего по вызову сената из Испании (после войны с Серторием) на помощь Крассу. В дальнейшем это обстоятельство дало возможность Помпею утверждать, что если Красс и разбил Спартака в одном из сражений, то он, Помпей, вырвал с корнем самую войну{87}. За победу над Спартаком Красc получил пеший триумф, или так называемую овацию, Помпей же за победы в Испании был удостоен полного триумфа. После этих торжеств оба полководца были избраны на 70 г. консулами. Выборы проходили в напряженной обстановке, поскольку и Красс и Помпей, не доверяя друг другу, отнюдь не спешили с роспуском своих войск. Однако ситуация, подобная той, которая сложилась во взаимоотношениях между Марием и Суллой, не возобновилась, и, хотя о подлинном доверии не могло быть и речи, все же до открытого конфликта дело не дошло. Более того, по иронии судьбы именно в консульство этих двух в прошлом ярых суллапцев было нанесено два наиболее сокрушительных удара сулланской конституции. Сначала была восстановлена в полном объеме трибунская власть, а затем по предложению претора Аврелия Котты (родственника матери Цезаря). [53] принят новый закон о судах. Теперь в состав судов помимо членов сенаторского сословия включались не только всадники (исключенные в свое время Суллой), но и так называемые эрарные трибуны - представители следующего за всадниками цензового разряда. Судебная реформа обсуждалась в то самое время, когда начался знаменитый процесс против бывшего наместника Сицилии Гая Верреса - он даже по сравнению с другими корыстными наместниками отличался неслыханными вымогательствами и самоуправством, - и принятие закона Аврелия в значительной степени помогло молодому, но уже довольно известному и энергичному адвокату Марку Туллию Цицерону блестяще выиграть дело. Все эти годы, насколько нам известно, Цезарь оставался в тени. Строго говоря, мы не знаем ничего или почти ничего достоверного о его политической деятельности до 68 г.{88}, т. е. до того времени, когда он избирается квестором. Кстати сказать, со времени закона Суллы о магистратурах это была первая государственная должность, которая позволяла, после ее отправления, занимать место в сенате. Кое-какие сведения и намеки в источниках дают возможность лишь предполагать, что Цезарь все эти годы пытался укрепить и расширить свою популярность не столько поступками или действиями политического характера, сколько щедрой тратой средств. Его обходительность, его пиры и блестящий образ жизни, по мнению Плутарха, весьма содействовали росту его влияния. Сначала противники Цезаря не придавали этому должного значения, считая, что он будет сразу же забыт, как только иссякнет его состояние{89}. Но это был совершенно неправильный, даже наивный расчет: денежные средства Цезаря никоим образом не могли иссякнуть, ибо он обладал в высшей степени тем качеством, которое во все времена отличало наиболее "избранных" молодых людей аристократического происхождения: умением делать долги и еще большим умением, даже искусством, жить кругом в долгах, не теряя из-за этого ни на минуту прекрасного настроения. Цезарь с увлечением собирал произведения искусства, а за красивых и ученых рабов платил такие неслыханные цены, что даже сам запрещал вносить их [54] в хозяйственную отчетность. Близ озера Неми он построил за огромные деньги виллу, но она ему не понравилась, и он приказал срыть ее до основания{90}. Плутарх сообщает, что Цезарь еще до того, как получил первую должность, очевидно квестуру, имел долгов на 1300 талантов (или 8 миллионов денариев){91}. Однако это ничуть не повлияло на широкий образ его жизни и на щедрость его трат в ближайшем будущем. Вскоре после своего вступления в должность квестора (68 г.) Цезарь провел на похоронах своей тетки Юлии ту демонстрацию в честь Мария, о которой уже упоминалось. В том же году умерла его жена Корнелия, и, хотя похвальные речи при погребении молодых женщин были в Риме не приняты, Цезарь не побоялся нарушить обычай и произнес весьма прочувствованную речь. После окончания квестуры Цезарь был прикомандирован к наместнику провинции Испания Дальняя (Hispania ulterior). О его деятельности на этом посту нам фактически ничего не известно. Рассказ о том, что, объезжая по поручению пропретора испанские города и общины, он вдруг увидел в Гадесе в одном из храмов статую Александра Македонского и, вздохнув, якобы сказал: "Я до сих пор не совершил ничего замечательного, тогда как Александр в этом возрасте{92} уже покорил весь мир", следует, видимо, признать позднейшим домыслом. Таким же домыслом надо считать и рассказ Светония о вещем сне Цезаря: ему приснилось, что он вступил в кровосмесительную связь с собственной матерью, но так как общая мать всего живого - земля, то сон был объяснен и истолкован знатоками-предсказателями как предвестие власти над миром{93}. Гораздо достовернее сведения относительно того, что Цезарь внезапно, до истечения срока, оставил свою провинцию и очутился в Транспадакской Галлии, где в то время шло глухое брожение. Население этой части полуострова, не получив после Союзнической войны прав римского гражданства, решило теперь добиваться их чуть ли не путем вооруженного восстания. Трудно решить, собирался ли Цезарь на самом деле возглавить восстание, как, видимо, считает Светоний{94}. Это было [55] бы слишком авантюрным предприятием, ибо уже стало достаточно широко известно, что сенат специально удерживает в Италии два легиона, подготовленных для отправления на Восток, против Митридата. Но зато бесспорно другое: в результате этого своего посещения Галлии Цезарю удалось завязать прочные связи с местными влиятельными фамилиями, создать себе обширную клиентелу. Вернувшись снова в Рим, Цезарь весьма активно включается в политическую деятельность. Этому не помешало, а, быть может, даже помогло то обстоятельство, что вскоре после возвращения он вступает в новый брак - женится на Помпее, внучке Суллы и дальней родственнице Помпея, который именно в это время становится наиболее популярной фигурой среди военных и политических деятелей Рима. Поэтому нет ничего удивительного в том, что во всех своих публичных выступлениях и действиях Цезарь начинает весьма недвусмысленно ориентироваться на Помпея. Политические позиции самого Помпея не отличались в тот период достаточной определенностью. Начав свою карьеру в качестве добровольного сторонника, даже сподвижника Суллы, Помпей затем, стремясь к консулату, был вынужден под напором широкого общественного мнения принять деятельное участие в восстановлении власти народных трибунов. Таков был довольно широкий диапазон его политической карьеры. Поэтому сенатская олигархия могла еще не терять надежд сохранить Помпея на своей стороне, равно как и антисенатскне круги вполне могли рассчитывать на привлечение его в свой лагерь. Нет сомнений в том, что действия Цезаря, во всяком случае с того момента, как он выходит на более или менее широкую политическую арену, имели вполне определенную антисенатскую направленность. В этом смысле его политические позиции были, конечно, яснее. Но с другой стороны, обычная характеристика действий Цезаря в эти годы как действий крайнего демагога, авантюриста, "рискованного и отчаянного игрока"{95} представляется малоубедительной. Несомненно, таким видели и считали Цезаря его противники из сенатских кругов, такая оценка перешла в труды многих античных авторов, от которых некритически она и была заимствована новейшей историографией. [56] Но это абсолютно неверно: все поступки, все "акции" Цезаря, даже явно направленные против сената, убедительно доказывают, что не только в эти, но и в последующие годы, во всяком случае до начала гражданской войны, он умел держаться на какой-то последней грани, избегая или по меньшей мере стараясь избегать крайностей. В 67 г. народный трибун Авл Габиний внес законопроект, согласно которому Помпею вручались чрезвычайные полномочия для борьбы со средиземноморскими пиратами. Дело в том, что во время войн с Митридатом пиратство приняло неслыханные размеры. Пираты располагали значительным флотом, опустошали острова, не боялись даже нападать на прибрежные города, высаживались на берег и грабили по большим дорогам, захватывая пленников и продавая их в рабство. Наглость пиратов дошла до того, как рассказывает Плутарх, что они однажды похитили и увезли с собой двух римских преторов в их окаймленных пурпуром тогах, со всеми слугами и ликторами{96}. Сенат направлял на борьбу с пиратами не одну экспедицию, но эффект был весьма незначителен. Средиземное море стало совершенно недоступным для торговли, для подвоза хлеба, в результате чего в Италии росла дороговизна. Пираты имели свои базы на острове Крит, а также в приморских городах Киликии (Малая Азия). Авл Габиний предлагал вручить Помпею не только командование флотом, но и неограниченную власть, распространявшуюся на все провинции на расстоянии 400 стадиев (т. е. 50 миль) от берега моря. Помпею разрешалось также назначать легатов из лиц сенаторского звания, предоставлялось право распоряжаться государственной казной, доходами провинций, набором войск и снаряжением флота из 200 кораблей. Это были еще неслыханные в Риме по своей широте и по своей исключительности полномочия. Предложение Габиния встретило в сенате решительное противодействие. Один из консулов сказал, что если Помпей желает подражать Ромулу (т. е. стремится к царской власти), то ему не избежать и участи последнего{97}. Чуть ли не единственным сенатором, который поддержал законопроект, был Юлий Цезарь. И хотя Плутарх почемуто считает, что это было сделано им [57] вовсе не ради Помпея, а для укрепления своей популярности{98}, гораздо естественнее предположить, что Цезарь преследовал в данном случае и ту и другую цель. В народном собрании закон, конечно, прошел. Помпею даже удалось добиться дополнительных решений, в результате чего его военные силы почти удвоились. Одного этого уже оказалось достаточно, чтобы цены на продовольствие сразу же резко упали. Дальнейшие события не обманули возлагавшихся на Помпея надежд: он блестяще справился со своей задачей и за три месяца очистил от пиратов все Средиземноморье. Масштабы деятельности Цезаря в эти годы были не столь крупны. Он назначается смотрителем (куратором) Аппиевой дороги - основной магистрали, связывающей Рим с югом Италии, - должность хотя и незначительная, но вместе с тем дающая возможность и приобрести и укрепить свою известность (если она уже была приобретена!) среди широких слоев населения. Следовало лишь не жалеть средств на ремонт и благоустройство этой дороги, по которой не раз приходилось ходить или ездить почти каждому римлянину. Что же касается траты денег, то это как раз и было одним из наиболее испытанных, даже излюбленных Цезарем средств для завоевания популярности. Между тем назревали новые крупные события. На Востоке еще продолжалась война против Митридата, но ход военных действий вызывал в Риме все большее недовольство. Дело в том, что Луций Лукулл, командующий римской армией, после первых успехов теперь действовал крайне вяло и чуть ли не умышленно затягивал войну. Во всяком случае в самом Риме такие слухи распускались влиятельными дельцами, финансистами, крайне недовольными тем, что Лукулл в провинции Азии встал на защиту разоряемых ими городов и общин, ограничил ссудный процент, выступил против беззаконий, творимых ростовщиками и сборщиками налогов. Возможно, что эта подрывная кампания, ведущаяся против Лукулла в Риме, и не поколебала бы его положения, если бы армия была для него надежной опорой. Но высокомерным обращением и насаждением суровой дисциплины он сумел восстановить против себя солдат, и дело дошло почти до открытого бунта. Именно этими обстоятельствами, а отнюдь [58] не отсутствием энергии и вялостью Лукулла объясняйся неблагоприятный перелом в ходе военных действий{99}. Но как бы то ни было, все это дало основание народному трибуну Гаю Манилию внести в 66 г. в коалиции предложение о передаче верховного командования Помпею. Предложение было горячо поддержано претором текущего года Цицероном, который именно в этом выступлении со всем присущим ему красноречием убеждал римлян вручить руководство войной Помпею, пугая их в противном случае огромными потерями, убытками, расстройством всех дел{100}. Не менее решительно предложение Манилия поддержал и другой "помпеянец" - Юлий Цезарь. И хотя вожди сената пытались всячески противодействовать принятию закона, он, конечно, без всяких затруднений прошел в комициях. В Риме не было сейчас человека, кто мог бы в смысле своей популярности соперничать с Помпеем. Не возникало сомнений в том, что со всеми сложными проблемами на Востоке он справится не менее успешно, чем с ликвидацией пиратов. Таким образом, Помпею не пришлось даже возвращаться в Рим: своими новыми полномочиями он был наделен заочно. В 66 г. Цезарь избирается эдилом (на следующий, т. е. на 65 г.). Его коллегой по этой должности оказался М. Кальпурний Бибул, типичный представитель сенатских кругов. Он входил во враждебную Цезарю группировку (factio) вместе с Катоном, на дочери которого был женат, и с Л. Домицием Агенобарбом, который в свою очередь был женат на сестре Катона{101}. Они трое возглавляли сенатскую factio - столь характерное для римских обычаев объединение, основой которого можно считать в равной мере как "обязательственные связи", так и общность политических интересов. Поскольку Помпей находился на Востоке, а с сенатскими кругами Цезарь не хотел и не мог иметь контакта, то, естественно, его взоры обратились к единственной в то время крупной политической фигуре, стоящей вне олигархических группировок, - к Марку Крассу, тем более что он был избран на 65 г. цензором. Происходит столь важное по своим дальнейшим результатам сближение этих двух политических деятелей. [59] Само собой разумеется, что должностные обязанности эдила, т. е. наблюдение за порядком и благоустройством города, организация хлебных раздач и в особенности организация общественных игр, требовавшие огромных расходов, как правило за счет личных средств, не могли служить для Цезаря серьезным препятствием. Наоборот, верный своим принципам проявлять самую широкую щедрость за счет своих кредиторов, Цезарь стремился лишь к одному - превзойти пышностью игр и зрелищ своих предшественников. Он украсил форум и Капитолий новыми сооружениями; организовав игры в честь своего покойного отца, он вывел 320 пар гладиаторов, все вооружение и доспехи которых были из чистого серебра. Хотя многие зрелища и игры он проводил, конечно, совместно со своим коллегой Бибулом, но как-то получалось так, что вся слава и признательность населения выпадали на долю одного Цезаря. Недаром Бибул говорил, что его постигла участь Поллукса: в Риме, на форуме, находился храм, воздвигнутый в честь божественных близнецов Кастора и Поллукса, - в народе его всегда называли не иначе как храмом Кастора. Однако за время эдилитета Цезарь отнюдь не ограничивался выполнением своих прямых обязанностей. Сближение с Крассом выводило его на путь политических интриг и комбинаций, путь, правда, окольный, но весьма соблазнительный, ибо, избрав его, можно было при удаче достигнуть цели значительно быстрее, чем идя по прямой и открытой дороге. Но только при удаче! Фортуна же пока вовсе не баловала своим вниманием ни того, ни другого политического деятеля. Если они чего-нибудь и достигли, то только благодаря личным усилиям, энергии, но отнюдь не в силу счастливого стечения обстоятельств. Первый вопрос, который следует выяснить, если речь заходит о совместных действиях Цезаря и Красса, (кстати, чрезвычайно сложный и неясный) - это вопрос о возможном участии их обоих в так называемом первом заговоре Катилины. Да и самый "заговор" вызывает множество сомнений. Традиционная версия сводится к следующему. Заговор был организован якобы Л. Сергием Катилиной, промотавшимся патрицием, который в свое время [60] принимал деятельное участие в сулланских проскрипциях, а затем привлекался к суду по обвинению в инцесте с весталкой Фабией (кстати говоря, сестрой жены Цицерона Теренции). Однако благодаря поддержке некоторых видных сенаторов исход процесса оказался благоприятным. В 68 г. Катилина был избран претором, а затем получил в управление провинцию Африка. Он выдвинул свою кандидатуру на консульских выборах на 65 г., но был исключен из списков, так как в результате жалобы специальных делегатов из его бывшей провинции встал вопрос о привлечении его к суду за лихоимство и вымогательства. Это обстоятельство, как полагают некоторые историки, и послужило главной причиной организации заговора. Консулами на 65 г, были избраны П. Автроний Пет и П. Корнелий Сулла, родственник диктатора. Однако вступить в должность им не пришлось: они были обвинены а подкупе избирателей и осуждены. На их место на вновь организованных выборах прошли те кандидаты, которые вначале не выдержали с ними соревнования, - Л. Аврелий Котта и Л. Манлий Торкват. Тогда к готовящемуся заговору примкнули Автроний и Сулла. Был привлечен, как об этом сообщает Саллюстий, и некий Гней Пизон, "молодой человек знатного происхождения, отчаянной отваги, бедняк, развратник, непременный участник всех политических интриг"{102}. И наконец, в заговоре якобы приняли участие Красс и Цезарь, причем первому была обещана диктатура, второму - должность начальника конницы, т. е. помощника диктатора. Заговорщики намеревались 1 января 65 г., в день вступления консулов в должность, убить их на Капитолии во время торжественной процессии. Но Красс в назначенный день не явился, и потому Цезарь не подал условного знака - не спустил тогу с плеча{103}. Саллюстий к этому добавляет, что, поскольку намерения заговорщиков получили огласку, покушение пришлось перенести на 5 февраля, но и в этот день оно не состоялось, на сей раз якобы из-за чрезмерной торопливости Катилины{104}. Против заговорщиков как будто готовилось сенатское постановление, но оно было опротестовано трибунами{105}. Более того, Гней Пизон, один из участников заговора, избранный уже квестором, получил назначение в Испанию даже с повышением: он [61] был направлен туда на правах претора, в частности по рекомендации Красса{106}. В этой связи Светоний сообщает совершенно невероятную, на наш взгляд, подробность о существовавшей якобы между Пизоном и Цезарем договоренности относительно того, что они одновременно поднимут мятеж: Цезарь - в Риме, Пизон - в провинции{107}. Мы так подробно остановились на рассказе об этом первом заговоре Катилины потому, что он менее известен, а также потому, что очень многие детали рассказа вызывают недоумение и даже ставят под вопрос его достоверность в целом. Прежде всего нет достаточно серьезных оснований признавать участие в этом заговоре - если он вообще существовал - Цезаря и Красса. Об их участии ничего не говорят такие историки, как Саллюстий и Дион Кассий, хотя они знают о самом заговоре. Скорее всего это были лишь слухи и подозрения, возможно основанные на том, что существовала известная близость между Пизоном, с одной стороны, Цезарем и Крассом - с другой. Что касается заговора в целом, то, очевидно, его опасность, его значение крайне преувеличены Саллюстием и Светонием. Ни Плутарх, ни Аппиан о нем не упоминают вовсе. Самое удивительное, что Цицерон фактически не использует этого дополнительного орудия в своей борьбе против Катилины. Его упоминания об этом первом заговоре весьма неопределенны, смутны, а один раз он прямо говорит, что, кроме молвы и подозрений, ему ничего более определенного относительно заговора не известно{108}. Если считать, что намерения заговорщиков были именно таковы, как о них сообщают Саллюстий и Светоний, и заговор получил достаточно широкую огласку, то совершенно непонятны позиция сената, а также явно почетное назначение Пизона. Сенат, в котором ведущее положение тогда занимали такие деятели, как Катул, Катон, Бибул и другие, вовсе не был столь беззащитен и столь либерально настроен. И наконец, совершенно нелепа роль самого Катилины в этом заговоре: все те историки, которые про заговор рассказывают{109}, совершенно не объясняют, что ему сулил успех предприятия, тогда как из их же сообщений известно, что именно было обещано Крассу, Цезарю, даже неудачливым консулам [62] Автронию и Сулле. Получается, что роль Катилины, инициатора заговора, сводилась лишь к тому - как об этом упоминает один Саллюстий, да и то вскользь, - чтобы подать 5 февраля сигнал заговорщикам, чего он, кстати говоря, тоже не сумел сделать как полагалось и вовремя! Но если участие Цезаря и Красса в этом странном заговоре скорее всего исключено, это еще не значит, что они не имели отношения к другим политическим авантюрам. Какая-то связь между ними и Пизоном, а также его миссией, безусловно, существовала. Транспадаиская клиентела Цезаря и его испанские связи тоже имели определенное значение. Недаром Красс как цензор пытался добиться распространения на транспаданцев гражданских прав. Однако его коллега Катул решительно этому воспротивился. Авантюра, связанная с Пизоном, остается для нас неясной: она слишком быстро завершилась неудачей - Пизон был убит. Неудачей окончилось и другое предприятие Цезаря, окончилось, строго говоря, даже не успев начаться. После смерти египетского царя Птолемея XI Александра, завещавшего якобы свое царство Риму, Цезарь пытался через трибунов и через комиции добиться посылки войск в Египет, а для себя - командования этими войсками. Проект не был осуществлен из-за противодействия сената, причем оппозицию проекту возглавил снова Катул. Вскоре после этого, а как считает Светоний, даже в ответ на это Цезарь организовал новую демонстрацию в честь Мария. Он восстановил на Капитолии статую Мария и его трофеи, связанные с победами как над Югуртой, так и над кимврами и тевтонами. Поскольку трофеи в свое время были удалены по решению сената и комиции, то в сенате состоялось специальное обсуждение этого инцидента. Все тот же Катул, отец которого, кстати говоря, был убит по распоряжению Мария, заявил, что "Цезарь покушается теперь на государство уже не путем подкопа, но с осадными машинами"{110}. Восстановление трофеев было произведено Цезарем, видимо, после его эдилитета. Тогда (т. е. в 64 г.), председательствуя в суде по делам об убийствах, - поручение, которое обычно считалось промежуточным звеном между эдилитетом и претурой, - Цезарь добился обвинения двух сулланцев; Луция Лусция. и Луция Беллиена, [63] нажившихся на казнях во время сулланских проскрипций. Последний был дядей Катилины. Между прочим, под этим судом оказался и сам Катилина: была сделана попытка привлечь его по обвинению в убийствах и за участие в проскрипциях{111}. Однако он был оправдан, что дало основание опять, подозревать Цезаря, да и Красса в новой интриге - поддержке кандидатуры Катилины на ближайших консульских выборах{112}. Эти выборы окончились не совсем тем результатом, какого ожидали. Соревновалось семь кандидатов, из них наибольшими шансами располагали двое: Катилина и Гай Антоний. Неожиданный результат заключался в том, что Катилнна в связи со слухами о новом, подготовляемом им заговоре не прошел, а вместо него был избран отнюдь не представитель нобилитета, даже не уроженец Рима, т. е. "новичок", "выскочка" (homo novus) адвокат Марк Туллий Цицерон. Если Цезарь и Красс действительно поддерживали кандидатуру Катилины, то здесь они потерпели поражение. Им определенно не везло: вскоре их ожидала еще одна неудача. В конце 64 г. народный трибун (и бывший марианец) П. Сервилий Рулл выступил с чрезвычайно широко задуманным проектом аграрного закона. Считалось, что за кулисами этой акции стоят опять-таки Цезарь и Красс. Во всяком случае на это весьма прозрачно намекал в одной из своих речей ярый противник закона новый консул Цицерон{113}. Законопроект Рулла предполагал наделение землей малоимущего населения, видимо, главным образом и в первую очередь городского люмпен-пролетариата. Речь шла о выведении колоний на территории самой Италии, но так как здесь неразделенных государственных земель (ager publicus) почти не оставалось, то Рулл не только хотел пустить под раздел еще уцелевшие земли в Кампании, но и предусматривал массовые закупки земли у италийских владельцев с их согласия и за полную стоимость. Огромные средства, которые были необходимы для этих закупок, предполагалось образовать путем распродажи земель в провинциях, а также за счет военной добычи Помпея. Проведение закона в жизнь поручалось особой комиссии децемвиров. Этих децемвиров должны были избирать в трибутных комициях, причем не совсем [64] обычным путем, а именно не во всех 35 трибах, но лишь в 17, назначенных по жребию. Таким образом, для избрания комиссии было достаточно большинства в 9 триб. Децемвиры избирались на пять лет, они пользовались большими правами и могли по своему усмотрению либо отчуждать земли, признанные ими государственными, либо оставлять их владельцам, назначив арендную плату. Чрезвычайно существенным пунктом закона был тот, который гласил, что в состав комиссии децемвиров нельзя избирать лиц, не находящихся в данный момент в Риме. Этот пункт был явно направлен против Помпея, а вполне вероятное и, видимо, специально задуманное избрание в состав комиссии Цезаря и Красса давало им в руки огромную и реальную власть как раз перед возвращением Помпея с Востока. Однако закон не прошел. В первый же день своего вступления в должность (т. е. 1 января 63 г.) консул Цицерон, решив, по его собственному выражению, "твердо держаться пути оптиматов"{114}, обрушился на проект Рулла. Он произнес в общей сложности четыре речи, направленные против закона, выступая с ними и в сенате, и перед народом, и ему удалось добиться того, что законопроект даже не ставился на голосование, но был взят обратно самим Руллом. Конечно, основной причиной провала этой акции, видимо, следует считать тот факт, что городской плебс, давно оторвавшийся от земли, не проявил достаточной заинтересованности и не оказал необходимой поддержки начинанию Рулла. Можно только удивляться той энергии и тому упорству, с каким Цезарь, несмотря на неудачи, вмешивается во все новые и новые политические интриги. Он выступает как свидетель обвинения на процессе о вымогательствах против Гая Кальпурния Пизона, бывшего в 67 г. консулом, а ныне только что вернувшегося из Галлии, где, кстати говоря, Пизон незаконно казнил одного транспаданца. Видимо, в это же время он принимает участие в другом процессе аналогичного характера. Правда, здесь он выступает в качестве защитника. Цезарь защищает знатного нумидийского юношу Масинту, которого царь Гиемпсал якобы несправедливо объявил своим данником. По уверению Светония, Цезарь вел защиту с такой горячностью, [65] "что во время спора схватил царского сына Юбу за бороду"{115}. Поскольку Светоний считает необходимым специально остановиться на этом инциденте, то, очевидно, он все же несколько выходил за рамки обычных норм римской судебной практики. Несмотря на такую активность, оба выступления Цезаря - и в качестве обвинителя, и в качестве защитника - не принесли ему успеха. Пизона защищал Цицерон и без особого труда выиграл процесс. Что касается нумидийского юноши, то, поскольку дело было тоже проиграно, Цезарю пришлось его укрывать у себя, а затем тайно вывезти из Рима в своей свите, когда он отправлялся после претуры в Испанию. Но, проиграв в одном, Цезарь выиграл в другом, что, вероятно, ценилось в Риме гораздо более высоко: он показал себя безупречным, образцовым патроном, который горячо защищал своих подопечных и отстаивал их интересы{116}. Еще более громким, даже скандальным делом был процесс сенатора Гая Рабирия, начатый, вероятно, тоже по инициативе Цезаря. Официальным обвинителем выступил народный трибун Тит Лабиен, связанный с Цезарем со времени их совместного пребывания в Малой Азии в самом начале войны против Митридата{117}. Рабирий обвинялся в убийстве известного трибуна Л. Аппулея Сатурнина. Это убийство произошло в 100 г. до н. э., т. е., возможно, в год рождения самого Цезаря. Народный трибун Сатурнин и его сторонники были осаждены на Капитолии войсками Мария, который действовал на основании решения сената о чрезвычайном положении. Когда осажденные сдались, Марий гарантировал им жизнь и неприкосновенность. Тем не менее Сатурнин был убит. Тяжесть этого преступления усугублялась тем, что особа народного трибуна считалась священной и неприкосновенной. Начиная теперь, в 63 г. (т. е. через тридцать с лишним лет после убийства), процесс против Рабирия, который был совершенно незначительной личностью, Тит Лабиен, а за его спиной Цезарь стремились нанести удар самой сенатской олигархии, скомпрометировав прежде всего право сената принимать решения о введении чрезвычайного положения. При этом была сделана попытка возродить почти отжившую процедуру суда за тягчайшие государственные преступления [66] (perduellio). Поэтому дело Рабирия предварительно рассматривалось дуовирами. Ими были назначены Гай Юлий Цезарь и его родственник Луций Юлий Цезарь (консул 64 г.). Они оба вынесли обвиняемому смертный приговор. Рабирий апеллировал к народу, и дело поступило в центуриатные комиции. Здесь его защищали самые знаменитые адвокаты - Квинт Гортензий и Цицерон. Но процесс Рабирия, по всей вероятности, не был доведен до конца. Претор Метелл Целер, который одновременно выполнял жреческие обязанности - он был авгуром, - повелел опустить знамя, водружавшееся во время комиций. Это фактически означало роспуск собрания. Процесс Рабирия затем не возобновлялся, и осуждение его, видимо, не состоялось{118}. Итак, еще одна политическая акция, предпринятая Цезарем, окончилась неудачей. Однако в самом недалеком будущем ему удалось взять реванш. В начале 63 г. умер верховный жрец (pontifex maximus) Квинт Метелл Пий, и в народном собрании должны были состояться выборы на эту почетную и имеющую немалый политический вес должность. Обычно ее занимали заслуженные и уважаемые консуляры. Цезарь выдвинул свою кандидатуру, что, конечно, выглядело явным вызовом, в особенности по отношению к двум другим претендентам. Ими были два авторитетнейших сенатора, два столпа правящей олигархии: уже известный нам Кв. Лутаций Катул и П. Сервилий Ватия Исаврийский. Понимая, что, поскольку вопрос решается народным голосованием, исход борьбы неясен, и вместе с тем зная, насколько Цезарь опутан долгами, Катул, по слухам, предложил ему крупную взятку, дабы Цезарь добровольно снял свою кандидатуру. Однако тот решительно отказался, заявив, что будет продолжать борьбу даже в тем случае, если для этого придется взять в долг еще большую сумму. В день выборов, по словам его биографов, он, прощаясь со своей матерью, которая, видимо, продолжала сохранять живейший интерес ко всем политическим акциям своего сына, сказал: "Сегодня, мать, ты увидишь меня либо верховным жрецом, либо изгнанником". На выборах Цезарь одержал над своими соперниками блестящую победу: в их собственных трибах он собрал голосов больше, чем они [67] оба во всех остальных трибах, вместе взятых. Сенсационный успех Цезаря внушил серьезные опасения правящим кругам{119}. Между тем общая ситуация чрезвычайно осложнилась. На консульских выборах на 62 г. Катилина снова выдвинул свою кандидатуру. С этого момента и начинается открытая борьба между Цицероном и Катилийой. Ход этой борьбы и все ее перипетии известны достаточно широко, и в данном случае нет необходимости останавливаться на них слишком подробно{120}. Перед самыми выборами обстановка оказалась настолько напряженной, что Цицерон получил возможность действовать более решительно. До сих пор, хотя и ходили по городу слухи о каких-то собраниях заговорщиков, на которых Катилина выступал с речами, провозглашая якобы отмену долгов и проскрипции богачей, но ничего явно противозаконного он еще не совершил, и консулу Цицерону было не так легко доказать существование опасного антиправительственного заговора. Но теперь, когда Цицерон рискнул выступить в сенате с открытыми обвинениями, Катилина совершил грубую тактическую ошибку, ответив на это выступление таким образом, что подтвердил худшие подозрения сенаторов{121}. Было принято решение о введении чрезвычайного положения, и на избирательные комиции Цицерон, желая подчеркнуть грозившую лично ему смертельную опасность, явился в панцире и латах. Тем не менее выборы прошли спокойно, а Катилина был опять забаллотирован. Только после этого нового провала он становится на иной путь. На срочно созванном совещании заговорщиков он сообщает о своем намерении лично возглавить войска, собираемые одним из его сторонников в Этрурии. Два участника заговора заявили, что они готовы завтра же расправиться с Цицероном. Однако покушение не состоялось: предупрежденный своими осведомителями, Цицерон принял меры предосторожности. После этого Катилина стал подвергаться еще более ожесточенным нападкам, Цицерон громил его в своих знаменитых "катилинариях", и дело кончилось тем, что он был вынужден покинуть Рим. Катилина действительно направился в Этрурию, но, когда в Риме стало известно, что он незаконно присвоил себе знаки [68] консульского достоинства, сенат объявил его врагом отечества, а консулам поручил набор армии{122}. Группу заговорщиков, оставшихся в Риме, возглавил теперь Публий Корнелий Лентул; ему якобы было предсказано, что он станет третьим представителем рода Корнелиев, которому суждено, как некогда Сулле, а после него Цинне, обладать "царской властью и империем"{123}. Им был составлен обширный и крайне авантюристический план действий: сюда входило и убийство Цицерона, и истребление ряда сенаторов, и даже поджог города в 12 местах одновременно. Заговорщики к тому же оказались крайне неопытными конспираторами. Они были выданы Цицерону послами галльского племени аллоброгов, которых - дабы привлечь это племя на свою сторону - Лентул и некоторые другие заговорщики снабдили собственноручными посланиями, адресованными вождям племени. Когда эти письма попали в руки Цицерона, он получил наконец столь необходимые для него документальные улики.
	Главари заговорщиков были арестованы, обвинены, и 5 декабря 63 г. состоялось знаменитое заседание сената, на котором решилась их судьба. Это заседание описано всеми авторами, повествующими о заговоре. Для нас оно представляет особый интерес потому, что в нем принял активное участие Юлий Цезарь. Первыми при обсуждении вопроса, как это и было принято, получили слово избранные консулами на 62 г. Децим Юний Силан и Луций Лициний Мурена. Они оба высказались за высшую меру наказания, и к ним присоединился ряд сенаторов. Но когда очередь дошла до избранного на предстоящий год претором Юлия Цезаря, то его выступление оказалось и неожиданным и вместе с тем весьма убедительным. Отнюдь не беря под защиту осужденных, он решительно высказался против смертной казни, подчеркнув, что подобное решение было бы противозаконным (без участия в нем комиций) и создавало бы опаснейший прецедент. Цезарь предложил применить пожизненное заключение (распределив арестованных по италийским городам) и конфискацию имущества. Предложения Цезаря произвели явный перелом в настроении сенаторов. Стремясь выправить положение, выступил с новой речью против Катилины (четвертая "катилинария") сам Цицерон, хотя ему, как [69] председателю, не полагалось оказывать давление на собрание. Но и он ничего не добился. Было внесено предложение отложить окончательное решение о судьбе заговорщиков до победы над войском Катилины. Снова взял слово Децим Силан и разъяснил, что под высшей мерой наказания он подразумевал именно тюремное заключение. Сенаторы явно были готовы принять предложение Цезаря, как вдруг выступил избранный трибуном Марк Порций Катон, который страстно и убежденно обрушился на заговорщиков, на всех колеблющихся, а Цезаря весьма прозрачным намеком обвинил чуть ли не в причастности к заговору. После его речи большинство сенаторов проголосовало за смертную казнь. Поздно вечером 5 декабря Цицерон лично препроводил Лентула в подземелье Мамертинской тюрьмы, туда же преторами были доставлены еще четыре арестованных. Все они были здесь задушены рукой палача. Город, взволнованный событиями, не спал, и, когда Цицерон в сопровождении наиболее именитых граждан возвращался домой, население Рима торжественно его приветствовало{124}. Вскоре особым решением народного собрания спасителю-консулу было присвоено почетное наименование "отец отечества". И хотя сам Катилина еще был жив и еще существовало его войско, исход движения был предрешен. Саллюстий в своей монографии, посвященной заговору Катилины, описывая знаменитое заседание сената 5 декабря и даже приводя текст речей Цезаря и Катона (конечно, в собственной интерпретации), завершает изложение сравнительной характеристикой обоих политических деятелей, которая довольно подробно была нами рассмотрена{125}. Теперь нас интересует другой вопрос - вопрос о степени участия Цезаря в этом новом и уже вполне реальном заговоре Катилины. Дело в том, что подобные обвинения против Цезаря выдвигались, и даже весьма настойчиво. Тот же Саллюстий рассказывает об усиленных попытках двух видных сенаторов - Квинта Катула и Гая Пизона склонить Цицерона к тому, чтобы Цезарь был привлечен по делу катилинариев, пусть даже в результате ложного доноса. Когда это не удалось, Катул и Пизон начали распространять порочащие Цезаря слухи и [70] добились того, что всадники, охранявшие с оружием в руках храм Согласия, где происходили заседания сената, грозили Цезарю мечами{126}. Насколько все же эти слухи были обоснованы? Конкретное содержание обвинений, выдвигавшихся Катулом и Пизоном, причем, видимо, еще до заседания сената 5 декабря, нам неизвестно. Едва ли они оба располагали какими-то убедительными фактами, поскольку они так и не смогли повлиять на Цицерона, и вообще их усилия не привели ни к чему серьезному. Саллюстий объясняет поведение Катула и Пизона личными счетами. Уже говорилось, что во время судебного процесса, возбужденного против Пизона, Цезарь выступал в качестве одного из обвинителей. Само собой разумеется, что этот факт вполне определял характер отношения Пизона к Цезарю. Что же касается Катула, тот ненавидел Цезаря и не мог ему простить своего провала, когда между ними шло соревнование из-за должности верховного жреца. Пожалуй, единственным реальным поводом к подозрениям и слухам могло послужить известное нам выступление Цезаря в сенате. Но оно состоялось несколько позже, и его, как уже говорилось, попытался использовать Катон. В том варианте речи Катона, который вложен ему в уста Саллюстием, содержатся лишь весьма неопределенные и туманные намеки, но прямо ничего не сказано{127}. Зато Плутарх в биографии Катона говорит, что последний открыто обвинил Цезаря в попытке выгородить, спасти врагов государства, в то время как он сам должен трепетать и быть счастлив, если для него все окончится благополучно и он сумеет избежать наказания. Интересно отметить, что, пересказывая эту речь Катона, Плутарх ссылается на то, что она была застенографирована специально обученными писцами Цицерона{128}. Справедливость требует отметить, что в 62 г. Цезарь был еще раз обвинен как соучастник Катилины. Светоний сообщает, что от некоего Луция Веттия поступил соответствующий донос следователю Новию Нигру; с аналогичным заявлением выступил в сенате Квинт Курий, тот самый, кто первым раскрыл замыслы заговорщиков и даже должен был получить за это государственную награду. Курий утверждал, что об участии Цезаря в заговоре он слышал от самого Катилины, а [71] Веттий даже обещал представить собственноручное письмо Цезаря, адресованное Катилине. Однако все эти доносы и наговоры не подтвердились; Цицерон якобы заявил по просьбе самого Цезаря, что тот в свое время сообщил ему некоторые сведения о заговоре, и в результате дело кончилось для доносчиков довольно постыдным образом: Курия лишили обещанной награды, а Веттий и Новий, неправильно принявшие жалобу на старшего по званию, были заключены в тюрьму{129}. Таким образом, от всех этих обвинений ни карьера, ни репутация Цезаря не пострадали. К моменту своего выступления на знаменитом заседании сената Цезарь был praetor designatus, т. е. уже избранным, но пока еще не исполняющим своих обязанностей претором. Это была новая ступень в его политической карьере. Поэтому, пожалуй, можно без преувеличения утверждать, что он пользовался в эти годы определенной известностью: широким слоям населения Рима импонировала его щедрость и "обходительность"; в политических же кругах имя Цезаря становится не только известным, но и внушающим довольно серьезные опасения после его сенсационной победы над Катулом и Ватией. Конечно, в крайне отрицательном к нему отношении сенатской олигархии, "принцепсов" сената, не приходится даже сомневаться. С другой стороны. Цезарь едва ли мог в те годы опереться на какую-либо сплоченную и более или менее крупную группировку антисенатской ориентации, поскольку разоблачение заговора Катилины и расправа с заговорщиками в Риме внесли разброд и дезорганизацию в и без того довольно аморфную массу так называемой демократической, а точнее, сенатской оппозиции. Таким образом, выступать в качестве какого-то вождя у Цезаря не было ни малейшей возможности, а претендовать на весьма двусмысленную и даже жалкую роль вождя без масс у него не было никакого желания. Он обладал, несомненно, вполне достаточным политическим чутьем и тактом, дабы избегать таких нежелательных ситуаций. Во всяком случае за эти годы Цезарь знал и успехи, и неудачи. Совершенно справедливо, на наш взгляд, возражает в одной из своих работ Штрасбургер тем, кто утверждает, что Цезарь в 60-х годах не только [72] добился успеха в своей личной политической карьере, но и вступил на путь, уже непосредственно ведущий к захвату власти. На самом же деле, считает Штрасбургер, все предприятия Цезаря до организации триумвирата (и если отвлечься от его продвижения по лестнице государственных должностей) представляют собой почти непрерывный ряд неудач и промахов. Кроме того, важнейшие из этих акций плохо засвидетельствованы. К ним Штрасбургер относит "подстрекательские" действия Цезаря по отношению к транспаданцам, участие в первом "заговоре" Катилины, египетскую авантюру и т. п. Инициатива Цезаря в деле Рабирия, в поддержке сыновей проскрибированных при Сулле и еще в некоторых политических процессах этих лет представляется Штрасбургеру тоже сомнительной{130}. Не разделяя всех сомнений этого исследователя, мы тем не менее считаем в основном вполне приемлемой его оценку большинства политических акций Цезаря в 60-х годах. И все же было бы абсолютно несправедливо говорить только о неудачах Цезаря. Многого ему уже удалось достичь, еще благоприятнее казались открывающиеся перспективы. Конечно, по сравнению с Помпеем и даже Крассом Цезарь пока еще фигура третьестепенная. Но мало-помалу он "набирает силы". Этому содействует гладкое, без помех восхождение по лестнице очередных магистратур, репутация надежного патрона, благоприобретенный опыт политических интриг и борьбы, сочетание энергии, иногда даже азартности с осмотрительностью, с умением вовремя остановиться у последней грани. Все сказанное более или менее укладывается в рамки той характеристики героя-деятеля, которая вышла из-под пера Саллюстия. Но самое главное Саллюстий сказал еще в "Письмах". Самое главное и самое органическое качество Цезаря, уже не раз к тому времени себя обнаружившее, состояло в том, что он в высшей степени обладал умением или, лучше сказать, редкой и замечательной способностью не падать духом от неудач. Его карьера, которую мы пока проследили лишь на начальных этапах, уже тогда, как, впрочем, и в дальнейшем, отнюдь не выглядела цепью непрерывных успехов, эффектных побед. Цезарь вовсе не тот счастливец, баловень судьбы, каким, скажем, [73] был до поры до времени Помпей, которому все шло само в руки и которого в двадцать с чем-то лет Сулла наименовал Великим и разрешил вне очереди отпраздновать триумф. Цезарь вовсе не шествовал от одной легкой победы к другой, нет, каждый свой успех, каждую победу он вырывал с огромным усилием и достаточно часто испытывал горечь поражений. Но как знать, быть может, умение не падать духом от неудач и есть высшая доблесть государственного деятеля, ибо история учит тому - если только ее задача состоит в подобного рода прагматических уроках и наставлениях, - что прочная, истинная, полноценная победа лишь та, которая вырастает из преодоленного поражения. [74]
 Триумвират. Консульство Так называемый заговор Катилины может служить довольно любопытной иллюстрацией к вопросу о значении (или своеобразной судьбе) исторического факта. Непомерно раздутый и в какой-то мере даже спровоцированный самим Цицероном, "заговор" вовсе не был столь выдающимся или исключительным событием в ту насыщенную различными потрясениями эпоху. По своему значению и масштабам заговор Катилины не должен считаться более крупным явлением, чем, например, восстание Лепида, о котором говорилось выше. Но если наши сведения об этом восстании исчерпываются разрозненными, мимолетными упоминаниями в источниках, то благодаря темпераменту и одаренности врагов Катилины - а враг всегда имеет сказать больше, чем любой доброжелатель, - мы получили очень подробное, хотя и крайне тенденциозное изложение хода заговора и несоразмерно высокую оценку его значения. Этим и объясняется та своеобразная аберрация, которая характеризует традиционное восприятие "заговора" Катилины. Но из сказанного отнюдь не следует, что интересующие нас события лишены какого бы то ни было исторического значения. Однако их значение вовсе не в том, на что ориентируют нас источники и обычно согласная с ними специальная литература. Важно прежде всего подчеркнуть, что заговор Катилины возник в обстановке разложения старинной полисной демократии: коррумпированный сенат уже давно утратил свой прежний непререкаемый авторитет; значение республиканских магистратур также было подорвано уже [75] имевшим место примером пожизненной диктатуры; комиции после фактической замены народного ополчения корпоративной армией оказались в состоянии глубокого кризиса. История заговора и в особенности его подавления могла преподать некоторые небесполезные уроки самим современникам событий, и в первую очередь тем, кто претендовал в то время на активное участие в политической жизни и борьбе. При подавлении заговора Катилины был беззастенчиво попран, пожалуй, последний и почти уже символический атрибут полисной демократии - право обращения к народному собранию в случае вынесения смертного приговора, право, которое еще Моммзен{131} охарактеризовал как "один из оплотов древней римской республиканской свободы" и которое, по его мнению, могло служить доказательством идеи народного суверенитета, лежащей якобы в основе неписаной римской конституции. Подавление заговора, кроме того, убедительно показало крайнюю слабость так называемой римской "демократии", распыленность ее сил, отсутствие элементарной организации и достаточно ярко подчеркнуло безнадежность попыток захвата политической власти при опоре на эти неустойчивые, распыленные, неорганизованные слои населения. Само собой напрашивался вывод о замене этой бесформенной массы какой-то более определенной, более четкой организацией. Если к тому же она могла оказаться вооруженной, то в данных условиях это следовало рассматривать как лишний и несомненно решающей козырь. Но события, последовавшие непосредственно за казнью заговорщиков в Риме, как это обычно и бывает, едва ли могли сразу подтвердить только что изложенные выводы. Ситуация прояснялась постепенно и, конечно, далеко не для всех. 10 декабря 63 г. вступили в должность вновь избранные трибуны. Среди них был и Кв. Цецилий Метелл Непот - представитель некогда могущественной, а ныне в значительной степени деградировавшей "династии" Метеллов{132}. Он прибыл в Рим еще летом 63 г. непосредственно из армии Помпея, легатом которого состоял. Кроме того, - и это обстоятельство, как нам уже известно, имело не меньшее значение в условиях политической жизни того времени - он был шурином [76] Помпея, поскольку тот был женат на его сестре. Задача Метелла заключалась в соответствующей подготовке общественного мнения накануне возвращения Помпея с Востока, т. е. в своеобразной "расчистке" ему дороги. Однако эта акция, нехитрый смысл которой был слишком очевиден, сразу же вызвала ответные меры сенатских кругов, и одновременно с Метеллом народным трибуном был избран Катон, давно уже известный как непримиримый ревнитель конституционных традиций, сугубо "принципиальный" человек, который на самом деле, как многие так называемые принципиальные люди, мог проявить и здравый смысл, и объективность, и даже определенное мужество, пока речь шла о том, что его лично никак не касалось. Метелл Непот с первых же дней своего вступления в должность начал активную кампанию против Цицерона. Для последнего это не было неожиданностью: еще и до 10 декабря Метелл позволял себе резкие выпады против консула, а все попытки Цицерона найти путь к примирению с враждебным ему трибуном, используя для этого весьма тривиальный, но зато почти всегда эффективный способ - действовать через женщин{133}, не дали на сей раз ожидаемых результатов. Поэтому после 10 декабря Метелл Непот и его коллега, бывший катилинарий Л. Кальпурний Бестия, стали открыто обвинять Цицерона в незаконной казни римских граждан, а когда последний по окончании срока своих полномочий, накануне январских календ, пожелал обратиться с речью к народу, ему было в этом отказано и позволено произнести лишь обычную в этих случаях клятву, что он за время своей магистратуры не нарушал законов. Но Цицерона такие вещи мало смущали - со свойственной ему изворотливостью в подобных делах он фактически обошел запрет и превратил произнесение клятвы в речь, в которой восхвалял свои действия по подавлению заговора и сумел добиться одобрения со стороны собравшегося народа. Тем не менее Метелл Непот снова обрушился на Цицерона 1 января 62 г. на заседании сената, а 3 января - на народной сходке (contio) с явным намерением подготовить привлечение его к суду. На сей раз Метелл опирался на поддержку не только своего коллеги [77] Кальпурния Бестии, но и претора Цезаря, вступившего в исполнение своих обязанностей с 1 января 62 г. Цицерон отвечал на яростные нападки Метелла не дошедшей до нас речью; кроме того, в его защиту выступил Катон, который, если верить Плутарху, сумел в своем выступлении перед народом настолько возвеличить консулат Цицерона, что именно тогда ему были оказаны небывалые почести и он был провозглашен отцом отечества{134}. В это же время сенат принял решение о том, что всякий, кто попытается требовать отчета от участников казни катилинариев, будет объявлен врагом государства{135}. Однако агитационная кампания, проводившаяся Метеллом Непотом, а ныне и объединившимся с ним Цезарем, отнюдь не исчерпывалась выступлениями против Цицерона, который был в данный момент лишь наиболее уязвимой мишенью. Помпеянец Метелл и - в силу сложившихся к данному моменту обстоятельств - еще более ярый помпеянец Цезарь стремились подготовить и облегчить условия для того грядущего государственного переворота, который, по их, а кстати и не только по их{136}, мнению, должен был произвести Помпей, вернувшись со своей армией с Востока. Имея эту общую цель, каждый из них, конечно, действовал по-своему: Метелл прямолинейно и беззастенчиво "расчищал дорогу". Цезарь же, видимо считая победу и господство Помпея неизбежным фактом ближайшего будущего, стремился всеми силами не допустить его сближения с сенатскими кругами, а тем самым укрепить и свое собственное, несколько пошатнувшееся после казни катилинариев положение. В этой связи он сразу же после вступления в должность внес явно провокационный проект относительно того, чтобы восстановление сгоревшего храма Юпитера на Капитолии, которое после смерти Суллы в 78 г. было поручено консулу этого года Квинту Лутацию Катулу и так с тех пор и оставалось за ним, теперь было бы отнято у Катула и перепоручено Помпею. Предложение, конечно, не прошло, так как оптиматы, по словам Светония, даже отказавшись приветствовать вновь избранных консулов, толпами устремились в собрание, дабы поддержать одного из своих вождей и дать отпор Цезарю{137}. Но Цезарь вовсе и не настаивал на своем предложении; тактическая цель [78] была им достигнута: с одной стороны, он эффектно продемонстрировал свою преданность Помпею, с другой - был вбит новый клин между Помпеем и сенатором{138}. Еще большее беспокойство вызвали предложения Метелла Непота, опять-таки поддержанные Цезарем. Непот предлагал, чтобы Помпею было разрешено заочно баллотироваться в консулы и чтобы он был вызван с войском из Азии для ведения войны против Катилины. Это была совершенно неприкрытая агитация за военную диктатуру. Обсуждение этих предложений в народном собрании проходило в ожесточенной борьбе. Метелл и Цезарь привели в собрание толпу вооруженных приверженцев и даже гладиаторов. Однако Катон и его коллега Квинт Минуций Терм, рассчитывая на свою трибунскую неприкосновенность, предприняли смелую попытку интерцессии. Когда Метелл хотел зачитать письменное предложение, Катон вырвал у него манускрипт, а Терм даже зажал ему рот. Произошла свалка; во время этой свалки Катона чуть не убили - его спас консул Мурена, с обвинением которого в подкупе избирателей Катон выступал всего несколько дней тому назад. Шум и суматоха были таковы, что Метелл не смог довести дело до голосования. После этого сенаторы облачились в траурные одежды, консулам же были вручены чрезвычайные полномочия. В результате Метелла и Цезаря отрешили от их должностей. Метелл, выступив с обвинительной речью против Катона и сената, уехал из Рима к Помпею, Цезарь же пытался игнорировать решение сената и продолжал выполнять обязанности претора. Но узнав, что против него готовы применить силу, он распустил ликторов и заперся в своем доме. Он и здесь сумел остановиться у последней грани. Когда к его дому явилась возбужденная толпа, готовая любой ценой восстановить его в должности. Цезарь уговорил их разойтись. Сенат, убедившись на этом примере в лояльности, а главное, еще раз в популярности Цезаря и опасаясь новых волнений, выразил ему благодарность, пригласил в курию и, отменив свой прежний декрет, восстановил его в должности. Более того, когда, используя, как им казалось, выгодный момент, Луций [79] Веттий и Квинт Курий выступили с показаниями относительно участия Цезаря в заговоре Катилины, сенат решительно отклонил эту попытку, и доносчики понесли, как уже говорилось, довольно суровое наказание. Очевидно, в это же время{139} сенатом была предпринята акция и несколько иного рода: по предложению Катона число тех, кто получал от государства хлеб, было настолько увеличено, что ежегодный расход на эти раздачи возрос на 7,5 миллиона денариев. Плутарх не скрывает, что это мероприятие было проведено с целью вырвать городской плебс из-под влияния Цезаря{140}. Таковы были события, развернувшиеся в самом Риме в течение января 62 г. В этом же месяце на севере Италии, под Писторией, разыгрался последний акт трагедии, именуемой заговором Катилины. Растеряв значительную часть сторонников, но вместе с тем как истый патриций отказываясь принимать в свое войско беглых рабов, которые, по свидетельству Саллюстия, вначале стекались к нему огромными толпами{141}, теснимый, с одной стороны, Метеллом Целером, а с другой - Гаем Антонием, Катилина наконец решил померяться силами с последним. Антоний, которому приходилось в этом сражении выступать против бывших союзников и единомышленников, передал под предлогом болезни командование своему легату Марку Петрею. Произошла упорная битва, столь драматически описанная тем же Саллюстием{142}. Катилина был разбит и погиб. После этих бурных событий, сосредоточившихся в самом начале года, остальные месяцы протекли довольно спокойно. Правда, на протяжении всего 62 г. не прекращались политические процессы против бывших катилинариев. Одним из последних процессов подобного рода был, очевидно, процесс Публия Корнелия Суллы, племянника диктатора. Он обвинялся в том, что принимал участие еще в 65 г. в так называемом первом заговоре Катилины. Защитниками его были Квинт Гортензий и Цицерон. Последний находился в несколько щекотливом положении, так как было известно, что он занял у Публия Суллы крупную сумму денег для покупки дома на Палатине, Однако Цицерона [80] это обстоятельство не остановило. Процесс Суллы окончился его оправданием. Но гораздо важнее всех этих процессов был вопрос о предстоящем возвращении Помпея с его войском. Однако и здесь напряженность ситуации в значительной мере разрядилась: Катилина был разбит, на провал своего агента Метелла Помпей реагировал лишь тем, что обратился с просьбой отложить консульские выборы до его прибытия, дабы он мог оказать поддержку кандидатуре своего легата Марка Пупия Пизона. Конечно, после этого - и опять-таки не без участия Катона - в просьбе было отказано, хотя на состоявшихся затем выборах кандидатура Пизона прошла. Но Помпей сумел удивить даже тех, кто, может быть, и не связывал его возвращение с неизбежностью гражданской войны: высадившись в декабре 62 г. со своим войском в Брундизии, он, даже не добиваясь какого-либо решения сената или комиций по поводу возвращения с победоносной войны, распустил свою армию и в самом строгом соответствии с существующим обычаем в качестве рядового гражданина направился к Риму, чтобы за чертой померия ожидать соответствующего разрешения на триумф. Такого примера лояльности и законопослушания в Риме не видывали со времен господства ставших уже легендой "нравов предков". Поэтому нет ничего неожиданного в том, что подобное поведение Помпея вызывало удивление и разноречивые оценки не только самих современников или древних авторов, но даже новых историков. Поскольку фигура Помпея, основного в дальнейшем антагониста и соперника Цезаря, не может не привлечь нашего внимания, очевидно, следует ознакомиться хотя бы с некоторыми из этих оценок. Так, в свое время Моммзен с присущей ему яркостью и безапелляционностью суждений писал: "Если может считаться счастьем получить корону без труда, то ни одному смертному счастье не улыбалось так, как Помпею; но человеку, лишенному мужества, не поможет и милость богов". В другом месте он снова подчеркивает этот же момент: "...когда нужно было сделать решительный шаг, ему опять изменило мужество". Для Моммзена, на фоне стоящего все время перед его глазами гениального Цезаря, Помпей всего лишь [81] человек, обладающий в большей степени притязаниями, чем способностями; человек, стремящийся в одно и то же время быть честным республиканцем и властелином Рима, с неясными целями, бесхарактерный, уступчивый; человек, соединивший в себе все условия для того, чтобы захватить престол, кроме самого главного - "царственной смелости". Моммзен отмечает по существу безразличное отношение Помпея к политическим группировкам, его узкоэгоистические интересы, его стремление и вместе с тем боязнь сойти с почвы законности. Для Моммзена это человек вполне дюжинный "во всем, кроме своих претензий"{143}. Эд. Мейер, который не был столь восторженным поклонником Цезаря, как его знаменитый предшественник, пытается хотя бы в силу этой причины подойти к Помпею объективнее. Он специально приводит тираду Моммзена о короне и дарах богов, для того чтобы ее оспорить. Он считает, что Моммзен исходит здесь из совершенно неправильной предпосылки, ибо Помпей вовсе и не стремился к короне, наоборот, если бы она была ему предложена, он бы отверг ее с непритворным возмущением{144}. Свою общую оценку деятельности и личности Помпея Эд. Мейер начинает со слов о том, что одной из труднейших задач, которые могут быть поставлены перед историком, является справедливая оценка побежденного{145}. Характеристику Помпея, данную Моммзеном, он признает блестящей, но не соответствующей действительности. Так, например, он считает, что Моммзен не прав, отказывая Помпею в военных дарованиях, а в особенности извращая (как, впрочем, и многие другие) его политические цели. Эд. Мейер утверждает, что политические взгляды и цели Помпея на всем протяжении его жизненного пути совершенно ясны и недвусмысленны. Мысль о ниспровержении республики и о том, чтобы самому занять положение монарха, была Помпею абсолютно чужда. Он дважды (в 70 и 62 гг.) удержался от искушения возглавить преданную ему армию с целью захвата единоличной власти. Поэтому и война между Цезарем и Помпеем, когда она вспыхнула, вовсе не была, как это обычно трактуют, борьбой двух претендентов на престол, скорее ее следует рассматривать как состязание трех возможных типов государственного [82] устройства: старой сенатской республики (так называемая демократия была окончательно подавлена и не играла ныне никакой политической роли), абсолютной монархии Цезаря и, наконец, той политической формы, выразителем которой и был Помпей, т. е. принципата. И дальше Эд. Мейер развивает свое основное воззрение на "принципат" Помпея, который якобы предвосхищал режим, установленный Августом{146}. Однако несколько ниже и в некотором противоречии с представлением о Помпее как о выразителе нового типа государственного устройства Эд. Мейер утверждает, что Помпей если и был энергичным организатором, то никоим образом не должен считаться выдающимся государственным деятелем: творческая мысль и высокие цели были ему недоступны. В этом смысле он безусловно уступал Цезарю{147}. И наконец, оценка Помпея в современной историографии. Она, однако, не отличается большой оригинальностью. М. Гельцер, автор большой монографии, посвященной Помпею (он же автор монографий о Цицероне и о Цезаре), в заключительной части своего труда дает как бы обобщенную характеристику. Гельцер в общем считает, что все неудачи, или, как он их называет, "разочарования", Помпея объясняются его крайней непоследовательностью и несамостоятельностью как политика. Помпей всегда поддавался посторонним влияниям, в особенности давлению оптиматов, а в решающие, поворотные моменты своей карьеры обнаруживал недопустимую нерешительность и неумение воспользоваться даже плодами успеха. Счастье, которое сопутствовало всем его действиям и начинаниям в молодости, оказалось его несчастьем. Он находился в каком-то особом положении. Всю жизнь он стремился войти как равный в круг правящей сенатской олигархии и всю жизнь это ему не удавалось. Обладая огромной клиентелой, он ориентировался только на самого себя и считал ниже своего достоинства заниматься столь принятыми в сенатских кругах политическими интригами, этой "возней" на форуме и в курии. Но его особое положение внушало опасения, его стремление стоять в стороне расценивалось как коварство. Помпей попытался сблизиться с демокритической [83] оппозицией, что, кстати говоря, сразу укрепило его положение - вплоть до участия в триумвирате, но он, видимо, сам рассматривал эту свою попытку всего лишь как временный маневр и затем снова стал искать контактов с оптиматами. Однако они продолжали относиться к нему недоверчиво, подозрительно, не желали добровольно подчиниться его руководству, и только общий страх перед Цезарем привел к временному и непрочному объединению оптиматов и Помпея. И хотя Гельцер говорит о Помпее как о крупном "военном и политическом организаторе", вместе с тем он в качестве итога подчеркивает, что, несмотря на свои большие претензии, Помпей все же никогда не имел ясных политических целей. Цезарь оказался для него непосильным противником: гениальность Цезаря перечеркивала все расчеты - и военные и политические - "старого организатора", и он был перед ним по существу бессилен. Цезарь же в сопоставлении со своим соперником оценивается Гельцером чрезвычайно высоко и выглядит в его изображении не только гениальной, роковой, но даже демонической личностью{148}. На наш взгляд, все приведенные характеристики страдают общим недостатком. Вероятно, такова историческая судьба Помпея - подвергаться оценке даже не столько в сравнении или в связи с Цезарем, сколько на его фоне. Так происходит и здесь: в приведенных характеристиках Помпей вольно (Моммзен) или невольно (Эд. Мейер, Гельцер), но неизбежно сопоставляется с Цезарем или, вернее, происходит сопоставление в более общем и широком смысле - сопоставляется эталон гения с эталоном посредственности, ограниченности. Причем представлению об эталоне гения, как правило, сопутствует тот взгляд, что истинно выдающемуся государственному деятелю всегда свойственно стремление к захвату единоличной власти и, собственно говоря, именно это стремление и делает того или иного политического деятеля выдающимся, гениальным. Очевидно, если отказаться от подобного предвзятого и неприемлемого для нас в методологическом отношении противопоставления "гения" и "посредственности", личность Помпея без особого труда может занять [84] подобающее ей место. Это был крупный римский вельможа, в меру образованный и просвещенный - его последняя фраза, обращенная к жене и сыну за несколько минут до трагической гибели, была цитатой из Софокла - и, видимо, с ранних лет воспитанный в духе аристократического уважения к римским законам и обычаям. Его наиболее характерной чертой было отсутствие авантюризма, т. е. того качества, которое весьма импонирует многим историкам, как древним, так и новейшим. Отсюда безусловная лояльность, выполнение всего, что должно и как должно. Он действительно дважды - по закону Габиния и по закону Манилия - пользовался таким объемом и широтой власти, каких не имел до него ни один римский военачальник, но оба раза это было сделано "законно", в соответствии с требованиями римской конституции. Он также дважды, в 70 и 62 гг., распускал свои войска - вопреки всем ожиданиям, во всяком случае в 62 г., - что опять-таки диктовалось обычаем и неписаными положениями римской конституции. Наконец, он еще раз получил фактически неограниченную власть, когда был в 52 г. избран консулом sine collega, но и на сей раз, хотя самая магистратура была неслыханной и, вообще говоря, противоречащей римской конституции, избрание его было обставлено вполне "законно". Таким образом, сам Помпей по своей собственной инициативе ни разу не нарушил ни законов, ни традиции и поступал так, "как должно". Конечно, ему иногда приходилось искать "окольные пути", но он ни разу не действовал "антиконституционно". Поэтому вся его карьера - редчайший в истории Рима пример завоевания чрезвычайно крупных успехов абсолютно "честным" путем, что с удивлением отмечалось еще самими древними{149}. Думается, что эта гипертрофированная лояльность и стремление поступать "как должно" не могут быть признаны сами по себе ни чертой гениальности, ни чертой посредственности. Но тем не менее они являются характерной чертой самого Помпея, и потому из того, что было сказано о Помпее Моммзеном, наиболее меткой оказывается, пожалуй, следующая фраза: "Он... охотно поставил бы себя вне закона, если бы только это можно было сделать, не покидая законной почвы"{150}. [85] Но вместе с тем Моммзен совершенно неправ, рисуя облик деятеля и человека более чем посредственного, бесхарактерного, к тому же лишенного мужества. И все это лишь потому, что Помпей не протянул руку к короне в тот момент, когда она, по мнению Моммзена, лежала от него так близко. Но, с другой стороны, едва ли более прав и Эд. Мейер, считавший, что Помпей отказался бы - да еще без всякого притворства! - от царской короны в том гипотетическом случае, если б она была ему преподнесена. Пожалуй, нет смысла гадать, как поступил бы в этой маловероятной ситуации Помпей, но какие у нас могут быть основания считать, что, если бы все было проведено и оформлено "должным образом", он вел бы себя иначе, чем после принятия законов Габиния и Манилия или после предложения Бибула, поддержанного Катоном, об избрании его консулом sine collega? Но главное не в этом. Представляется весьма маловероятным основание Помпеем "принципата", если, конечно, понимать под этим термином некую телеологически организованную политическую систему, ибо в этом плане "принципат" - такая же конструкция новейших исследователей, как "эллинистическая монархия" Цезаря, о чем уже говорилось{151}. Следует иметь в виду, что и принципат Августа представлял собой на деле отнюдь не заранее начертанную или целесообразно измышленную "систему", но некое политическое образование, сложившееся, во-первых, постепенно, а во-вторых, под влиянием совершенно конкретных факторов. В заключение можно согласиться с утверждением о том, что Помпей не был политическим мыслителем. Но, с другой стороны, нам хорошо известно, что и политические мыслители не так уж часто бывают выдающимися государственными деятелями. Помпей же, как и многие военные люди, имел определенное понятие (и чувство!) долга, был человеком дела, а не дальних политических расчетов и комбинаций. Он поступал в каждый данный момент так, "как должно", и, вероятно, мало задумывался над тем, что из этого воспоследует для будущего. Если учесть, что именно так действуют не только посредственности, но гораздо чаще, чем это принято думать, и гении, с тою лишь разницей, что последним историки - мастера vaticinium [86] post eventum приписывают затем провиденциальное значение, образ Помпея становится для нас более ясным. Однако вернемся к событиям конца 62 г. Поведение Помпея и его действия после прибытия в Италию не принесли ему, как и следовало ожидать, никакой славы и не вплели новых лавров в его венок даже в глазах современников. Ближайшим результатом этих действий оказалось лишь то, что возвращение, ожидавшееся с таким напряженным вниманием и с такими опасениями, через несколько дней было почти забыто и вытеснено другими, более злободневными событиями. К числу таких событий относилось в первую очередь дело Клодия, которое обычно изображается как характерный пример римской скандальной хроники, но которое с самого начала приобрело явно выраженный политический характер. По существу это была первая, после разгрома движения Катилины, попытка "демократических", или, точнее говоря, антисенатских, сил снова поднять голову и взять некий реванш за последние неудачи и поражения. Клодий, который в момент совершения своего галантного преступления - он, как известно, в день праздника в честь Доброй богини, переодетый в женское платье, проник в дом Цезаря, где и происходило это празднование, на свидание с его женой - был избран квестором (на предстоящий год) и, кроме того, имел уже довольно широкую известность как представитель антисенатских кругов, как любимец "народа". Этим, очевидно, объясняется и шумно организованный поход против него со стороны сената, и более чем странное поведение Цезаря во всей истории. Дело Клодия рассматривалось в сенате в январе 61 г. Было принято решение обратиться к коллегии понтификов для выяснения вопроса о том, имело ли место в данном случае святотатство (sacrilegium). Коллегия понтификов дала утвердительный ответ, и сенат поручил консулам подготовить закон о назначении чрезвычайного трибунала для суда над Клодием. Суд состоялся в мае 61 г. Просенатские свидетели обрушились на Клодия с обычным в таких случаях набором обвинений в разврате, кровосмесительстве и т. п. Лукулл, например, дошел до того, что обвинил Клодия в связи с его собственной сестрой, которая, кстати сказать, [87] была, кроме того, женой самого Лукулла. Цицерон под нажимом своей жены Теренции, ревновавшей его к другой сестре Клодия, дал наиболее неблагоприятное для обвиняемого показание: когда Клодий пытался уверить суд в том, что в день праздника Доброй богини его вовсе не было в Риме, Цицерон опроверг его алиби, сообщив, что Клодий в этот день заходил к нему домой. Цезарь же, наоборот, заявил, что ему по существу дела ничего неизвестно, а на вопрос о причине развода с женой отвечал, что его жена должна быть выше даже подозрений. Во время судебного разбирательства толпа на форуме настолько явно выражала свое сочувствие Клодию, что судьи потребовали от консулов вооруженной охраны. Но ее так и не пришлось пустить в ход, ибо, к негодованию и растерянности просенатских деятелей, Клодий был оправдан (31 голосом против 25!){152}. Конечно, после этого немедленно был распущен слух о подкупе судей. О полном смятении сенатских кругов свидетельствуют отчаянные заверения Цицерона, что благодаря оправданию Клодия единодушие всех благонамеренных, "укрепление" государства, авторитет его консульства - все это повержено в прах одним ударом{153}. Разбирательство дела Клодия задержало в 61 г. распределение провинций. В результате жеребьевки Цезарь получил Испанию (Hispania Ulterior), где он уже был несколько лет назад в качестве квестора. Он стремился немедленно выехать в провинцию, ибо его долги выросли до фантастической суммы - 25 миллионов денариев. Кредиторы угрожали предать его суду и наложить запрет на все его имущество. Трудно сказать, удалось бы Цезарю избежать этой вполне реальной угрозы, если бы не помощь Красса, который поручился за него на сумму в 5 миллионов денариев (830 талантов){154}. С поездкой в Испанию связан анекдот и очередной афоризм, приписываемый Цезарю. Плутарх рассказывает об этом так: "Когда Цезарь перевалил через Альпы и проезжал мимо бедного городка с крайне немногочисленным варварским населением, его приятели спросили со смехом: "Неужели и здесь есть соревнование из-за должностей, споры о первенстве, раздоры среди знати?" "Что касается меня, - ответил им [88] Цезарь с полной серьезностью, - то я предпочел бы быть первым здесь, чем вторым в Риме""{155}. Но дело Клодия, занявшее почти всю первую половину 61 г., имело для сената еще тот смысл, что оно давало возможность под различными предлогами оттягивать рассмотрение требований, настойчиво выдвигавшихся Помпеем. Речь шла об утверждении ряда сделанных им в Азии распоряжений и о наделении его солдат землей. Сам Помпей в первые дни после своего возвращения пытался установить контакт с сенатом, его выступления - и перед народом и в сенате - в связи с делом Клодия носили, по словам Цицерона, "весьма аристократический характер"{156}. Однако очень скоро ему пришлось убедиться в том, что, действуя таким образом, он ничего не сможет добиться. Следовало, как это уже стало обычаем в политической жизни Рима, искать окольных путей. Приближались консульские выборы на 60 г. Одним из кандидатов был Квинт Цецилий Метелл Целер, с сестрой которого Муцией Помпей только что развелся. Очевидно, не считая, что эта кандидатура может его в данной ситуации устроить, Помпей выдвигает нового претендента - Луция Афрания, бывшего его легатом в Азии, причем не останавливается перед самым беззастенчивым подкупом. Вообще в развернувшейся предвыборной кампании подкупы достигли небывалых еще масштабов. На состоявшихся 27 июля 61 г. выборах прошли кандидатуры Метелла Целера и Луция Афрания. Через два месяца после этих выборов, в последних числах сентября, состоялся пышный двухдневный триумф Помпея. Он красочно описан Плинием-старшим, Аппианом, Плутархом и другими авторами{157}. В первый день триумфа в процессии были пронесены две огромные таблицы, на которых были перечислены крупнейшие деяния Помпея: его победы над 22 царями, распространение римских владений до Евфрата, увеличение годового дохода римского государства (благодаря податям с новых провинций) с 50 до 80 миллионов драхм, празднование триумфа за победы во всех трех частях света. За этими двумя таблицами двигались нескончаемым потоком колесницы и мулы, нагруженные военными доспехами, золотом, сокровищами, художественными изделиями, драгоценной утварью, [89] произведениями искусства. На следующий день процессия состояла из "живых трофеев": сначала были проведены толпы пленных из различных стран, затем шли знатные лица и заложники, среди которых было семь сыновей Митридата, Аристобул с сыном и двумя дочерьми, сын Тиграна, вожди пиратов, албанские и иберийские князья. Наконец, окруженный блестящей свитой из своих легатов и трибунов, на украшенной жемчугом колеснице следовал сам триумфатор, облаченный в тунику, которую, по преданию, носил еще Александр Македонский. Но все это было лишь красочным спектаклем в пышных декорациях. Ни сам Помпей, ни его влиятельные противники из сенатской среды не имели на этот счет никаких иллюзий. Обстановка в сенате была в данное время малоблагоприятной, и Помпей едва ли мог рассчитывать на удовлетворение своих главных требований. Намечался раскол между сенаторским и всадническим сословием, кроме того, в сенате после провала осуждения Клодия открыто господствовали ультраконсервативные настроения. Помпей вынужден был снова искать окольных путей: он старается сблизиться с Цицероном и с Катоном, у последнего он даже просит двух племянниц (или дочерей), с тем, чтобы на одной из них жениться самому, а другую выдать за своего старшего сына, однако получает отказ{158}. Обсуждение требований, выдвинутых Помпеем, состоялось в сенате лишь в начале 60 г. Оба консула, не говоря уже о Метелле Целере, но и Луций Афраний, на которого Помпей возлагал особые надежды, оказались недостаточной опорой. Враждебную кампанию открыл Лукулл, который получил наконец возможность свести старые счеты с Помпеем. Он выступил против суммарного утверждения сделанных Помпеем распоряжений и предложил обсуждать их в отдельности, по пунктам, что, конечно, открывало простор нескончаемым дискуссиям. Его немедленно поддержали Квинт Метелл Критский, Красс и Катон{159}. Убедившись на этом примере, насколько длительной, а скорее всего и бесплодной будет борьба в сенате за осуществление его требований, Помпей решил в отношении аграрного вопроса действовать иным образом. В начале 60 г. близкий ему трибун Луций Флавий внес проект аграрного закона. Проект затрагивал [90] наделения землей, осуществленные при Сулле и даже при Гракхах; вопрос ставился так, что земля должна покупаться в течение пяти лет на доходы от податей с тех новых провинций, которые были завоеваны Помпеем. Цицерон выступил в защиту аграрного законопроекта, оговорив в нем, однако, ряд существенных изменений. Но против закона ополчился на сей раз не только вечный оппозиционер из консервативного лагеря Катон, но и консул 60 г. Кв. Метелл Целер. Борьба вокруг законопроекта разгорелась столь ожесточенно, что Флавий, желая сломить упорное сопротивление Метелла, прибегнул к крайнему средству: заключил консула в тюрьму и запретил ему сноситься с сенатом. Помпею пришлось исправлять промах своего не в меру ретивого сторонника и отказаться от проведения аграрного закона. Таким образом, Помпей пока терпел неудачу за неудачей. Положение его становилось критическим: контакт с сенатскими кругами не только не налаживался, но, наоборот, пропасть заметно расширялась, и казалось, ничто не может ее заполнить. С другой стороны, он не мог и не хотел отказаться от своих требований, реализация которых была тесно связана со всей его репутацией, с его положением в государстве. Помпей, кстати сказать, проявил в этой столь неблагоприятно сложившейся для него ситуации политическую осмотрительность, гибкость и целеустремленность. Очевидно, теперь следовало искать других возможностей. И эти возможности были им найдены. В июне 60 г. возвратился из Испании Юлий Цезарь. Он возвратился оттуда богатым человеком, хотя перед своим отъездом, как уже говорилось{160}, был настолько опутан долгами, что кредиторы не хотели выпускать его из Рима. В Испании он вел удачные военные действия, подчинил непокорные еще Риму племена лузитанов и каллаиков и провел ряд мер в области внутреннего управления: урегулировал отношения между кредиторами и должниками (не забыв при этом и собственных интересов) и добился через сенат отмены податей, ранее наложенных на местное население. Он снова выступил в роли патрона как отдельных лиц, так и некоторых общин. "Совершив эти дела, получившие всеобщее одобрение, - пишет Плутарх, - Цезарь выехал из провинции, где он и сам разбогател [91] и дал возможность обогатиться во время походов своим солдатам, которые провозгласили его императором"{161}. Цезарь вернулся из Испании весьма спешно, не дождавшись даже своего преемника по управлению провинцией. Причина этой спешки заключалась в том, что он решил выставить свою кандидатуру на предстоящих консульских выборах. Однако было одно обстоятельство, которое осложняло вопрос о баллотировке его кандидатуры: Цезарь, поскольку он был провозглашен императором, мог претендовать на триумф, но в этом случае он не имел права вступать в город, считался отсутствующим, а будучи отсутствующим, в свою очередь не имел права выставлять свою кандидатуру на выборах. Стремясь найти выход из этого положения, Цезарь обратился в сенат с просьбой разрешить ему заочно домогаться консульского звания, и так как на сей раз имелись основания рассчитывать на благоприятное отношение многих сенаторов, то неутомимый ревнитель законности и личный враг Цезаря Катон выступил с явно обструкционистской речью, которая продолжалась целый день. Сроки истекали, и больше терять времени было нельзя. Поэтому Цезарь принял решение отказаться от триумфа, получив таким образом возможность войти в город и выставить свою кандидатуру{162}. Наиболее непримиримая по отношению к кандидатуре Цезаря группа сенаторов во главе с тем же Катоном выдвинула в качестве противовеса кандидатуру Марка Кальпурния Бибула, который уже был коллегой Цезаря по эдилитету и претуре. Их отношения были далеко не дружественными. Кроме того, желая обезвредить Цезаря на будущее время и вместе с тем считая, что он, несомненно, будет избран, сенат еще до выборов принял решение, согласно которому будущим консулам после истечения срока их полномочий назначалось не управление той или иной внеиталийской областью или страной, как это обычно делалось, но лишь наблюдение за лесами и пастбищами. В результате выборов прошли обе кандидатуры - и Цезарь и Бибул, причем кандидаты и их сторонники довольно беззастенчиво занимались покупкой голосов; кстати, на сей раз не оказался безупречным даже сам Катон. [92] Незадолго до выборов или вскоре после них возникло обстоятельство, имевшее решающее значение для дальнейшего хода событий: три политических деятеля Рима - Помпей, Цезарь и Красс - заключили тайное соглашение (инициатива которого обычно безоговорочно приписывается Цезарю), соглашение, носящее в литературе название первого триумвирата. Вопрос о датировке этого соглашения чрезвычайно неясен. Безусловно, прав Эд. Мейер, указывающий на то, что тайный характер соглашения вообще не дает возможности точного решения вопроса{163}. Он был неясен уже для самих древних. Свидетельство единственного современника событий Цицерона в силу своей лапидарности{164} ничего не разъясняет. Все остальные сведения идут, во-первых, от позднейших авторов, а вовторых, являются довольно противоречивыми. Правда, почти все древние авторы, за исключением Веллея Патеркула, высказываются за 60 г., но Плутарх, Аппиан, Ливий и Дион Кассий считают, что тайное соглашение состоялось еще до выборов Цезаря в консулы, тогда как Светоний относит его к осени 60 г., т. е. вскоре после выборов{165}. Подобные разногласия в источниках имеют своим следствием тот факт, что и в новейшей историографии существуют различные точки зрения на дату образования первого триумвирата. Каркопино, Корнеманн, Сайм и Чачери стоят за лето 60 г. Эд. Мейер, хотя и не считает возможным, как уже говорилось, точно определить дату, склонен отодвинуть ее ближе к концу года. Однако Э. Шварц и некоторые другие исследователи относят образование триумвирата даже к 59г.{166} Все эти вопросы довольно подробно рассмотрены в специальной работе Ханслика{167}, но основной вывод исследования, согласно которому образование триумвирата следует отнести к февралю 59 г., представляется, на наш взгляд, все же малоубедительным. Да и стоит ли уделять вопросу о точной дате триумвирата столь серьезное внимание? К приведенному выше соображению Эд. Мейера можно лишь добавить сомнение в целесообразности попыток найти решение этой далеко не первостепенной по своему значению проблемы. На наш взгляд, дело обстоит следующим образом: точная датировка "основания" первого триумвирата и не нужна, и невозможна, поскольку он складывался [93] постепенно, к тому же в тайне, и мы можем определить сравнительно точно лишь тот момент, когда он себя впервые "обнаружил"{168}. Гораздо существеннее, на наш взгляд, вопрос о причинах, обусловивших складывание подобного союза, и об его историческом значении. Объединение трех политических деятелей Рима было, конечно, не случайным явлением, а диктовалось определенной политической обстановкой. Укажем здесь лишь наиболее характерные черты этой обстановки, которые позволяют понять, как и почему совпали в данный момент интересы членов триумвирата. Помпея привела в триумвират крайне "твердолобая" политика сената. Мы имели возможность проследить в общих чертах развитие этой политики после подавления заговора Катилины. Никакой гибкости, никакого учета реальной обстановки, никакой позитивной инициативы. Это была даже не политика наступления, но лишь политика глухой, упорной обороны, проводимая с помощью запретов, интриг, обструкций. Единственное мероприятие из числа проведенных за это время сенатом, которое имело какое-то более широкое, общественное значение и смысл, - увеличение хлебных раздач - и то было предпринято, как уже указывалось выше{169}, в целях узкопартийных интриг. И наряду со всем этим - резко выраженная, часто даже без нужды подчеркиваемая консервативность, которая открыто и демонстративно провозглашалась как приверженность к пресловутым "нравам предков" - понятие, давно превратившееся для рядового римлянина в пустой звук. Так было в период трибуната Метелла Непота, в период претуры Цезаря, так было и после возвращения Помпея с Востока, когда началась его длительная тяжба с сенатом. Однако этому не приходится удивляться, если только вспомнить, что представляли собой люди, считавшиеся в то время руководителями (principes) сената. Это старый сулланец Кв. Катул; бездарный и твердолобый коллега Цезаря по эдилитету, претуре, а затем и консулату М. Бибул; Л. Лукулл, который проявлял интерес к общественным делам как будто лишь тогда, когда он мог сделать какую-либо неприятность своему старому сопернику Помпею; и наконец, М. Катон, про которого Цицерон, [94] будучи почти его единомышленником, тем не менее с иронией говорил, что он забывает, что находится не в идеальном государстве Платона, а среди "подонков Ромула"{170}. Это были люди, с которыми невозможно было найти общий язык (попытка Помпея породниться с Катоном и та не удалась!), более того, это была политика, не имевшая никаких перспектив. Что касается Красса, то на его решение примкнуть к триумвирату, несомненно, должна была оказать определенное влияние позиция всадников. Мы вскользь упоминали о наметившемся расколе между всадниками и сенатом. Суть разногласий состояла в том, что всадникам пришелся не по вкусу внесенный по инициативе Катона вскоре после клодиева процесса проект постановления сената о следствии над судьями, которых подозревали в том, что они брали взятки. Еще большее недовольство вызвала реакция сената на обращение откупщиков с просьбой отменить существующее соглашение относительно провинции Азия. Суть дела заключалась в том, что в свое время, увлеченные алчностью, они взяли откуп по слишком высокой цене. Несмотря на поддержку (и даже инициативу в этом деле) Красса, а также содействие Цицерона, который, однако, считал требования откупщиков постыдными, но тем не менее по тактическим соображениям выступал за них, из попытки откупщиков ничего не получилось, а Катон окончательно провалил дело. Это и привело, как утверждает тот же Цицерон{171}, к тому, что всадники "отвернулись" от сената, "порвали" с ним. В подобной ситуации Крассу, который вообще никогда не грешил особой лояльностью по отношению к сенату, был прямой резон примкнуть к намечавшемуся соглашению. Во всяком случае этот его шаг вполне совпадал с настроениями, господствовавшими среди определенных всаднических кругов. И наконец. Цезарь. Сторонники телеологического подхода к историческим событиям считают, что Цезарь - инициатор и организатор так называемого первого триумвирата - уже в этот период своей деятельности преследовал вполне определенные цели - цели захвата единоличной, монархической власти. Подобным взглядам не чужды были и сами древние. Так, уже упоминалось о том, как Цицерон уверял (но, само собой разумеется, не в период возникновения триумвирата, [95] а уже после смерти Цезаря), что Цезарь долгие годы вынашивал идею захвата царской власти{172}, а Плутарх писал, что Цезарь под видом гуманного поступка (т. е. примирения Помпея с Крассом) совершил настоящий государственный переворот{173}. В новое время провиденциальномонархические устремления Цезарю приписывались Моммзеном{174}, а позже - Каркопино{175}. Но все это - лишь позднейшие выводы ех eventu, в том числе и оценка самого Цицерона. У нас нет серьезных оснований предполагать, что, примыкая к союзу трех или даже организуя его. Цезарь уже ставил перед собой какие-то более далеко идущие цели, кроме тех насущных и злободневных вопросов, которые подсказывались самой политической обстановкой. К ним могут быть отнесены: удовлетворение требований Помпея, умиротворение всадников, стабилизация собственного политического положения. Конечно, последнее было для Цезаря первоочередной задачей, но приступить к ее реализации он мог лишь после решения двух первых вопросов. Однако из всего изложенного отнюдь не вытекает, что созданный для решения ближайших тактических задач "союз трех" не мог их перерасти. Так оно фактически и получилось. Нам кажется вполне вероятным мнение Н.А. Машкина, утверждавшего, что прецедентами данного союза можно считать неофициальные предвыборные соглашения, довольно частые и обычные для Рима того времени. Разница лишь в том, что подобные соглашения были, как правило, кратковременными, в данном же случае политическая обстановка сложилась так, что "временное соглашение превратилось в постоянное и в конечном итоге сыграло большую роль в истории Римской республики"{176}. С нашей точки зрения, историческое значение первого триумвирата заключалось в том, что он был воплощением (в лице трех политических деятелей Рима) консолидации всех антисенатских сил. Таким образом, его возникновение, независимо от тех целей, ради которых он был создан, оказывается чрезвычайно важным и даже переломным моментом в истории Рима I в. до н. э. Если и не правы те, кто считает это событие концом республики и началом монархии, то во всяком случае следует со вниманием отнестись к словам Катона, который в свое время говорил, что не столь была [96] страшна для римского государства внутренняя борьба политических группировок и их главарей или даже гражданская война, сколько объединение всех этих сил, союз между ними{177}. Если вместо слов "римское государство" подставить слова "сенатская республика" - ибо именно ее имел в виду Катон, - то, пожалуй, его оценку можно принять полностью. * * * 1 января 59 г. оба консула - Цезарь и Бибул - вступили в новую должность. Более или менее откровенные выразители телеологической точки зрения склонны видеть не только в организации первого триумвирата, но и в консульстве Цезаря цепь мероприятий, проводимых с "дальним прицелом". Даже в сравнительно недавно появившихся работах первый консулат Цезаря рассматривается иногда как прототип его диктатуры{178}. Однако с подобными утверждениями нельзя согласиться. Не говоря уже о том, что довольно напряженная политическая обстановка и борьба, развернувшаяся в первые же месяцы 59 г., требовали всех сил и внимания к текущим, злободневным вопросам, Цезарь в то время был настолько еще второстепенной фигурой не только среди политических деятелей Рима вообще, но и среди членов триумвирата в частности, что говорить о какихто мероприятиях, проводимых им в расчете на будущее единовластие, абсолютно не приходится. Да и объективный анализ законодательной деятельности Цезаря за время его первого консулата не дает оснований для подобных выводов. Цезарь еще до вступления в должность заявил о своем намерении предложить проект нового аграрного закона. Очевидно, следует говорить о двух аграрных законах Цезаря и о том, что эти законы объединяли основные моменты, имевшиеся в проектах Сервилия Рулла, с теми требованиями, которые в предыдущем году столь неудачно пытался провести в интересах Помпея трибун Флавий{179}. Несмотря на умеренный характер первого аграрного закона, несмотря на попытки Цезаря сохранить лояльность по отношению к сенату и его заигрывание с отдельными влиятельными сенаторами вплоть до Цицерона [97] и Бибула, проект аграрного закона был встречен резко отрицательно. Сенаторов шокировало уже то, что в нарушение традиций консул вносит аграрные законопроекты - прецедент, неслыханный со времен полулегендарного Спурия Кассия, - т. е. занимается делами, совершать которые, по словам Плутарха, подобало бы "какому-нибудь дерзкому народному трибуну, а отнюдь не консулу"{180}. Однако первый аграрный закон Цезаря действительно был умеренным и осторожным. Предполагался раздел государственных земель, за некоторым исключением (например, ager Campanus), а также покупка земли за счет средств от податей с новых провинций и военной добычи Помпея, но лишь у лиц, согласных продавать ее по цене, установленной при составлении цензовых списков. Земельные наделы, которые могли быть получены по этому закону, нельзя было отчуждать в течение 20 лет. Для осуществления закона предлагалось создать комиссию в составе 20 человек ^кстати говоря, Цезарь отказался в нее войти), руководство которой поручалось коллегии из 5 человек. Внося проект аграрного закона в сенат. Цезарь заявил, что он даст ему ход лишь при условии одобрения проекта сенатом и что он согласен пойти на приемлемые изменения и дополнения к проекту. Вместе с тем, для того чтобы поставить сенат под контроль общественного мнения. Цезарь впервые ввел регулярную публикацию отчетов о сенатских заседаниях и народных собраниях. Однако меры не помогли. Когда, после длительных проволочек, в сенате наконец состоялось обсуждение аграрного законопроекта, то ряд сенаторов высказался против, а Катон, применив излюбленный им способ обструкции - выступление с речью, длящейся до конца заседания, пытался вообще сорвать голосование законопроекта. Цезарь отдал распоряжение об аресте Катона. Но когда вслед за этим большинство сенаторов стало покидать заседание, Цезарю пришлось фактически отменить (через одного из трибунов) свое распоряжение и распустить заседание, заявив, что отныне ему ничего не остается, как обратиться к народу{181}. Сенатские круги, верные своей тактике, попытались организовать "глухую оборону". Бибул и трое поддерживавших его трибунов на основании наблюдений [98] за небом говорили о неблагоприятных знамениях и со дня на день откладывали созыв комиций. Наконец Бибул объявил, что вообще все дни текущего года не годятся для проведения народных собраний. Цезарю пришлось назначить день голосования вопреки этим запретам. Сенаторы, собравшись в доме Бибула, решили оказать противодействие в самом народном собрании. Однако, когда Бибул появился на форуме, еще в тот момент, пока Цезарь выступал с речью перед народом, произошла свалка: консульские фасцы Бибула были сломаны, сопровождавшие его трибуны ранены, а Катона, пытавшегося говорить с трибуны, дважды выносили на руках. После этого закон был принят. Попытка Бибула на следующий день добиться решения сената, объявляющего на основании формальных моментов закон недействительным, уже не имела успеха. Более того, когда Цезарь обязал сенаторов дать клятву в соблюдении принятого закона, то после недолгого колебания даже самые ярые противники как закона, так и лично Цезаря, в том числе Катон, вынуждены были поклясться. После этого были проведены выборы комиссии 20, в которую вошли Помпей, Красс, М. Теренций Варрон и др. Войти в комиссию - даже в ее руководящую пятерку - было предложено и Цицерону, но он, поколебавшись, не дал согласия. Вероятно, в ходе борьбы, развернувшейся вокруг первого аграрного закона, тайный союз между Помпеем. Цезарем и Крассом "самообнаружился": во всяком случае Красс и Помпей впервые выступили в поддержку цезарева закона "единым фронтом", причем Помпей угрожал даже применением оружия. Известно также, что в апреле 59 г. Цицерон уже писал о "союзе трех" как о всем известном факте{182}. В апреле же был принят второй аграрный закон Цезаря. По этому закону под раздел подпадали теперь земли, изъятие которых специально оговаривалось первым законом. При наделении землей предпочтение отдавалось отцам семейств, имевшим трех и более детей. И хотя Цицерон писал, что, узнав об этой новости, он не смог спокойно спать после обеда{183}, второй аграрный закон, видимо, не встретил серьезного сопротивления. Благодаря же его проведению Цезарю удалось укрепить собственное положение: в первую очередь были [99] удовлетворены Помпей и его ветераны, а затем, по словам Аппиана, Цезарь создал себе таким путем огромное число приверженцев, так как одних только отцов, имевших трех детей, оказалось 20 тысяч{184}. Цезарь довольно энергично воспользовался растерянностью, царившей в сенатской среде после поражения, испытанного во время борьбы вокруг первого аграрного закона. Бибул, проявивший неожиданное мужество в момент схватки на форуме, теперь окончательно сник, заперся в своем доме, продолжая сообщать о неблагоприятных небесных предзнаменованиях и понося Цезаря в своих эдиктах, на что сам Цезарь не обращал никакого внимания. Именно в эти дни римские острословы вместо обычного "в консульство Цезаря и Бибула" стали говорить "в консульство Юлия и Цезаря". В ближайшее время после принятия первого аграрного закона прошли еще два законопроекта, которые были внесены Цезарем непосредственно в комиции (минуя сенат). По первому из них Птолемей Авлет, оказавший в свое время существенную поддержку Помпею, провозглашался "союзником и другом римского народа", однако далеко не бескорыстно: Птолемей уплатил за эту честь 6000 талантов, которые поделили между собой Помпей и Цезарь. По второму закону, проведенному, видимо, в угоду Крассу, решался - и весьма благоприятно для публиканов - вопрос, с которым они в свое время безуспешно обращались к сенату{185}; с них снималась треть откупной суммы. Аппиан считает, что благодаря этому ловкому политическому ходу Цезарь завоевал на свою сторону значительную часть всадников, т. е. политическую силу, как он подчеркивает, более значимую, чем "народ"{186}. Вскоре было выполнено последнее обязательство по отношению к Помпею: через народное собрание Цезарь провел закон, который наконец утверждал столь долго не признаваемые сенатом распоряжения Помпея на Востоке. Попытку Лукулла противодействовать этому закону Цезарь моментально пресек, пригрозив ему возбудить судебное преследование за ведение войны в Азии. Лукулл был так напуган, что, если верить Светонию, бросился Цезарю в ноги{187}. Цезарь безукоризненно выполнил все обязательства, взятые им на себя по отношению к своим коллегам. [100] Союз трех заметно окреп и из тайного соглашения превратился в явный и весьма существенный фактор политической действительности. Теперь становились реальностью и некоторые мероприятия, рассчитанные на ближайшее будущее; в частности, вставал вопрос не только о сохранении уже завоеванных позиций, но и об определенном обеспечении политического положения каждого из членов триумвирата в связи с предстоящими консульскими выборами. Проще всего это можно было сделать при помощи династических браков. В связи с этим дочь Цезаря Юлия была выдана замуж за Помпея, несмотря на то что она уже была обручена с Сервилием Цепионом. Последнему же была обещана дочь Помпея, кстати сказать, также обрученная с Фавстом, сыном Суллы. Сам Цезарь женился на Кальпурнии, дочери Пизона. В результате этих матримониальных комбинаций наметились и кандидатуры для предстоящих выборов: тесть Цезаря Кальпурний Пизон и фаворит Помпея Авл Габиний. Катон, может быть в этот момент всерьез пожалевший, что он в свое время так нерасчетливо отверг сватовство Помпея, с тем большим негодованием заявлял, что нельзя выносить этих людей, которые сводничеством добывают высшую власть в государстве и вводят друг друга с помощью женщин в управление провинциями и различными должностями{188}. Цезарь, удовлетворив все притязания своих коллег по триумвирату, мог теперь, рассчитывая в свою очередь на их поддержку, подумать и о своем ближайшем будущем. Конечно, то незначащее и даже оскорбительное поручение, которое предусмотрел сенат для консулов 59 г.{189}, его никак не устраивало. Вместе с тем сложилась такая ситуация, которая давала возможность с большими шансами на успех ставить вопрос о Галлии. В 62 г., когда в связи с движением Катилины аллоброги сделали попытку отложиться от Рима, против них был направлен Гай Помптин во главе карательной экспедиции; ему удалось восстановить положение. Однако в Трансальпийской Галлии было неспокойно. В 61 г. в Рим прибыл Дивитиак, вождь эдуев, который обратился в сенат с просьбой о помощи и поддержке против секванов. В 60 г. в Риме вообще опасались [101] войны с галлами и даже был принят ряд предупредительных мер. После этого наступило временное затишье, и по инициативе Цезаря вождь германского племени свевов Ариовист, призванный арвернами и секванами, был в Риме даже признан царем и провозглашен союзником и другом римского народа. По проекту закона, внесенному трибуном 59 г. Публием Ватинием{190}, предлагалось передать Цезарю (в связи со смертью Метелла Целера, который получил эту провинцию по жребию в 60 г.) в управление Цизальпинскую Галлию вместе с Иллириком. Срок управления провинцией определялся в пять лет (с 1 марта 59 г.); Цезарю разрешался набор трех легионов и назначение легатов в преторском ранге по его собственному усмотрению, без согласования с сенатом. Когда закон Ватиния прошел в комициях, сенату пришлось "сделать хорошую мину при плохой игре" и под давлением Помпея и Красса присоединить к цезаревой провинции также Нарбоннскую Галлию с правом набора еще одного легиона. Катон считал, что этим своим решением сенат сам "вводил тирана в акрополь"{191}. Благодаря всем перечисленным выше мероприятиям ближайшие задачи и неотложные претензии всех членов триумвирата были, по-видимому, удовлетворены. Не случайно поэтому вся законодательная деятельность Цезаря как консула носила столь злободневный, краткосрочный, вызванный практическими потребностями момента характер. В этом смысле лишь одно мероприятие Цезаря стоит в данном ряду особняком и имеет более принципиальное и в собственном смысле слова государственное значение - закон о вымогательствах (lex lulia de repetundis). Новейшие исследователи вообще чрезвычайно высоко расценивают этот законодательный акт Цезаря. Эд. Мейер считает, что наряду с аграрными законами закон о вымогательствах, регулирующий провинциальное управление, "был выдающимся творением государственного деятеля, заключавшим в себе многообещающее будущее, превосходящим не только все мероприятия прогнившего сената, но и все цели Помпея"{192}. Автор специальной работы о lex lulia de repetundis - Уст расценивает интересующий нас закон как один из наиболее важных памятников государственной деятельности [100] Цезаря. Он считает, что этот закон более пятисот лет служил путеводной нитью для римских магистратов в провинциях{193}. По существу говоря, об этом законе мы знаем лишь на основании косвенных источников. Он был тщательно разработан и содержал не менее 101 пункта. Закон устанавливал ряд новых правил деятельности провинциальных наместников. Так, например, им запрещалось покидать свои провинции и вести вне их территории по своей инициативе военные действия; в законе строго регламентировались и ограничивались поставки провинциалов по отношению к наместникам и их свите. Все прямые и косвенные подкупы во время судебных процессов или при наборе войск, лжесвидетельства и т. п. - все это подвергалось самому суровому преследованию и штрафам. Запрещался прием золотых венков, которые обычно подносились наместнику городами провинций, если только не предстоял разрешенный сенатом триумф. Сокращался ход судебного процесса, так как и обвинительная и защитительная речи ограничивались определенным сроком. Во избежание случайных или намеренных искажений текста закона было предусмотрено, чтобы помимо оригинала, хранящегося в эрарии, в Риме, копии его, заверенные претором, находились не менее чем в двух городах каждой провинции. Таково было основное содержание закона. Что касается вопроса о его датировке, то она нам точно неизвестна, но ряд соображений, например тщательность обработки закона и некоторые другие, более частные моменты, заставляют нас отнести его к последним месяцам консулата Цезаря и считать приемлемым вывод Уста, который датирует закон сентябрем 59г.{194} К концу консулата Цезаря наблюдается некоторое изменение в положении триумвиров. Если их политические позиции в общем не были ослаблены, скорее наоборот, то все же можно констатировать определенный поворот в общественном мнении. Пока союз трех воспринимался как смелая оппозиция правительству, т. е. держащему в своих руках власть сенату, он мог пользоваться известным кредитом, но когда он сам начал превращаться в фактическое правительство, а сенат был вынужден уйти чуть ли не в подполье, то [103] это, естественно, вызвало отрицательную реакцию. Бесконечные эдикты Бибула, в которых он не стеснялся касаться темных сторон частной жизни Помпея и Цезаря, возбуждали любопытство римского населения и в какой-то степени влияли на настроения. Появился политический памфлет Варрона "Трехглавые". Цицерон в письмах к Аттику с удовольствием сообщал о том, как было встречено рукоплесканиями смелое выступление молодого Куриона против триумвиров и как, наоборот, был освистан сторонник Цезаря трибун Кв. Фуфий Кален, или о том, как во время игр в честь Аполлона публика восторженно реагировала на "дерзкие" намеки в отношении Помпея, встретила Цезаря холодным молчанием, а молодому Куриону аплодировала{195}. Не менее характерным признаком некоторого поворота в общественном мнении был инцидент с переносом дня консульских выборов. Цезарем они были намечены на конец июля, но Бибул своим эдиктом перенес комиции на 18 октября, и ни специальное выступление Помпея, ни попытка Цезаря организовать демонстрацию перед домом Бибула с требованием отменить его эдикт никакого успеха не имели. Ватиний был уже готов применить силу и арестовать Бибула, но Цезарь, памятуя, очевидно, неудачный опыт с арестом Катона, удержал его от этого рискованного шага и согласился на перенос избирательных комиций. Тем не менее Цезарь совершил другую, и значительно более крупную ошибку. Была сделана попытка устранить ряд лиц из сенатской верхушки путем их обвинения и привлечения к суду. Имелся благоприятный прецедент: осуждение коллеги Цицерона по консулату Гая Антония, которое состоялось в марте 59 г., несмотря на то что Цицерон выступал в качестве защитника. Теперь был сделан опыт привлечения к суду (за вымогательства в Азиатской провинции) Л. Валерия Флакка, бывшего в консульство Цицерона претором. Но обстановка осенью 59 г., когда и обсуждалось дело Флакка, оказалась уже не той, что была в начале года. Флакк, которого защищали Гортензий и опять-таки Цицерон, был оправдан. Тогда-то Цезарь и решил предпринять более далеко идущую акцию, которая в случае успеха сулила соблазнительную возможность устранить одним ударом целый ряд нежелательных [104] для триумвиров лиц. Таким образом возникло так называемое дело Веттия. История с Веттием была настолько авантюрно и настолько неуклюже разыграна, что поклонники Цезаря - Моммзен{196}, Каркопино{197} вообще считают Цезаря к ней непричастным. Однако другой точки зрения, и, на наш взгляд, с достаточным основанием, придерживаются Эд. Мейер{198} и более поздняя исследовательница вопроса Лили Росс Тейлор{199}. Если так называемое дело Веттия и является, по выражению Эд. Мейера, "одним из самых грязных пятен на облике Цезаря", то это еще не может служить причиной всю ответственность за неудавшуюся авантюру взваливать, как это неоднократно делалось, на Ватиния. Цезарь для проведения задуманной им акции решил использовать того самого Веттия, который вскоре после подавления заговора Катилины выступил, но неудачно с обвинением Цезаря как соучастника заговорщиков{200}. Ныне Веттий должен был обратиться к молодому Куриону с предложением принять участие в заговоре на жизнь Помпея. План, видимо, состоял в том, что, когда Веттий попытается организовать покушение, он будет схвачен и тогда сможет назвать в числе своих сообщников и Куриона и еще ряд деятелей сенатской партии, возможно, даже Лукулла и Цицерона. Однако план не удался и был сорван в самом начале благодаря действиям Куриона. Курион сообщил о готовящемся на Помпея покушении своему отцу, тот - Помпею, и дело было вынесено на обсуждение сената. Веттий сначала все отрицал, затем заявил, что существует заговор знатных юношей во главе с Курионом-младшим на жизнь Помпея, затем в числе заговорщиков назвал Л. Павла, который был в это время в Македонии (в качестве квестора), Лентула, сына кандидата в консулы, молодого Брута, будущего убийцу Цезаря, и даже заявил, что он сам получил для организации покушения кинжал от Бибула. Все это было настолько неправдоподобно, что сенат принял решение об аресте Веттия. На следующий день Цезарь попытался спасти положение. Он вывел Веттия на ростры, чтобы тот повторил свои показания перед народом. На сей раз Брут уже не был упомянут - по мнению Цицерона, из-за вероятной связи его матери Сервилии с [105] Цезарем, - но зато был назван ряд новых имен: Л. Лукулла, Г. Фанния, Л. Домиция Агенобарба, а после сходки под нажимом трибуна Ватиния - М. Латеренсия и цицеронова зятя Г. Пизона. Однако и эти обвинения были снова настолько не аргументированы и произвели столь странное впечатление, что организаторы всей этой авантюры предпочли поставить вовремя точку, и Веттий был попросту убит в тюрьме. "Дело Веттия" происходило, видимо, незадолго до выборных комиций, скорее всего в начале октября, и, несомненно, было связано с попыткой скомпрометировать некоторых кандидатов как на консульские, так и на преторские должности. На состоявшихся 18 октября комициях консулами были все же избраны ставленники триумвиров: Авл Габиний и Луций Кальпурний Пизон, но в числе избранных преторов были такие ярые приверженцы сенатской "партии", как Луций Домиций Агенобарб и Гай Меммий. Консулат Цезаря едва ли укрепил "союз трех" в целом. Хотя с момента "демаскировки" триумвирата Цезарь стал в сенате предоставлять всегда первое слово Помпею (до этого он обычно давал его Крассу), чем подчеркивалось теперь его официальное положение принцепса сената, первого гражданина Римской республики, все же это положение, к которому Помпей столь долго стремился и которого он наконец достиг, досталось ему в значительной степени ценой потери прежнего авторитета и популярности{201}. Положение Красса вообще мало в чем изменилось. Пожалуй, наиболее окрепшей политической фигурой из "союза трех" к концу 59 г. следует считать самого Цезаря, хотя и его положение было далеко не бесспорным{202}. Консулат Цезаря нельзя считать осуществлением традиционной программы вождей популяров. Если его аграрное законодательство и было выдержано еще в духе этих традиций, то они скорее давали себя здесь знать только в области внешней формы, а не в существе проводимых мероприятий. Кроме того, другие законы и мероприятия Цезаря, проведенные за время его консулата, даже и по форме не приближаются к традиционному законодательству вождей популяров. Может быть, и не столь наивно приводившееся выше высказывание Аппиана, который усматривал в законе, [106] принятом в интересах публиканов, попытку найти новую опору, более сильную и значимую, чем "народ"{203}. Мы не хотим и не стараемся на основании всего вышесказанного утверждать, что Цезарь уже в период своего консульства отошел от "демократии", но, очевидно, определенное понимание того, что недостаточно организованная масса "народа" не может служить прочной и надежной опорой, было ему уже не чуждо. Те выводы, которые мы пытались сформулировать, говоря о подавлении заговора Катилины, и которые лишь постепенно могли дойти до сознания современников, хотя они должны были носиться в воздухе, теперь, подкрепленные печальным опытом Помпея и опытом собственного консулата, вероятно, и толкали Цезаря к основному итоговому решению - получению провинции и четырех легионов солдат. Вместе с тем консулат Цезаря было бы абсолютно неправильно рассматривать как некое "провиденциальное" событие или по меньшей мере прототип его будущего единодержавия. Цезарь, как и. многие другие политические деятели его времени, стремился к власти и руководящему положению, но в 59 г. он еще не мог реально ставить перед собой столь далеко идущих целей. Да и все мероприятия, проведенные им за время его консульства, как уже указывалось, в силу необходимости имели лишь злободневный, текущий и "краткосрочный" характер. Единственное мероприятие несколько иного плана - закон о вымогательствах может свидетельствовать о чем угодно, но только не о его монархических устремлениях. После консульства Цезаря наиболее крупным политическим событием рассматриваемого периода был, несомненно, трибунат Клодия. Первые его попытки добиться трибуната, а в связи с этим перейти в сословие плебеев относятся еще к 60 г. Но они окончились неудачей. В следующем году, в консульство Цезаря, обстановка сложилась для Клодия более благоприятно. Когда во время процесса Антония - победителя Катилины, который после управления Македонией был обвинен в вымогательствах, защищавший его Цицерон не удержался от кое-каких резких высказываний о положении дел в государстве и едких намеков на Цезаря, то Цезарь, по свидетельству Светония, в тот же самый [107] день провел в куриатных комициях усыновление Клодия неким плебеем Фонтеем{204}. На состоявшихся в октябре 59 г. выборах Клодий был избран народным трибуном. Большинство новейших исследователей считают Клодия лишь "орудием" Цезаря, его "агентом-провокатором". Однако, на наш взгляд, это общераспространенное мнение вовсе неосновательно. Клодий - вполне самостоятельная и даже порой враждебная триумвирам сила, как на это намекал еще до его трибуната Цицерон{205} и как это показали конфликты с Помпеем и Цезарем уже во время самого трибуната. Клодий вступил в исполнение должности народного трибуна 10 декабря 59 г. и сразу же вслед за этим обратился к народу с предложением четырех новых законов. Первый из них отменял всякую оплату ежемесячно раздаваемого беднейшему населению хлеба; второй восстанавливал запрещенные сенатус-консультом 64 г. так называемые квартальные коллегии и разрешал основывать новые; третий разрешал проводить голосование в законодательных собраниях даже в дни, считавшиеся неподходящими, и одновременно запрещал в эти дни наблюдение небесных знамений; и наконец, четвертый ограничивал права цензоров при составлении списков сенаторов, запрещая вычеркивать кого-либо из этих списков, если только тот или иной сенатор не подвергся формальному обвинению, которое единогласно признавалось самими цензорами. Все эти четыре законопроекта были приняты комициями 3 января 58 г., а слабая попытка интерцессии со стороны трибуна Л. Нинния Квадрата, сторонника Цицерона, была легко отведена Клодием. Он пообещал, что, если не будет оказано сопротивления принятию четырех вышеназванных законопроектов, он не станет выступать с какими-либо предложениями, направленными против Цицерона, и Нинний не просьбе самого Цицерона отказался от своего намерения. Однако в самом недалеком будущем, очевидно в феврале 58 г., Клодий выступил с новыми законопроектами. Один из них по существу сводился к вопросу об устранении Катона, хотя это устранение должно было быть проведено под видом почетного и ответственного заданна, Катону поручалось отправиться [108] на остров Кипр, который по завещанию Птолемея Александра отходил Риму. Поручение мотивировалось безупречной порядочностью Катона, поскольку речь шла о конфискации крупных сумм и имуществ в пользу римской казны, значительно истощенной в результате проведения аграрных законов Цезаря и хлебного закона самого Клодия. Закон, направленный против Цицерона, не называл его имени. В нем говорилось лишь о наложении кары - "лишение воды и огня", т. е. изгнание, - на тех магистратов, которые были повинны в казни римских граждан без суда. Но направленность этого закона была ясна для всех, и прежде всего для самого Цицерона. Одновременно с этими двумя законопроектами был выдвинут закон Клодия о провинциях, весьма прозрачной целью которого был своеобразный подкуп консулов. Консулам назначались новые, более выгодные для них провинции, чем те, которые были намечены сенатом, а именно: Пизону - Македония, а Габинию - Сирия. Цицерон после опубликования этих проектов впал в полное отчаяние. Он облачился в траур, униженно просил о защите Пизона и Помпея, которому даже бросился в ноги, но в обоих случаях получил отказ: первом - со ссылкой на Габиния, во втором - на Цезаря. Тогда, по словам Аппиана, он, одетый в бедную и грязную одежду, не стеснялся останавливать на улицах Рима всех, кто ему попадался навстречу, ища сочувствия и поддержки{206}. Всадники и часть сенаторов также облачились в траур. Была отправлена специальная депутация к консулам. Однако даже Пизон, на которого Цицерон возлагал большие надежды и который еще совсем на днях предоставлял в сенате слово Цицерону tertio loco, т. е. третим, считал, что единственным сейчас выходом для Цицерона является добровольный отъезд из Рима, не говоря уже о Габинии, который запретил доступ депутации в сенат, выслал из Рима особенно активного ходатая за Цицерона всадника Л. Элию Ламию, а сенаторам предписал немедленно снять траур. Когда же ряд сторонников Цицерона и депутация, направлявшаяся к Габинию, подверглись нападению вооруженных людей Клодия и когда сам Катон посоветовал Цицерону добровольно уехать из Рима, дабы [109] избежать бесполезного кровопролития, последнему уже ничего не оставалось делать, как последовать этому совету. Клодий собрал народную сходку, на которой оба консула выступили с осуждением расправы над катилинариями и были поддержаны Цезарем. Закон, направленный против Цицерона, был принят, очевидно, 20 марта, одновременно с ним принят закон Клодия о провинциях, а вскоре после этого и закон, согласно которому Катон направлялся на Кипр. Цицерон покинул Рим, как известно, до принятия решения{207}, затем отбыли Катон и Цезарь. Последний отправился в свою провинцию, т. е. в Галлию{208}. Устранение этих трех лиц окончательно развязывало руки Клодию. Он развивает бурную деятельность. В день принятия закона, направленного против Цицерона, его дом в Риме был сожжен, его виллы разграблены, и Клодий заявил о своем желании на месте разрушенного дома воздвигнуть храм Свободы. Затем, чтобы превратить добровольное изгнание Цицерона в акт, имеющий юридическое значение и силу, Клодий проводит новый, уже открыто направленный против Цицерона закон. Последний гласил, что именно Цицерон подпадает под более ранний, сформулированный в общем виде закон, что решение сената, на основании которого казнили катилинариев, было фальшивкой; под страхом смертной казни запрещалось предоставлять убежище изгнаннику в том случае, если он окажется на расстоянии менее 50 миль от Рима, и запрещалось когда-либо в будущем ставить вопрос о пересмотре или отмене закона. Клодий и его сторонники пользовались в это время безусловной поддержкой широких слоев населения Рима, или, как выражается Плутарх, "разнуздавшегося народа"{209}. Но Клодий не собирался, тем более в момент наивысших успехов, ограничивать поле своей деятельности только Римом. Он начинает активно вмешиваться в дела внешнеполитического характера. Еще в 59 г. он интересовался Арменией и собирался отправиться туда в качестве посла, теперь же он начинает оказывать покровительство отдельным общинам и династам, например Византию и Галатии, и, наконец, устраивает скандальный побег молодому Тиграну, находившемуся под охраной претора Л. Флавия. Однако [110] эта последняя акция, как и некоторые другие попытки взять под сомнение распоряжения Помпея на Востоке, послужила началом серьезного и длительного конфликта с Помпеем. Клодий открыто шел на этот конфликт, как несколько позже он открыто выступил против Цезаря, призывая кассировать его законы. Все это наконец вскрывает истинный характер отношений между Клодием и триумвирами. Необходимо дать хотя бы в общих чертах оценку трибу ката или, говоря шире, движения Клодия. Со времени Моммзена весьма распространен взгляд на Клодия как на анархиста и беспринципного демагога{210}. Так, Хитон в работе, посвященной римской "черни", говорит, что Клодий опирался на "бандитские элементы"{211}. Такие утверждения, конечно, не могут быть приняты всерьез. Пожалуй, наиболее основательная попытка дать оценку движения Клодия в социальном аспекте принадлежит советскому исследователю Н.А. Машкину{212}. Он указывает на то, что квалификация движения Клодия как анархического ничего не дает для выяснения его сущности. Н.А. Машкин подробно разбирает вопрос о составе "отрядов" Клодия и об участии рабов в его движении. Вывод Н.А. Машкина состоит в том, что движение не имело "освободительно-демократического характера", но было "движением люмпенпролетарских слоев городского римского населения в условиях кризиса римского государства". Самого Клодия Н.А. Машкин считает беспринципным политиком. Нам кажется, что с этими итоговыми выводами исследователя едва ли можно полностью согласиться. Движение Клодия, на наш взгляд, имело более широкую социальную основу, чем только люмпен-пролетарские слои населения. Если проанализировать первые законодательные мероприятия Клодия, то их "демократический" характер - в смысле их верности традициям программы популяров - едва ли может вызвать какие-либо сомнения. В этом отношении на первое место должен быть поставлен фрумеитарный закон, который являлся логическим развитием хлебных законов "великих трибунов" начиная с Гая Гракха. Но не в меньшей степени [111] закон, касающийся квартальных коллегий - этих политических "клубов" римского плебса, как и закон Клодия о комициальных днях, содействовал оживлению антисенатских, или, как принято их называть, "демократических", сил и настроений. Конечно, можно констатировать, что все три названные закона удовлетворяли политические запросы городского плебейского населения и никак не касались интересов сельского плебса. Но не следует забывать, что перечисленные законодательные мероприятия Клодия проводились вскоре после принятия аграрных законов Цезаря, реализация которых сняла - хотя, конечно, временно - остроту аграрного вопроса. И наконец, если даже иметь в виду городской плебс, который в это время, в смысле своей политической активности, играл более существенную и яркую роль, чем сельское население, то все же нет никаких оснований сводить его полностью к люмпенпролетарским элементам. Некоторое, хотя, к сожалению, недостаточно четкое представление о социальной опоре Клодия дает знакомство с социальным составом организованных им "отрядов", которые были численно настолько внушительны, что Цицерон говорит иногда о "клодиевом войске"{213}. Организация этих "отрядов", конечно, стояла в тесной связи с восстановлением плебейских коллегий. Совершенно естественно, что в состав упомянутых "отрядов" широко принимались новые получателя хлеба, новые члены коллегий; последние иногда даже возглавляли отдельные отряды. Среди них были, несомненно, ремесленники, большое количество вольноотпущенников, ибо в это время в связи с расширением хлебных раздач сильно возрос отпуск рабов на волю; были в составе "отрядов" также рабы и гладиаторы. Цицерон даже уверял, что Клодий собирается организовать армию рабов, при помощи которой он хочет овладеть государством и имуществом всех граждан{214}. Но, конечно, это - злонамеренное преувеличение. Все сказанное выше позволяет, на наш взгляд, прийти к выводу о движении Клодия как о последнем широком движении, проходившем под лозунгами и в традициях популяров. Как и в случае с Катилиной, мы - если говорить о современных данному движению источниках - имеем сведения о Клодии и о всех [112] событиях, связанных с его именем, лишь от его злейшего врага - Цицерона. Поэтому в этих сведениях много наносного, неправдоподобного, извращенного, как традиционно извращен и самый облик Клодия. В противовес этим традиционным данным есть основания считать, что в 50-е годы широкое общественное мнение признавало главой популяров скорее Клодия, чем Цезаря, и трибунат Клодия был поэтому своеобразной "демократической" реакцией на разочаровавшую широкие массы деятельность Цезаря во время его консульства. Этим же, кстати сказать, и объясняется то странное, на первый взгляд малопонятное и слишком "бережное" отношение Цезаря к Клодию, начиная со скандального случая во время праздника в честь Доброй богини. Клодий уже тогда, несмотря на свою молодость, пользовался, как об этом согласно свидетельствует ряд источников{215}, большой популярностью среди "народа". Таким образом, именно это обстоятельство, а отнюдь не то, что Цезарь еще в то время "угадал" в Клодии весьма пригодное для него "политическое орудие", дает нам возможность понять поведение Цезаря как в данном конкретном случае, так и в истории его дальнейших взаимоотношений с Клодием. Цезарь оказывался в щекотливом положении. Открытый конфликт с Клодием по мере роста популярности последнего мог привести к утере всяких связей с римской "демократией". Хотя Цезарь, как мы видели, не переоценивал ее сил и значения, но такой оборот дела его никак не устраивал. Поэтому в сложившейся ситуации для того и другого было гораздо выгоднее сохранять "вооруженный нейтралитет" или даже идти иногда на частные и временные соглашения, тем более что Клодий был достаточно умен, чтобы до поры до времени ни в чем серьезном не мешать Цезарю. Но как в подобной ситуации Цезарь мог рискнуть на то, чтобы надолго оставить Рим? В этом решении, однако, не было ничего нелогичного. Цезарь, на основании всего предыдущего политического опыта разуверившийся в "демократии", в неорганизованной народной массе как в недостаточно надежной опоре, искал новых путей и методов в борьбе за власть, за упрочение своего положения. В его руках оказалась армия, с которой он, может быть, пока еще не связывал определенных [113] намерений и планов, но все же это открывало какие-то новые перспективы. По существу говоря, вопрос стоял теперь так: решающим фактором являлось уже не соперничество между отдельными лицами, но борьба (хотя сами ее участники едва ли могли это отчетливо понимать) между двумя концепциями - концепцией опоры на широкие, но плохо организованные народные массы и концепцией опоры на кастовую армию. События самого недалекого будущего показали, за какой из этих двух концепций стояли реальная власть и победа. [114]
 Галльские войны. Проконсульство Что бы ни говорилось по этому поводу, но факт остается фактом: основным источником по истории галльских войн были, есть и будут "Записки" Цезаря, т. е. "Commentarii de Bello Gallico". Вся параллельная традиция очень не богата и в конечном счете зависит от тех же "Записок". Они публиковались, так сказать, по горячим следам событий. Некоторые исследователи считают, что "Записки" были опубликованы Цезарем целиком, сразу (в 52 - 51 гг.), но существует и другая точка зрения: Цезарь публиковал по одной книге в конце каждого года войны. Как это происходило на самом деле, решить теперь, пожалуй, невозможно, да и не представляет, на наш взгляд, существенного значения. Гораздо важнее для историка вопрос о степени достоверности "Записок", о характере и значении их как исторического источника. Но и в этом случае не следует приписывать "Запискам" то значение, которое менее всего пытался придать этому труду сам автор или на которое вовсе не рассчитывали, да и не могли, конечно, рассчитывать первые его читатели. С какой же целью были написаны и опубликованы Цезарем его "Записки" о галльских походах? Обычно считается, что все изложение Цезаря пронизывают две основные тенденции: а) оправдание своих действий и б) прославление своих успехов{216}. Однако в данном случае едва ли следует на первое место ставить то соображение, которое полностью определяет объяснение и оценку событий гражданской войны, - стремление как-то оправдать не только свои действия, но и свою инициативу. [115] Военные действия в Галлии в таком специальном оправдании не нуждались{217}. Едва ли, помимо этого, автор рассчитывал и на преимущественный интерес к своим "Запискам" грядущих, более отдаленных поколений, по крайней мере по сравнению с современниками событий, которые могли быть - что, кстати, вполне естественно - в них заинтересованы и даже ими затронуты. Из всех этих соображений вытекали вполне определенные и само собой разумеющиеся "установки" автора. Его "Записки" - отнюдь не скрупулезное исследование, не фундаментальный исторический труд, рассчитанный на века, но живой, яркий и по возможности правдивый рассказ непосредственного участника событий" т. е. живой комментарий к событиям. Но что значит по возможности правдивый рассказ? Это значит, что автор по горячим следам, еще полный непосредственных впечатлений, а главное, целиком во власти своего собственного отношения к событиям стремился дать общую картину, впечатляющую и убедительную, не слишком придавая значение второстепенным, сего точки зрения, и не меняющим общего впечатления деталям. Но вместе с тем не вызывает сомнений то обстоятельство, что в основе "Записок о галльской войне" лежат донесения Цезаря сенату, а также его письма к своим легатам. Однако донесения наместников подвергались в сенате достаточно серьезной проверке, что исключало возможность слишком явных от них отступлений хотя бы даже и в литературном произведении. Кроме того, стоит подчеркнуть, что противники Цезаря не раз осуждали, критиковали его действия, но никогда достоверность его донесений. По существу известен лишь один случай - о нем речь ниже, - когда еще самими древними было высказано сомнение в достоверности сообщаемых Цезарем сведений, да и то, возможно, имеются в виду записки, посвященные не галльской, а гражданской войне{218}. До нас дошли отзывы современников о "Записках" Цезаря. О них довольно подробно говорит Светоний. Цицерон, например, прежде всего подчеркивал литературные достоинства произведения. Он отмечал "нагую простоту и прелесть, свободные от пышного ораторского облачения"; автор "Записок", по его мнению, претендовал [116] лишь на то, чтобы дать материал будущему историку, хотя на самом деле значение труда более велико{219}. Весьма положительно в этом смысле оценивал мемуары Цезаря и один из его соавторов - Гиртий. "Они встретили такое единодушное одобрение, - писал он, - что, можно сказать, у историков предвосхищен материал для работы, а не сообщен им". Гиртий отмечал также необычайную легкость и быстроту, с которой работал Цезарь над "Записками"{220}. Однако Светоний приводит и единственный известный нам критический отзыв современников. Он ссылается на мнение Азиния Поллиона, одного из видных цезарианцев, который считал, что "Записки" Цезаря написаны без должной тщательности и заботы об истине: многое, что делалось другими, Цезарь принимал на веру, а то, что делалось им самим, он иногда умышленно, а иногда по забывчивости изображал неточно, даже превратно{221}. Однако, как только что отмечалось, неясно, какие "Записки" Цезаря имеет в виду Азиний Поллион: то ли о галльской, то ли о гражданской войне. Но даже независимо от этих замечаний понятно, что книга, написанная Цезарем, не есть "правда, вся правда и ничего, кроме правды". Вместе с тем нельзя согласиться со сторонниками той крайней точки зрения, что в "Записках" все насквозь извращено в целях пропаганды. Это невозможно хотя бы уже потому, что читателями книги были и офицеры армии Цезаря и такие критически настроенные личности, как тот же Цицерон, поддерживавший разносторонние связи с родными или знакомыми, находившимися в армии. Поэтому крайнее искажение фактов было попросту немыслимым{222}. С другой стороны, не следует, конечно, поддаваться соблазну "объективности изложения" в "Соmmentarii de Bello Gallico". Ибо, как мы уже могли убедиться{223}, даже сознательно подчеркиваемая самим Цезарем "объективность" требует к себе подхода cum grano salis. Описание военных действий в Галлии может быть изложено главным образом с точки зрения истории военного искусства. Подобные опыты хорошо известны{224}. Однако в данном случае такой аспект едва ли закономерен: он, пожалуй, оказался бы слишком "узким" и "специальным", тем более что история завоевания Галлии должна быть отнесена, особенно в первые [117] годы войны, скорее к области военнодипломатической, а не просто военной истории{225}. Что же представляла собой Галлия накануне походов Цезаря? Она делилась на две, точнее, на три части: Галлия Цизальпинская, Галлия Нарбонская и Галлия Трансальпийская. Цизальпинскую Галлию называли "одетой в тогу", подчеркивая тем самым ее романизацию, ее "цивилизованность"; Нарбонская называлась просто Провинцией (ныне Прованс), а Трансальпийская - "волосатой" или "одетой в штаны". Эта последняя охватывала почти всю территорию современной Франции, Бельгии, часть Голландии, значительную часть Швейцарии и левый берег Рейна. Огромная территория Трансальпийской Галлии распадалась в свою очередь на три части: юго-западную часть между Пиренеями и рекой Гарумной (Гаронна), населенную кельтским племенем (с примесью иберийских элементов) аквитанов; центральную часть, занятую собственно галлами (кельтами), и, наконец, северную часть между Секваной (Сеной) и Рейном, где жили кельто-германские племена белгов. Население свободной Галлии отнюдь не ограничивалось этими племенами: в той части страны, которая непосредственно примыкала к Провинции, наиболее значительными племенными группами были эдуи, секваны и арверны. Можно ли считать галлов или вообще кельтов неким этническим единством? Новейшие исследования приводят к отрицательному ответу. Наиболее адекватное определение, на которое отваживаются специалисты, звучит примерно так: кельты - группа племен, общин, языки которых родственны между собой. Не всегда ясны также различительные признаки с германцами. Белгов иногда считают кельтами, иногда кельто-германцами, треверов относят то к кельтам, то к германцам и т. п.{226} Что касается взаимоотношений между римлянами и многочисленными галльскими племенами, то они в разное время были разными. Так, аллоброги, жившие в пограничной области между Провинцией и свободной Галлией, восставали против римского господства (61г.), но были вновь покорены. Эдуи придерживались римской ориентации и считались союзниками Рима. Секваны и арверны имели прочные связи с зарейнскими германскими племенами. Так как они враждовали [118] с эдуями, то по просьбе секванов вождь германского племени свевов Ариовист перешел со значительными силами через Рейн и после длительной и упорной борьбы разбил эдуев. За это секваны были вынуждены уступить Ариовисту часть своей территории (в современном Эльзасе). Римский сенат выступил посредником в пользу эдуев. Ариовист прекратил враждебные действия и во время консульства Цезаря был провозглашен союзником и другом римского народа. Хотя уже из сказанного ясно, что в Галлии не существовало политического единства, но вместе с тем она была- достаточно развитой в экономическом отношении, богатой и густонаселенной страной. Однако различия в положении отдельных племен были довольно существенными. Некоторые из них находились чуть ли не на стадии родового быта, другие же довольно далеко продвинулись по пути формирования государственных отношений. Цезарь в общем очерке о Галлии и ее "нравах" прежде всего подчеркивает наличие большого количества различных группировок, которые он даже именует "партиями" (factiones). Речь идет, видимо, о каких-то группах, об окружении, возникающем в качестве "свиты" того или иного представителя племенной знати, "свиты", состоящей из большого числа клиентов (амбакты), рабов и вообще зависимых в той или иной степени людей. Но иногда под "партиями" следует понимать крупные племенные группировки, поскольку Цезарь утверждает, что к моменту его прибытия в Галлию во главе одной из "партий" (factio) стояли эдуи, во главе другой - секваны. Таким образом, понятие этих "партий" не очень определенно и достаточно растяжимо{227}. Цезарь вообще считает, что в Галлии существовало всего два привилегированных слоя, или "класса", населения, тогда как основная масса, по терминологии Цезаря - плебс, находилась фактически на положении рабов. К привилегированным слоям относились "всадники" и друиды. Под "всадниками", очевидно, следует иметь в виду племенную знать, из среды которой каждое племя избирало своих вождей (principes). Эти вожди, или принцепсы, и владели, как правило, массой зависимых от них людей - клиентов и рабов. Некоторые исследователи полагают, что клиентские от [119] ношения в Галлии отличались от римских: здесь речь должна идти не о двусторонних обязательствах, но лишь об обязательствах преданности и верности со стороны клиентов{228}. Наряду с племенной знатью большим влиянием в Галлии пользовались жрецы-друиды, представлявшие собой особую и замкнутую корпорацию. Они были толкователями права, предсказателями будущего и считались хранителями вековой мудрости, а также религиозных обычаев кельтов. Родиной друидизма Цезарь считает Британию; отсюда их учение было перенесено в Галлию{229}. Друиды ко времени Цезаря еще сохраняли свой моральный авторитет и реальную власть, но в целом значение их в общественной жизни явно падало, тогда как значение военной аристократии, наоборот, возрастало. Политические учреждения галльских племен, как правило, были весьма архаичными. То, что Цезарь называет "сенатом", было на самом деле лишь советом старейшин, местные "цари" (например, Амбиорикс) были племенными вождями, а должность вергобретов у эдуев, созданная по образцу должности римских консулов, не имела фактически первостепенного значения. Но различные закулисные интриги и борьба при выборах (например, военных вождей) были не менее острыми, чем в Риме. Для галльского общества характерна внутренняя раздробленность и взаимная вражда: борьба клана против клана, племени против племени, эдуев против арвернов, белгов против центральных галльских племен и т. п. - словом, bellum omnium contra omnes!{230} Но если подобные междоусобицы предопределяли политическую да и военную слабость Галлии, то в смысле своего экономического развития или даже более широко - в смысле развития материальной культуры Галлия едва ли заметно уступала Риму. Во всяком случае сопоставлять, как это делалось когда-то, "цивилизацию" (Рим) и "варварство" (Галлия) абсолютно неправомерно. Общую численность населения Галлии определяют в 15 - 20 миллионов человек, что свидетельствует о плотности населения, близкой к италийской{231}. Об этом же говорит большое количество городов, селений, [120] а также развитие средств сообщения (дорог и морских путей). Сельское хозяйство Галлии находилось на столь высоком уровне, что в некотором смысле превосходило италийское. Широко известно, что Италия сама не могла обеспечить Рим хлебом. С другой стороны, мы знаем, что Цезарь во время своих галльских походов целиком рассчитывал на местные продовольственные ресурсы{232}. Было развито как земледелие, так и скотоводство. Галлы знали плуг (колесный и бесколесный), косу, жнейку. Ремесленное производство в Галлии также достигло высокого уровня развития. Цезарь упоминает о галльских железных копях, о строительной технике галлов при сооружении крепостных стен{233}. Славились мастера по обработке дерева (строительство крупных и мелких судов, различного рода повозок, бочарное дело и т. п.). Галлы достигли высокого искусства в обработке металлов - от воинского снаряжения и оружия до тончайших ювелирных изделий. Славилась закалка галльских мечей, не менее высоко стояла техника обработки кожи, текстиля, стекла. Существуют достаточные основания говорить о развитии внутренней, транзитной и даже внешней торговли: связи с Массилией, Карфагеном, этрусками, Римом. Известно, что в Галлии ко времени Цезаря было достаточно широко распространено денежное обращение, хотя единой монетной системы, конечно, еще не существовало. Такова общая картина. Если подвести краткий итог развития галльского общества к середине I в. до н. э., то можно без преувеличения утверждать: галльская материальная культура не только не уступала римской, но кое в чем и превосходила ее. Если она и может быть названа "варварской", то вовсе не как отсталая, но как чуждая греческой и римской{234}. Перейдем, однако, от общих наблюдений к конкретным событиям. Когда Цезарь в 58 г. прибыл в Провинцию, положение в собственно Галлии было довольно сложным и даже тревожным. Первоочередной проблемой, которую предстояло незамедлительно решить, был вопрос о передвижении гельветов. Это было многочисленное племя, населявшее западную часть современной Швейцарии. Причины, побудившие гельветов к переселению, [121] не совсем ясны, но во всяком случае в 58 г., предав огню собственные города и села, уничтожив все хлебные запасы, кроме того, что они брали с собой в дорогу, гельветы пришли в движение, намереваясь продвинуться к устью Гарумны. Имелось, собственно говоря, два пути для такого перехода. Один из них, узкий и трудный, вел через область секванов, между Юрой и рекой Родан; второй путь, несравненно более удобный, пролегал через Провинцию. Гельветы, естественно, вознамерились использовать именно этот второй путь, что и заставило Цезаря срочным маршем направиться в Дальнюю Галлию, к городу Генаве (Женеве). Этот город был расположен в ближайшем соседстве с гельветами; из города вел в их страну мост. Этот мост Цезарь приказал немедленно разрушить, и, еще двигаясь по направлению к Генаве, он распорядился срочно провести по всей Провинции дополнительный набор войск. Узнав о прибытии Цезаря, гельветы направили к нему посольство, прося разрешения пройти через Провинцию и обязуясь не наносить ей никакого ущерба. Речь шла о передвижении более чем 300-тысячной массы (включая, конечно, женщин и детей), в составе которой находилось более 90 тысяч человек, способных носить оружие. Даже если считать эти цифры завышенными более чем вдвое, то и в таком случае речь шла об огромных "ордах варваров"{235}. А в Риме еще было достаточно свежо воспоминание о нашествии кимвров и тевтонов. Цезарь открыл галльскую кампанию отнюдь не военной, но чисто дипломатической - и весьма для него характерной - акцией. В ответ на обращение послов он не заявил решительного протеста или отказа, но, желая выиграть время до прихода набранных войск, предложил послам явиться к нему снова к апрельским идам (т. е. к 13 апреля). Сам же он за это время организовал возведение вала (со рвом) на протяжении девятнадцати миль - от Леманнского озера до хребта Юры{236}. Когда послы гельветов явились к Цезарю вторично, он ответил им решительным отказом. Обманутые в своих ожиданиях гельветы пытались прорвать укрепленную линию, но все их усилия оказались безрезультатными. Оставалась единственная возможность - двигаться [122] через область секванов. Движение в этом направлении, строго говоря, не затрагивало ни реальных, ни престижных интересов римлян и не давало им права вмешиваться во внутренние дела галлов. Однако Цезарь, мотивируя свои действия тем, что гельветы слишком воинственны и слишком враждебны, а потому представляют серьезную угрозу Провинции, счел необходимым открыто выступить против них. Возникала также соблазнительная возможность свести и кое-какие старые счеты: ведь в 107 г. гельветы однажды победили римскую армию, провели ее под ярмом, а консула Кассия убили. Оставив своего легата Тита Лабиена охранять построенные им укрепления, Цезарь отправился в Цизальпинскую Галлию, где он вывел из зимнего лагеря (в окрестностях Аквилеи) три легиона, организовал набор еще двух и с этими пятью легионами двинулся через Альпы в Галлию Дальнюю. Тем временем гельветы уже достигли области эдуев и начали опустошать их поля. Эдуи немедленно отправили послов к Цезарю с просьбой о помощи и защите; вскоре к ним присоединились их соседи с юга амбарры, а затем и аллоброги. Через земли эдуев и секванов протекает река Арар (ныне Сона). Когда разведка донесла Цезарю, что гельветы организовали переправу через эту реку и им удалось перевести на другой берег примерно три четверти своих сил. Цезарь, действуя чрезвычайно быстро и решительно, настиг тремя легионами ту часть гельветов, которая еще не успела переправиться, и благодаря неожиданности нападения нанес им сокрушительное поражение. Это были как раз гельветы так называемого Тигурикского пага, т. е. те самые, что в свое время примкнули к кимврам и тевтонам и выиграли у римлян сражение, в котором погибли и консул Кассий и его легат Пизон{237}. После этого Цезарь, перейдя через Арар, двинулся вслед за гельветами на расстоянии около 5 - 6 миль. Это преследование длилось две недели. Войско Цезаря начало испытывать недостаток продовольствия: хлеб на полях еще не созрел, а поставки зерна, обещанные эдуями, откладывались со дня на день. Усмотрев в этом злой умысел и даже измену. Цезарь собрал вождей эдуев, находившихся в его лагере, и изложил им свои [123] претензии в самой резкой форме. Вскоре стало ясно, что во всем этом замешан один из влиятельных эдуев, а именно Думнориг, который преследовал честолюбивые замыслы, а по отношению к римлянам вел двойную игру. В походной обстановке поведение Думнорига заслуживало самой суровой кары. Однако, учитывая не вызывающую сомнений преданность брата Думнорига - Дивитиака и не желая обострять отношения с остальными галльскими вождями. Цезарь решил проявить определенную снисходительность, милосердие и ограничился лишь тем, что приставил к Думноригу стражу. Поскольку вопрос о снабжении хлебом так и не был решен, а Цезарь в этот момент находился сравнительно недалеко от большого и богатого продовольствием города эдуев Бибракте, то он, отказавшись на какой-то срок от преследования гельветов, свернул в сторону города. Узнав об этом, гельветы изменили свою тактику, свои прежние планы и решили первыми напасть на римлян. Цезарь в свою очередь рискнул принять вызов. Он расположил войска на одном из холмов и перед началом боя приказал увести своего коня, а также коней других командиров, дабы уничтожить самую мысль о возможности спасать жизнь бегством. Сражение было ожесточенным и упорным, оно вполне профессионально описано Цезарем{238}. Римляне одержали важную победу, сопротивление гельветов было сломлено. Уцелевшие разрозненные отряды гельветов устремились в область лингонов, идя туда днем и ночью. Когда же стало известно, что Цезарь со своим войском выступил вслед, гельветы направили к нему послов, изъявив полную покорность. Цезарь потребовал прежде всего заложников и выдачи оружия. Затем гельветам было приказано вернуться в свои земли, восстановить сожженные ими города и села. Аллоброгам же Цезарь предложил выделить гельветам на первое время какой-то запас продовольствия, поскольку гельветы, как уже было сказано, уничтожили весь урожай. Победа над гельветами произвела в Галлии большое впечатление. В ставку Цезаря прибыли с поздравлениями вожди почти всех общин. В своих приветствиях [124] они не только прославляли успехи римлян, но и подчеркивали значение победы и ликвидацию угрозы для самой Галлии. Как показали события ближайших дней, галльские вожди имели далеко идущие замыслы. Они обратились к Цезарю с просьбой разрешить им провести собрание всех представителей Галлии для того, чтобы выработать согласованное решение по некоторым весьма важным для них вопросам. Это собрание проходило якобы в глубокой тайне, но после его окончания к Цезарю снова явились наиболее влиятельные вожди общин, бросившись, по его словам, перед ним на колени. От имени всех слово взял Дивитиак. В своей речи он обрисовал следующую сложную ситуацию. После того как Ариовист, призванный на помощь арвернами и секванами, нанес ряд чувствительных поражений эдуям, а сам утвердился на землях секванов, на территорию Галлии во всевозрастающих количествах стали переселяться зарейнские германцы, и сейчас их в Галлии уже около 120 тысяч человек. Ариовист же требует для зарейнских переселенцев все новых и новых территорий, и нет сомнения, что через несколько лет все галлы будут изгнаны из своей страны, а все германцы перейдут через Рейн. Поэтому если Цезарь своим личным авторитетом, своим войском и, наконец, самим именем римского народа не окажет галлам помощь, то они скоро могут оказаться на положении гельветов и будут вынуждены искать себе где-то новых земель, нового пристанища{239}. Таково было выступление Дивитиака (разумеется, в интерпретации Цезаря). На нем стоило остановиться подробнее, поскольку устами Дивитиака дается по существу мотивировка и обоснование необходимости начать военные действия против Ариовиста, который меньше всего, по-видимому, был расположен портить отношения с римлянами, да и едва ли помышлял в то время о господстве над всей Галлией. Цезарь изображает собрание, или съезд, галльских представителей, состоявшимся по инициативе самих галльских вождей, и, хотя мы не имеем на то прямых указаний, нельзя все же исключать и другую возможность, а именно тот факт, что как съезд, так и обращение галльских вождей к Цезарю были инспирированы им самим. Цезарь, безусловно, был заинтересован в том, чтобы его выступление против Ариовиста рассматривалось как отклик [125] на просьбу самих галлов, как дело, в котором его поддерживает вся Галлия. Об инициативе Цезаря свидетельствуют и кое-какие косвенные данные. Во-первых, сам Цезарь, описывая обращение к нему галльских вождей, допускает явные преувеличения. Если верить этому описанию, то галльские принцепсы все время падали перед ним на колени, взывали к нему то "со слезами", то "с громким плачем"{240}, и, хотя такие приемы были в обычае у римских ораторов, в данной ситуации они не вызывают полного доверия. Кроме того, известно весьма недвусмысленное высказывание Светония, из которого явствует, что Цезарь в Галлии "не упускал ни одного случая для войны, даже для несправедливой или опасной, и первым нападал как на союзные племена, так и на враждебные и дикие"{241}. И хотя Светоний, приводя далее конкретный пример подобных действий Цезаря, имеет в виду более поздние события, ничто не противоречит тому, чтобы и в выступлении против Ариовиста видеть вполне аналогичное явление. Это была тщательно подготовленная дипломатическая акция. После съезда галльских вождей Цезарь начинает переговоры с Ариовистом. Он предлагает ему встречу в каком-либо месте, на равном удалении от расположения сил обоих полководцев. Ариовист отвечает отказом. Тогда новое посольство передает Ариовисту нечто вроде ультиматума, в котором излагаются следующие требования: не производить более никаких массовых переселений через Рейн на территорию Галлии, возвратить эдуям их заложников (в том числе и находящихся в руках секванов), не угрожать войной ни самим эдуям, ни кому-либо из их союзников. Направляя эти требования Ариовисту, Цезарь, конечно, прекрасно понимал, что тот не может их принять, но в этом также заключался определенный расчет. Отказ Ариовиста превращал его в нарушителя дружбы с римским народом, в опасного врага, война с которым и необходима, и справедлива{242}. Одновременно с отрицательным ответом Ариовиста к Цезарю начали поступать сведения иного характера. Послы эдуев жаловались на то, что недавно переведенные через Рейн германские поселенцы опустошают их земли, а послы от треверов сообщили еще более тревожные новости: большие массы германцев (свевы) [126] готовятся к переходу в Галлию. С чисто военной точки зрения было бы непростительной ошибкой дать возможность Ариовисту объединиться с этими новыми полчищами. Поэтому Цезарь, не теряя времени, ускоренным маршем двинулся против Ариовиста. По дороге он занял важный и хорошо укрепленный пункт - главный город секванов Весонтион (Безансон). Здесь Цезарь провел несколько дней, дабы урегулировать вопросы снабжения армии, о чем он всегда крайне заботился. Во время этой вынужденной задержки вследствие более близкого общения солдат и офицеров с местным населением в армии начали распространяться панические слухи о германцах, об их физической силе, неустрашимости, огромном военном опыте. Этим паническим слухам и настроениям поддались прежде всего молодые командиры, отправившиеся на войну, как уверял сам Цезарь, "только ради дружбы с ним"{243}, но затем такие настроения стали распространяться более широко: возникла даже угроза, что войско может не подчиниться приказам полководца. Тогда Цезарь созвал военный совет, на который пригласил даже центурионов. На этом совете он выступил с речью и сумел добиться решительного перелома в настроении. Заключительную часть речи, где он затронул вопрос о возможном отказе войска выступить, Плутарх передает так: "Я же, - сказал он, - пойду на варваров хоть с одним только десятым легионом, ибо те, с кем мне предстоит сражаться, не сильнее кимвров, а сам я не считаю себя полководцем слабее Мария"{244}. 10-й легион был любимым легионом Цезаря, он всегда давал ему особые льготы и вследствие всем известной храбрости солдат особо на него полагался. Результат выступления Цезаря на военном совете был таков, что прежде всего 10-й легион через своих военных трибунов выразил ему благодарность и заверил в своей готовности к бою. Затем и остальные легионы постарались оправдаться перед Цезарем, заявив о том, что они не испытывают ни колебаний, ни страха. В ту же ночь войско выступило, и на седьмой день марша разведка донесла, что Ариовист находится всего в двадцати четырех милях. На сей раз вождь свевов, мотивируя тем, что Цезарь сам пришел к нему, изъявил желание вступить в переговоры. [127] Встреча состоялась, но ничего не дала: и Цезарь и Ариовист остались на прежних позициях. Более того, в конце переговоров Ариовист заявил, что он некоторыми специальными посланцами из Рима поставлен в известность, что его, Ариовиста, победа над Цезарем для многих знатных и влиятельных римлян крайне желательна. Переговоры были прерваны неожиданным образом: конный отряд, сопровождавший Ариовиста, сделал попытку напасть на всадников Цезаря. На следующий день от Ариовиста поступило предложение продолжить переговоры. Однако Цезарь почел за благо воздержаться от новой встречи и направил в лагерь Ариовиста двух своих представителей. Неясно, что замышлял и что предпринял бы Ариовист против Цезаря лично, но направленные им посредники были арестованы и даже закованы в цепи. После этого Ариовист провел свои войска мимо лагеря Цезаря и остановился в двух милях за его расположением, желая отрезать противника от его тыла и баз снабжения. Решающее сражение становилось неизбежным. Переговоры Цезаря с Ариовистом и последовавшая за ними битва происходили на территории современного Эльзаса (сентябрь 58 г.). Однако битва между римлянами и германцами состоялась не сразу после окончания переговоров - ей предшествовало почти недельное маневрирование. Несмотря на более или менее крупные стычки, Ариовист явно уклонялся от решительного сражения. Цезарю удалось через пленных выяснить, что по существующему у германцев обычаю жены-предсказательницы на основании своих гаданий и примет не рекомендуют начинать сражение до новолуния. Тогда Цезарь решил напасть первым. Сражение оказалось крайне упорным и кровопролитным. В ходе боя левый фланг неприятеля - именно против него Цезарь направил главный удар - был разбит и обращен в бегство, но правый фланг благодаря явному численному превосходству сильно потеснил римлян, что угрожало изменить результат сражения в целом. Героем дня оказался начальник конницы молодой Публий Красс, сын триумвира, который двинул на помощь теснимому флангу резервные части. Сражение было в конечном счете блестяще выиграно, Все вражеское войско обратилось в бегство, [128] причем римляне гнали германцев до Рейна, который протекал примерно в пяти милях от поля битвы. Только очень немногие, в их числе сам Ариовист, сумели переправиться на другой берег реки; подавляющее большинство беглецов было настигнуто римской конницей и перебито. С Ариовистом находились две его жены и две дочери. Обе жены во время бегства погибли, одна из дочерей тоже была убита, другая - захвачена в плен. Когда известие о разгроме Ариовиста проникло за Рейн, то орды свевов, намеревавшиеся переправиться в Галлию, стали спешно возвращаться на свою территорию. По дороге они подверглись нападению другого германского племени - убиев и понесли большие потери. Кстати сказать, убии в самом недалеком будущем вступили в дружественные отношения с Цезарем, заключив с ним даже соответствующий договор{245}. Таким образом, за одну летнюю кампанию 58 г. Цезарь успешно окончил две войны - против гельветов и против Ариовиста. Поэтому даже раньше, чем того требовало время года, он отвел свои войска на зимние квартиры в области секванов. Комендантом зимнего лагеря был назначен Лабиен, а сам Цезарь отправился в Ближнюю Галлию для судопроизводства, что входило в круг его обязанностей как проконсула. Несомненно, Цезарь направлялся сюда не только и даже не столько ради судопроизводства, сколько ради других, более важных для него дел. Ему нельзя было отрываться от политической борьбы, кипевшей в Риме, если только он хотел сохранить какое-то влияние и какую-то популярность, если только он не собирался "выключаться из игры". Конечно, таких намерений у Цезаря даже не могло и быть. Наоборот, он стремился принять в этой игре самое активное и по возможности непосредственное участие. Но в таком случае следовало хоть раз в году бывать поближе к Риму. Цезарь не упускает подобной возможности, и уже зиму 58/57 г. он проводит в этом смысле отнюдь не безрезультатно. Плутарх, которому делать обобщающие выводы было куда легче, чем современникам событий, сообщает следующее: "Сюда к Цезарю приезжали многие из Рима, и он имел возможность увеличить свое влияние, исполняя просьбы каждого, так что все уходили от него, либо получив то, что желали, либо надеясь это получить. Таким образом [129] он действовал и в течение всей войны: то побеждал врагов оружием сограждан, то овладевал самими гражданами при помощи денег, захваченных у неприятеля". И далее Плутарх, видимо не без сожаления, меланхолично добавляет: "А Помпей ничего этого не замечал"{246}. Известно, например, что среди тех, кто приезжал к Цезарю из Рима, был некто Публий Сестий, только что избранный народным трибуном. Он приезжал заручиться согласием Цезаря на возвращение из изгнания Цицерона, поскольку этот вопрос все время возбуждался самим Цицероном и его многочисленными приверженцами и поскольку позиции Клодия вследствие его ссоры с Помпеем были весьма ослаблены. Цезарь, видимо, отнесся к предложению довольно сдержанно, что - наряду с другими причинами - отдалило на несколько месяцев срок возвращения Цицерона. Но помимо чисто римских дел и интересов не позволяла забывать о себе и Галлия. До Цезаря все чаще и чаще доходили слухи, подтверждаемые письменными донесениями Лабиена, что белги, занимавшие примерно треть галльской территории (север Галлии, т. е. территорию Франции севернее Марны и Сены, Бельгии и Нидерландов), готовятся к отражению римлян, заключают между собой тайные союзы и обмениваются заложниками. Встревоженный этими известиями, Цезарь набрал в Ближней Галлии еще два легиона (в добавление к тем шести, которые находились на зимних квартирах). Теперь под его командованием оказалось вдвое большее число легионов, чем ему было разрешено сенатом. С этим войском он двинулся против белгов, снова стремясь захватить инициативу и упредить противника. Совершив пятнадцатидневный переход. Цезарь оказался поблизости от земель, принадлежавших белгам (в современной Шампани). Первым племенем, с которым здесь столкнулись войска римлян, были ремы - ближайшие соседи белгов. Они через своих представителей изъявили полную покорность Цезарю, обещали предоставить ему заложников, а также снабдить его хлебом и другими припасами. Все обещанное ремы действительно выполнили быстро и добросовестно. [130] Вскоре после этого Цезарь перевел свои войска через реку Аксону и разбил лагерь с таким расчетом, чтобы река прикрывала его тылы. По просьбе ремов он частью своих сил помог освобождению одного города, осажденного белгами. Тогда белги, опустошив окрестные поля, предав огню села и усадьбы, всей массой двинулись против Цезаря и расположились лагерем менее чем в двух милях от него. Сначала Цезарь, учитывая численное превосходство неприятеля, избегал решительного сражения. Но в ходе почти ежедневных стычек он убедился, что его солдаты ничуть не уступают противнику. Тогда Цезарь, дополнительно укрепив свое расположение и оставив в самом лагере два недавно набранных легиона в качестве резерва, остальные шесть легионов вывел и построил перед лагерем. Враги тоже приняли боевой порядок. Однако фронтального сражения так и не произошло. Между расположением войск находилось болото. Ни римляне, ни белги не хотели первыми начать переправу. Завязалось лишь конное сражение. Тем временем белги сделали попытку перейти вброд Аксону и таким образом зайти римлянам в тыл и отрезать их от области ремов и от подвоза продовольствия. Но эта попытка была отражена Цезарем с большими потерями для противника. Переправа белгам не удалась, а те, кто все же успел перейти реку, были окружены и истреблены конницей. После этого объединенное ополчение белгов фактически распалось. Они решили отступить, и вскоре их отступление перешло в беспорядочное бегство. Римляне воспользовались этим и, нападая на арьергард противника, нанесли отступавшим ряд весьма чувствительных ударов. По мере того как Цезарь, продвигаясь с войском, вступал на территорию того или иного племени белгов, они теперь, фактически без всякого сопротивления, изъявляли покорность, выдавая оружие и заложников. Так было с общинами суессионов, белловаков, амбианов. За белловаков вступились их старые союзники эдуи: снова перед Цезарем появился Дивитиак, взывая к его милосердию и кротости, но тем не менее белловакам все же пришлось выдать и заложников (600 человек), и оружие{247}. [131] Затем, направившись к северо-востоку, Цезарь вступил в область нервиев (современный Камбрэ). Это племя отличалось необыкновенной храбростью. Не устанавливая никаких сношений с римлянами, нервии, объединившись с некоторыми соседними общинами, заняли позиции за рекой Сабис (Самбра), где и ожидали появления Цезаря. Именно здесь разыгрался наиболее трагический эпизод кампании (лето 57 г.). Ход сражения римлян с нервиями описан Цезарем достаточно подробно, но не всегда достаточно ясно. Бесспорно лишь одно: стремительное нападение нервиев оказалось совершенно неожиданным. Они атаковали римлян в тот момент, когда те еще были заняты разбивкой и укреплением лагеря. Положение сразу же стало критическим. Общее командование отсутствовало, холмы и перелески затрудняли видимость, легионы фактически бились с врагом поодиночке, спасала лишь опытность самих солдат. Цезарь был вынужден лично принять самое активное участие в сражении; он появлялся во всех наиболее угрожаемых местах, ободряя солдат и командиров. Был даже такой момент, когда, выхватив щит у одного из воинов, он бросился в передние ряды и, обращаясь к каждому центуриону по имени, приказал переходить в атаку. Был и такой эпизод боя, когда посланный Цезарю на помощь конный отряд от племени треверов, подойдя к римскому лагерю и увидев царившую там сумятицу и панику, поскольку нервиям удалось ворваться в лагерь, решил, что все потеряно, повернул обратно, а возвратившись домой, сообщил о сокрушительном поражении римлян, о захвате их лагеря и даже обоза. Каким образом и в какой момент произошел перелом в ходе сражения, из описания Цезаря не совсем понятно. Сам он склонен приписать это своим умелым распоряжениям: соединению легионов, маневрированию, взаимопомощи. На самом же деле исход боя был, видимо, решен знаменитым 10-м легионом, который был направлен в лагерь Титом Лабиеном в самый опасный и напряженный момент. Но как бы то ни было, перелом действительно произошел, и сражение в конечном счете было выиграно римлянами. Но уже и в безнадежном положении нервии продолжали отчаянно сопротивляться, а потому понесли огромные потери. Из 60 тысяч мужчин, способных носить оружие, [132] осталось в живых якобы лишь около 500 человек, а из 600 "сенаторов" (так их называет Цезарь) - только трое. Что касается стариков, женщин и детей, укрытых в лесах и болотистой местности, то Цезарь, поскольку они сдались на милость победителя, объявил им полное прощение и приказал соседним племенам не чинить им никакого насилия и никаких несправедливостей{248}. Большой отряд адуатуков, спешивший на помощь нервиям, узнав об исходе сражения, повернул с полпути домой. Адуатуки считались весьма воинственным племенем - они происходили якобы от кимвров и тевтонов. Не сомневаясь в том, что в их землю вскоре вступят войска Цезаря, они покинули свои селения и со всем достоянием собрались в одном из городов, укрепленном самой природой, - они считали его абсолютно неприступным для врага. Однако, когда Цезарь начал осаду, в особенности когда к стенам города стала приближаться сооруженная римлянами грандиозная башня, адуатуки запросили мира и воззвали к милосердию и кротости полководца, о которых они были уже столь наслышаны. Но на сей раз Цезарю пришлось проявить совсем другие свойства своего характера. Адуатукам было поставлено обычное условие - выдача оружия. Они его выполнили лишь для виду - значительная часть оружия была утаена. Цезарь вывел солдат на ночь из занятого города, и этой же ночью адуатуки сделали отчаянную вылазку, напав на римский лагерь. Конечно, нападение окончилось полной неудачей: большая часть атакующих была истреблена, остальные отброшены в город. На следующий день ворота города были взломаны, адуатуки уже не могли оказать никакого сопротивления, и Цезарь приказал всю военную добычу и всех жителей продать с аукциона. Всего было продано 53 тысячи человек. Примерно в то же самое время Публий Красс, направленный с одним легионом против приморских общин (венеты, эсубии, редоны и т. п.), известил Цезаря о том, что все эти племена и общины признали владычество римского народа. Таким образом, казалось - а Цезарь был в этом, видимо, вполне уверен, - что вся Галлия в результате кампаний 58 и 57 гг. замирена, и донесение, отправленное Цезарем в Рим, [133] было составлено именно в таком духе. Сенат, который менее всего может быть заподозрен в благожелательном отношении к Цезарю, во всяком случае в своем большинстве, все же оказался вынужденным принять решение о празднестве и 15-дневном благодарственном молебствии - честь, которая, по словам самого виновника торжества, "до сих пор еще никому не выпадала на долю"{249}. Однако столь пышно декларированное замирение Галлии, как показало ближайшее будущее, нельзя было считать надежным непрочным. Осенью 57 г. Цезарь уезжает в Иллирик, определенный ему сенатом в качестве провинции наряду с Галлией. Здесь он провел даже часть зимы 56 г., но затем известия, начавшие поступать от его легатов, настоятельно потребовали его возвращения и его личного участия в событиях. Дело заключалось в том, что в отдельных районах "замиренной" Галлии фактически вновь вспыхнули военные действия. Одному из легатов, Сервию Гальбе, было поручено обеспечить безопасность торговых дорог через Альпы. Живущие здесь племена изъявили римлянам полную покорность. Но когда Гальба, в распоряжении которого был лишь один легион, обосновался на зимние квартиры, альпийские племена, располагая превосходящими силами, напали на римский лагерь. И хотя это нападение было отбито, Гальбе тем не менее пришлось увести своих солдат в Провинцию. Еще более сложным оказалось положение в приморских областях (в Бретани). Здесь возник союз племен во главе с венетами. Располагая сильным флотом, союзники выступили против римлян. Сюда и направился со своими легионами Цезарь. Однако действия сухопутной армии не могли в данном случае привести к решающей победе. Она была достигнута лишь после того, как построенный по распоряжению Цезаря флот выиграл сражение на море (вблизи устья Луары). С восставшими снова было поступлено без пощады и без пресловутого милосердия: "сенат" в полном составе казнен, а "все остальные" проданы с аукциона{250}. Из всех легатов Цезаря в кампании 56 г., пожалуй, наиболее отличился молодой Красс. Он покорил многочисленные аквитанские племена от Гаронны до Пиренеев. Аквитания же по своей площади и населению [134] составляла примерно треть всей Галлии. В генеральном сражении, которое дал Красс, со стороны противника принимало участие до 60 тысяч человек; после победы римлян из них уцелела едва одна четверть. Кампания 56 г. завершилась походом самого Цезаря против племен моринов и менапиев (живших по Шельде и нижнему Рейну). Однако они всячески избегали встречи с римлянами в открытом бою, скрываясь от них в лесах и непроходимых болотах. Цезарь ограничился опустошением вражеских сел и полей, и так как уже наступала зима, началась непогода, проливные дожди, то он вынужден был увести своих солдат на зимние квартиры. Итак, покорение Галлии было практически завершено. Военная добыча - драгоценные металлы, скот, многие тысячи рабов - превзошла всякие ожидания. К Цезарю стекались теперь огромные богатства, и он, верный своему обыкновению, щедро наделял ими своих помощников, сотрудников и просто своих сторонников. Все это, конечно, увеличивало его популярность и его влияние в Риме. Если подвести некоторые итоги трем первым годам проконсулата Цезаря, то, пожалуй, прежде всего следует иметь в виду именно эти изменения в его собственном положении, так сказать, более основательный и "солидный" характер его репутации. Теперь у же речь шла не просто о любимце римской толпы, не просто о щедром и ловком демагоге, но о полководце, окруженном ореолом блестящих побед, в руках которого к тому же сосредоточились богатства, сила, реальная власть. Три года войны в Галлии, несомненно, показали и доказали особый характер взаимоотношений между полководцем и его войском. Цезарь, видимо, умел чутко улавливать настроение солдат, знал их нравы, психологию, знал, чем и как следует на нее воздействовать. Иногда это были речи, иногда поступки - в зависимости от обстоятельств. Но он в полном смысле слова владел своим войском, был его вождем не только по имени, но и по существу. Когда перед встречей с Ариовистом в армии начали распространяться панические слухи о германцах, Цезарь, как уже упоминалось, выступил на военном совете с "гневной речью", которая произвела, по словам [135] самого оратора, "удивительную перемену в настроении всего войска"{251}. Да и в дальнейшем Цезарю не рад приходилось испытывать силу своего слова, своего воздействия на настроение солдат. Но конечно, преданности воинов, авторитета вождя, нельзя было добиться одними лишь речами. Однако мы уже видели, что в решающий момент Цезарь, не колеблясь, бросался в самую гущу боя, воздействуя на солдат и офицеров личным примером мужества, как, например, в ходе сражения с нервиями{252}. Кстати сказать, этот случай тоже далеко не единственный - по мере необходимости Цезарю приходилось поступать подобным образом в ряде сражений, вплоть до самой последней битвы в его жизни (сражение при Мунде в 45 г.){253}. Однако трехлетнее пребывание и деятельность Цезаря в Галлии позволяют сделать вывод о его талантах не только полководца, но и первоклассного дипломата. Причем качества умелого дипломата, быть может, выступают даже более убедительно и ярко, Конечно, приводимые Цезарем в его "Записках" описания сражений - а мы ведь знаем о них только по этим описаниям, только в его собственной интерпретации - обнаруживают вполне профессиональный подход и бесспорную опытность полководца. Но, с другой стороны, все получается как-то слишком гладко, все описанные автором сражения развиваются (за исключением сражения с нервиями) слишком "правильно" благодаря мудрой предусмотрительности самого полководца. Это в общем вполне естественно: едва ли найдется хоть один военный или политический деятель, который не был бы склонен приписывать успех того или иного руководимого им предприятия именно этому своему руководству, а неудачу - судьбе, стечению самых неблагоприятных и, как правило, самых неожиданных обстоятельств. Но примеры дипломатических удач Цезаря выглядят все же и бесспорнее, и убедительнее. Стоит вспомнить, что свою первую кампанию в Галлии он открыл чисто дипломатической акцией, в результате чего ему удалось выиграть время для строительства мощного оборонительного вала против гельветов{254}. Еще более яркий пример - созыв общегалльского "съезда", решения которого дали возможность начать войну против Ариовиста якобы не по собственной инициативе, но по [136] настоятельным просьбам галлов. О значении этой военно-дипломатической акции уже говорилось выше{255}. Все это лишь отдельные примеры, но не будет преувеличением сказать, что фактически военные действия в Галлии почти все время протекали на фоне дипломатических усилий Цезаря по разобщению галльских, племен и даже натравливанию друг на друга отдельных группировок внутри какого-либо одного племени (эдуев){256}. В тесной связи с военной и, конечно, дипломатической деятельностью Цезаря стоит тот, видимо, впервые столь широко и настойчиво пропагандируемый им лозунг милосердия (dementia, misericordia), лозунг, который отныне сопровождает Цезаря на всем протяжении его жизненного пути. В "Записках о галльской войне" dementia проявляется и упоминается неоднократно. В первый раз Цезарь проявляет милосердие (хотя слово dementia, как таковое, в данном случае не употребляется), пожалуй, тогда, когда он, уступая мольбам и просьбам Дивитиака, снисходительно отнесся к его брату, фактически заподозренному в измене{257}. О милосердии и кротости (dementia ас mansuetudo), свойственных Цезарю, говорится уже более прямо в речи Дивитиака, ходатайствующего за белловаков (речь эта, конечно, "конструирована" Цезарем){258}. О милосердии (misericordia) упоминается по отношению к старикам, женщинам и детям племени нервиев{259}, а также в том случае, когда адуатаки, еще до своего вероломного поступка, пытались вступить в переговоры с Цезарем и обращались к его милосердию и кротости, о которых они якобы уже были наслышаны{260}. Но пресловутая кротость, если, по мнению Цезаря, того требовали обстоятельства, превращалась в беспощадную жестокость и возмездие. Это испытали на себе те же адуатуки{261}, а затем и венеты{262}. Правда, в данном случае речь шла о "справедливом" возмездии, о возмездии за измену и нарушение договорных обязательств, но то, что Цезарь расценивал со своей точки зрения как вероломство, сами адуатуки, например, могли считать вполне допустимой военной хитростью. Да и вообще в условиях той войны различие между справедливым возмездием, военной хитростью и самым беззастенчивым коварством было на деле весьма условным и трудноразличимым. Все зависело от того, с чьей стороны, с чьих позиций велся рассказ о событиях. [137] И наконец, три года, проведенные Цезарем в Галлии, показали, что он отнюдь не утратил своего главного качества - не теряться в трудных обстоятельствах и не падать духом от неудач. Правда, наиболее сложные испытания были еще впереди, но уже и первые три галльские кампании оказались вовсе не развлекательной прогулкой. Во всяком случае они требовали постоянного напряжения сил, стойкости и выдержки как от самого полководца, так и от каждого воина. В этих условиях особое и знаменательное значение приобретает упрек, адресованный Цезарем своим противникам: "Насколько галлы смело и решительно готовы начинать любые войны, настолько же они слабохарактерны и нестойки в перенесении неудач и поражений"{263}. Вот в этом серьезном недостатке, в этой слабости никак нельзя было обвинить ни римлян, ни их верховного главнокомандующего - Цезаря. * * * Знаменитое свидание триумвиров в Луке состоялось в апреле 56 г. Таким образом, оно происходило незадолго до тех событий, о которых только что шла речь, т. е. незадолго до военных действий против венетов и в Аквитании. Это небольшое отступление от хронологии допущено нами, дабы не нарушать последовательного изложения хода военных действий, приведших, как считалось в Риме, к покорению и замирению Галлии. Встреча в Луке состоялась по инициативе Цезаря и имела своей целью в первую очередь укрепление несколько пошатнувшегося единства в "союзе трех". Небезынтересно отметить, что Цезарь в силу целого ряда довольно понятных причин ни единым словом не упоминает об этом свидании в своих "Записках"{264}. Оно, конечно, проходило втайне, точнее, неофициально, но слух о предстоящей встрече все же проник в Рим, в результате чего в Луку, по сведениям Плутарха{265}, кроме Красса и Помпея съехалось более 200 сенаторов. Одних только ликторов, т. е. членов свиты функционирующих в данный момент магистратов, было 120 человек. Цезарь первоначально встретился и вел переговоры с Крассом в Равенне, Помпей же прибыл в Луку, совершив "небольшой" крюк. В Риме считали, что он [138] направляется в Сардинию, дабы проследить за закупками зерна, поскольку незадолго до этого он получил от сената широкие полномочия по снабжению Рима продовольствием. Кроме того, из видных политических деятелей в Луке оказались едущий в качестве наместника в Испанию бывший консул Квинт Метелл Непот и направляющийся в Сардинию, тоже в качестве наместника, бывший претор Аппий Клавдий. Значение совещания в Луке заключалось прежде всего в том, что Цезарю снова удалось примирить Красса и Помпея, поскольку за последнее время отношения между ними резко обострились. Был принят ряд согласованных решений, имевших важное значение для ближайшего будущего. Для того чтобы не допустить избрания консулом на 55 г. ставленника олигархической сенатской группировки Луция Домиция Агенобарба, непримиримого врага Цезаря, было решено, что Помпей и Красс выдвинут свои кандидатуры. Намерение это следовало держать в тайне, выборы оттягивать всеми возможными средствами до зимы, ибо к этому времени кандидатуры могли быть поддержаны в народном собрании солдатами Цезаря, увольняемыми на зиму в отпуск. Со своей стороны Красс и Помпей обязались добиваться того, чтобы Цезарю управление его провинциями было продлено еще на пять лет{266}. В январе 55 г. в Риме состоялись консульские выборы. Группировка Катона делала все возможное, чтобы провести своего кандидата Луция Домиция Агенобарба. Но исход выборов, как и было намечено, решили приведенные на Марсово поле солдаты Цезаря, явившиеся чуть ли не в строю под командованием Красса-младшего. Произошло вооруженное столкновение. Домицию пришлось спасаться бегством, Катон был ранен в руку. В ближайшие же недели был принят закон, распределяющий провинции между новыми консулами, а затем они реализовали свои обязательства по отношению к Цезарю. Казалось, все члены триумвирата полностью ублаготворены: позиции Цезаря стабилизировались и даже укрепились; Помпей имел основания рассчитывать своим новым консульством восстановить свое прежнее положение первого лица не только в сенате, но и в государстве; и наконец. Красс мог реализовать свои [139] давнишние мечты о провинции, которая дала бы ему возможность освежить уже порядком увядшие лавры победоносного полководца. Итак, решения конференции в Луке были как будто полностью осуществлены, подтвердив тем самым сохранение единства триумвиров, восстановив на какое-то время их исключительное положение - положение негласного, но фактического правительства Рима. Однако, добиваясь принятия этих решений, участники триумвирата едва ли могли хоть в какой-то степени предвидеть их поистине роковые последствия. Тем не менее эти решения во многом определили судьбу каждого из них. Более того, проведенные в жизнь с целью укрепления "союза трех", лукские решения поначалу действительно укрепили этот союз, но в дальнейшем они же и привели к его распаду. Кампания 55 г. в Галлии началась, как об этом сообщает сам Цезарь{267}, раньше обычного. Но на сей раз речь шла о военных действиях не против галлов. Дело в том, что на левый берег Рейна, около его устья, переправились многочисленные германские племена узипетов и тенктеров. Причиной их перехода через Рейн было давление со стороны свевов, вытеснивших узипетов и тенктеров с их исконной территории. До Цеваря начали доходить слухи о том, что некоторые галльские племена вступают в переговоры с германцами. Тогда Цезарь созвал галльских вождей и правителей и, объявив им о своем намерении выступить против узипетов и тенктеров, обязал присутствующих поставить в его войска определенный контингент конницы. Всеми этими событиями и определялось более раннее начало кампании 55 г. Спешно закончив приготовления. Цезарь двинулся по направлению к тем районам (район Кобленца), которые были заняты германцами. Дальнейшие события известны нам в далеко не беспристрастном освещении самого Цезаря, и, чем настойчивее стремится он оправдать свои действия, тем больше сомнений вызывает его искренность. Видимо, на сей раз даже сам автор "Записок" не был уверен, что он действовал в пределах допустимой "военной хитрости". Узипеты и тенктеры выслали навстречу Цезарю своих послов, которые предлагали мир и дружбу и просили, чтобы Цезарь разрешил им поселиться на уже [140] фактически занятой ими территории или указал иные места для поселения. Ответ Цезаря был таков: не может быть и речи о дружеских отношениях, если германцы намерены остаться в Галлии, ибо здесь нет свободной территории, но так как убии, живущие на правом берегу Рейна (в районе Кёльна), просили у римлян помощи и защиты от свевов, то он. Цезарь, может дать убиям распоряжение в обмен на эту защиту принять на свою территорию узипетов и тенктеров. Послы заявили, что им необходим трехдневный срок для ответа, и просили Цезаря приостановить на это время продвижение его армии. Цезарь же, находя эту просьбу лишь уловкой, рассчитанной на то, чтобы германцы могли дождаться возвращения своей конницы, отправленной за провиантом, продолжал свой марш и подошел к германскому лагерю на расстояние около 30 тысяч шагов (18 километров). Тогда снова явились германские послы с теми же самыми просьбами. Цезарь на сей раз обещал продвинуться лишь на небольшое расстояние, чтобы найти воду, и якобы приказал своей коннице, которая шла в авангарде, не вступать в бой с неприятелем. Тем не менее в тот же день произошло кавалерийское сражение благодаря внезапному и коварному, по словам Цезаря, нападению неприятельской конницы. Германский отряд, в котором было всего около 800 всадников, напал на 5 тысяч галльских всадников из армии Цезаря и обратил их в позорное бегство. Поэтому когда на следующий день в римский лагерь явилось большое посольство, в составе которого было много германских князей и старейшин, принося извинения за вчерашний инцидент и снова заверяя в своем стремлении к миру, то "обрадованный их приходу Цезарь велел, вместо ответа, схватить их и тотчас же двинулся с войском вперед, приказав проявившей трусость коннице идти в арьергарде"{268}. Нападение римской армии было для германцев совершенно неожиданным. Они не смогли оказать организованного сопротивления и обратились в беспорядочное бегство, во время которого многие были зарублены, многие потонули при попытках переправиться вплавь через реку. По утверждению Цезаря, общее количество германцев в лагере (очевидно, включая женщин и детей) достигало 430 тысяч человек. [141] Победа была полной, но реакция на нее в Риме оказалась далеко не единодушной. По всей вероятности, Цезарь действовал слишком беззастенчиво и слишком явно нарушил традиционные "правила войны", что было недопустимо для чести римского оружия, даже если речь шла о военных действиях против варваров. Во всяком случае нам известно о намерении сената направить в Галлию специальную комиссию для расследования дела, "а некоторые, - по выражению Светония, - прямо предлагали выдать его неприятелю"{269}. Плутарх излагает весь эпизод более подробно и уточняет довольно неопределенный оборот речи Светония. Он говорит о том, что выдачи Цезаря варварам за совершенное им клятвопреступление (очевидно, за "противозаконный" захват послов) требовал прежде всего Катон{270}. Конечно, дело пытались раздуть политические противники Цезаря, но все же характер этого эпизода в целом был по всем признакам таков, что он давал для подобной возможности вполне приемлемый и достаточный предлог. Цезарь, по всей вероятности, принял через своих сторонников необходимые контрмеры - насколько нам известно, никакой сенатской комиссии не было создано и дальше словесных заявлений дело не пошло. Кампании 55 - 54 гг. примечательны главным образом тем, что римские войска впервые перешли через Рейн, а также дважды переправлялись на территорию Британии. Эти оба предприятия, несмотря на то что они в значительной мере носили характер демонстрации, военного набега и не привели ни к каким территориальным приобретениям, тем не менее имели большое политическое и военное значение. Цезарь в "Записках" подчеркивает, что у него был ряд серьезных причин, побудивших его перейти Рейн. Главная из них заключалась в том, чтобы продемонстрировать мощь римского оружия, доказать германцам превосходство этого оружия, причем на их собственной территории. Были, конечно, и другие, более частные, но зато более конкретные причины. Так, когда Цезарь потребовал выдачи той части конницы узипетов и тенктеров, которая, будучи послана за провиантом, не принимала участия в последнем сражении, а ныне укрылась за Рейном, то в полученном им ответе весьма недвусмысленно подчеркивалось, что у него нет [142] ни прав, ни оснований распоряжаться на зарейнской территории. И наконец, племя убиев, вступившее в союз о римлянами, присылавшее к Цезарю послов, выдавшее ему заложников, все более и более настоятельно просило его о помощи и защите от своих старых врагов - свевов. Таким образом, римские легионы впервые переступали через Рейн и вторгались на те земли, которые ими же самими считались исконно принадлежащими германским племенам. Это первое более тесное соприкосновение с германцами и их территорией привело к тому, что Цезарь в своих "Записках" дал довольно подробное описание нравов и образа жизни германцев{271}. Описание Цезаря рисует германцев на довольно ранней ступени общественного развития. Их основными занятиями были охота и война; земледелием они занимались нерегулярно. Поэтому питались они главным образом мясом, молоком, сыром. Частной собственности на землю у германцев не существовало, но каждый род мог получить по решению старейшин земельный участок любой величины. Однако участок предоставлялся во владение рода всего лишь на один год, для того чтобы люди не стремились к земельной собственности и ее расширению и чтобы страсть к приобретению, богатству не вытеснила более благородной страсти к войне. С малых лет германцы укрепляли свое тело трудом и соответствующими упражнениями. До двадцати лет они сохраняли целомудрие, и вообще наибольшим почетом у них пользовались неженатые. В военное время германцы избирали полководцев, которые имели право жизни и смерти в отношении всех своих подчиненных, В мирное время племя в целом не имело общего вождя, но во главе каждого округа, пага, стоял свой магистр, обладавший судебной властью. Религия германцев была примитивной: в отличие от галлов они поклонялись Солнцу, Луне и богу огня (которого Цезарь на римский лад именует Вулканом). Когда-то галлы превосходили германцев храбростью, вели с ними успешные войны, основывали колонии за Рейном. Теперь же положение изменилось: германцы благодаря простому и строгому образу жизни сохранили все свои боевые качества, галлы же вследствие близости к римским владениям испытали пагубное [143] влияние богатства и роскоши, разложились, утеряли прежнюю боеспособность и теперь сами признавали превосходство германцев над собой. Описание Цезаря, очевидно, должно быть распространено на все племена, жившие за Рейном, так как у римлян, в том числе и у Цезаря, не возникало никаких сомнений относительно того, что все зарейнские территории населены именно германскими племенами. Но так ли это было на самом деле? Интересно отметить, что в последнее время этот вопрос вызывает в науке, и в первую очередь среди немецких археологов и этнографов{272}, определенные сомнения. Например, считают, что слово "германцы" закрепилось за восточными соседями кельтов скорее всего по ошибке. Первоначально так именовали (видимо, по самоназванию) лишь северных соседей кельтов, и только римляне (в частности, сам Цезарь!) распространили это название на всех варваров, обитающих к востоку от Рейна. На самом же деле, если иметь в виду эти огромные территории и их население, то, вероятно, следует говорить "о германских германцах, о негерманских германцах, о племенах, ложно называемых германцами, и о тех, кто не называл себя германцами, но все же, видимо, были ими". Так примерно определяют сложный состав зарейнских племен современные археология и этнография. Каким же образом был совершен первый переход римских войск через Рейн? Он был совершен чрезвычайно эффектно - по специально выстроенному мосту. Цезарь пишет, что переправу на судах - и это более или менее понятно - он считал небезопасной и, кроме того, несоответствующей - что понять, пожалуй, уже значительно труднее - его личному достоинству и достоинству римского народа. Поэтому в течение десяти дней был построен мост, по которому на одиннадцатый день войско Цезаря перешло на правый берег Рейна. Этот мост чрезвычайно знаменит. Цезарь в своих "Записках" подробно описывает его строительство, Однако, несмотря на описание, многое остается неясным: существуют попытки реконструкции моста, его модели, хранящиеся в музеях, существует, наконец, довольно обширная литература, посвященная возведению моста{273}. [144] Но как бы то ни было, мост через Рейн и переход войска по мосту оказались весьма эффективным средством. На правом берегу Рейна Цезарь был встречен посольствами различных племен; все они обращались с просьбами о мире и дружбе и готовы были предоставить заложников. Цезарь же направился прежде всего в область сугамбров, поскольку именно это племя дало убежище коннице узипетов и тенктеров и столь высокомерно отвечало Цезарю на его требование о выдаче отряда. Но сугамбры со всем своим имуществом скрылись в лесах, и Цезарь, предав огню их сеяния и скосив их- хлеб, продвинулся в область убиев, которым он обещал защиту от свевов. Но и свевы, как только им стало известно о переходе римлян через мост, созвали совет вождей и на этом совете приняли решение: жителям покинуть города и села, жен, детей и имущество спрятать в лесах, всем, способным носить оружие, собраться в определенном месте (в центре их владений) и готовиться к решительному сражению. Цезарь был вполне удовлетворен результатами зарейнской экспедиции. Все причины, побудившие его предпринять этот поход, были реализованы, все цели достигнуты: сугамбры отмщены; убии освобождены от гнета и угроз свевов; все германские племена поняли, какова мощь римского оружия. Таким образом, проведя в зарейнских областях всего 18 дней и даже не повидав врага. Цезарь вернулся как победитель в Галлию. Мост через Рейн по его приказанию был разрушен. После этого Цезарь начинает готовиться к экспедиции в Британию. Она состоялась осенью 55 г. и была предпринята силами двух легионов. По существу речь шла еще о рекогносцировке, поскольку Британия представлялась римлянам загадочным островом, где их могли ожидать любые неожиданности. Однако развитие событий в самой Галлии предопределяло необходимость более тесного знакомства с Британией. Во-первых, существовали бесспорные связи между кельтами как по эту, так и по ту сторону пролива; кельты с Британских островов даже принимали довольно активное участие в прошлогодней войне венетов с римлянами. Во-вторых, Британия слыла богатой страной, причем богатой не только зерном и скотом, но, по слухам, и металлами: железом, серебром, золотом. [145] Отправляясь в незнакомую страну, Цезарь предпринял ряд мер предосторожности. На предварительную разведку он послал на военном судне одного из своих офицеров, который ознакомился со страной только с борта корабля, не рискнув даже сойти на берег. Когда же к Цезарю прибыли послы от некоторых британских племен, то, отпустив их обратно, Цезарь направил с ними некоего Коммия, которого он сам провозгласил царем побежденного им галльского племени атребатов. Коммию было поручено вести агитацию в пользу того, чтобы британские общины добровольно и без сопротивления подчинились Риму. Однако эта дипломатическая миссия не увенчалась успехом: Коммий, как только прибыл в Британию и высказал предложения Цезаря, сразу же был арестован, заключен в темницу и освобожден лишь тогда, когда римляне, высадившись на острове, одержали первую победу. Для переправы в Британию Цезарь использовал флот, который был им подготовлен и собран во время военных действий против венетов. Однако высадка войска прошла не легко, римлянам было оказано серьезное сопротивление. Завязалось ожесточенное сражение. В конечном счете победа оказалась на стороне римлян, но она была не полной. Римляне не смогли преследовать разбитого противника: внезапно поднялась сильная буря, и римская конница, несмотря на все старания, не сумела совершить высадку на берег. Все же после первого успеха римлян мир был заключен. К Цезарю стали являться вожди не только прибрежных, но и более отдаленных общин, выдавались заложники, делались заявления о полной покорности. Но вместе с тем положение римлян было далеко не блестящим: их военные и транспортные суда пострадали от новых бурь, конница отсутствовала, продовольственные запасы были ничтожными. Учитывая эти обстоятельства. Цезарь срочно начал ремонт оставшихся кораблей и одновременно готовился к возможному нападению со стороны варваров. Оно не заставило себя долго ждать. Британцы решили использовать благоприятную для них ситуацию, и однажды, когда один из легионов был отправлен за провиантом, они совершили на него внезапное нападение, [146] используя конницу и даже боевые колесницы. Однако Цезарю с несколькими когортами удалось вовремя подоспеть на помощь, и атака была отбита. Через несколько дней британцы завязали новый бой у римского лагеря, но и на сей раз были разбиты и обращены в бегство. Тем не менее Цезарь решил, видимо, больше не искушать судьбу и при первой же благоприятной погоде, посадив своих воинов на отремонтированные или уцелевшие суда, отплыл от негостеприимного острова и благополучно (он потерял лишь два. грузовых корабля) достиг материка. Эта первая британская экспедиция в военном отношении ничего не дала, скорее оказалась неудачной. Однако общественный ее резонанс, как и впечатление от похода за Рейн, был весьма велик. Сенат по отчету Цезаря за истекший год назначил двадцатидневное благодарственное молебствие. И хотя Катон и его сторонники, видимо, именно в это время попытались привлечь Цезаря к ответственности за клятвопреступление, о чем уже говорилось выше{274}, но то была попытка с явно негодными средствами, а успехи Цезаря, блеск его побед, романтика его походов вызвали восторженные отзывы даже таких людей, как Катулл или Цицерон, которых никто не мог заподозрить в особых симпатиях к Цезарю{275}. В следующем, 54 г. Цезарь начинает подготовку к новой британской экспедиции. Она была задумана в гораздо более широких масштабах. Поэтому основная задача заключалась в подготовке флота - следовало переправить в Британию 5 легионов и 2 тысячи всадников. Отдав соответствующие распоряжения своим легатам, сам Цезарь, как и обычно, отправился на зиму в Цизальпинскую Галлию, где занялся разбором очередных судебных дел, в то же время расширяя свою клиентелу и укрепляя дружественные связи с местной знатью. В конце мая он вернулся к войску. Любопытно, что эту свою поездку Цезарь использовал в несколько неожиданном плане: им было за это время написано грамматическое исследование "Об аналогии" (в 2-х книгах), к сожалению до нас не дошедшее. Прибыв на зимние квартиры своих войск. Цезарь убедился, что подготовка к походу, в частности строительство и ремонт кораблей, почти закончена. Поэтому [147] он отдает распоряжение собрать весь флот в гавани Ития (т. е. в Булони). Но если с чисто военной подготовкой нового похода все обстояло благополучно, то гораздо сложнее оказалась политическая ситуация. Хотя, как не раз об этом доносил в Рим сам Цезарь, война в Галлии считалась оконченной. Галлия завоевана и якобы замирена, на самом деле тот же Цезарь лучше, чем кто-либо другой, знал, что это не так. Галлы - причем в данном случае следует иметь в виду именно широкие слои населения - никоим образом не примирились с римским господством. Оно держалось главным образом на том, что среди галльской знати существовали многочисленные римские "партии", группировки. Цезарю приходилось все это учитывать и неустанно лавировать, одних задаривая и приближая к себе, других держа в узде. Так, для племен карнутов, атребатов, сенонов Цезарь провозгласил "царями" преданных ему людей из местной знати; у эбуронов он признал их вождей, а когда дело касалось эдуев, секванов и суессионов, он решительно выступал против единоличного правления и поддерживал существовавшие здесь аристократические "сенаты", Таким образом, и в смысле форм господства тоже приходилось вести достаточно гибкую политику. Кроме того. Цезарь весьма покровительствовал распространенному у галлов обычаю, согласно которому более мелкие и слабые племена становились клиентами племен более могущественных, ведущих. Такими ведущими племенами Цезарь признавал эдуев иремов{276}. Но, несмотря на эту тонкую и сложную политическую игру. Цезарь прекрасно понимал, что Галлия подобна тлеющему костру, который в любой момент и совершенно неожиданно может вспыхнуть с новой силой. Вот почему, когда перед новым походом в Британию выяснилось, что племя треверов во главе с одним из своих вождей, Индутиомаром, начинает уклоняться от связей с римлянами, не подчиняется приказам, исходящим из римского лагеря, и, по слухам, вступило даже в какие-то сношения с зарейнскимя германцами. Цезарь решил предпринять карательную экспедицию и с четырьмя легковооруженными легионами и 800 всадниками направился в область треверов. До военных действий дело, однако, не дошло. Соперничавший с Индутиомаром другой знатный [148] тревер, по имени Цингеторикс, возглавил проримскую группировку, оказавшуюся гораздо могущественнее сторонников Индутиомара, и последнему ничего не оставалось, как явиться в лагерь Цезаря и сдаться на милость победителя. Он привел с собой 200 знатных заложников, в том числе и собственного сына. После этого Цезарь направился к месту сбора своего экспедиционного корпуса (т. е. в Булонь), куда к этому же времени подошла галльская конница (4 тысячи всадников) во главе с вождями многих галльских общин. Но здесь произошел новый конфликт. Дело в том, что некоторых вождей (тех, в чьей преданности он не сомневался) Цезарь решил оставить в Галлии, других же брал с собой в поход как бы в качестве заложников. Против этого выступил знатный эдуй Думнориг, с которым у Цезаря были старые счеты{277}, и, отказываясь принять участие в британской экспедиции, он подбивал к тому же самому и других знатных галлов. Когда после почти месячного ожидания благоприятной погоды Цезарь смог наконец дать приказ о погрузке на суда, Думнориг с группой своих соотечественников самовольно удалился из лагеря. Задержав из-за этого свой отъезд. Цезарь послал в погоню за Думноригом конный отряд с приказом убить его в случае сопротивления. Так и произошло. Думнориг, громко крича, что он "свободный человек свободного государства"{278}, действительно оказал сопротивление и был тут же на месте убит. Только после этого экспедиционный корпус снялся с лагеря и направился к берегам Британии. Высадка произошла на следующий день, около полудня, и на сей раз при высадке на берег римляне не встретили сопротивления: как выяснилось через пленных, британцы были устрашены мощью римского флота (в нем в общей сложности насчитывалось до 800 кораблей!). В результате второго посещения Британии Цезарь дал в своих "Записках" описание страны и обычаев ее населения. Однако это еще более краткий и, несомненно, более поверхностный очерк, чем описание германцев (не говоря уже о галлах){279}. Если при высадке на остров римляне, как уже сказано, не встретили сопротивления, то вскоре положение резко изменилось. Британские общины собрали и выставили многочисленное войско, подчиненное единому [149] командованию. Таким верховным командующим был провозглашен с общего согласия Кассивеллаун, могущественный вождь и опытный военный руководитель, владения которого простирались к северу от Темзы. Между войском римлян и ополчением британских племен произошел ряд крупных столкновений. И хотя Цезарь всячески старается подчеркнуть, что исход боев каждый раз оказывался в пользу римлян, но, во-первых, победы давались не легко, а, кроме того, добиться решающего и крупного успеха так и не удалось. Британцы под руководством своего умелого вождя вели по существу партизанскую войну, а такую войну в результате какого-то одного генерального сражения выиграть невозможно. В ходе военных действий Цезарю удалось форсировать Темзу, а затем прорвать оборонительные сооружения в "городе" Кассивеллауна (возможно, в Веруламии, неподалеку от Лондона), но решающим оказалось то обстоятельство, что сначала тринобанты, сильнейшее из британских племен, а затем и некоторые другие племена отпали от Кассивеллауна и решили сдаться Цезарю. Была сделана еще одна попытка неожиданно атаковать римский лагерь, но, когда она окончилась неудачей, Кассивеллауну не оставалось ничего другого, как вступить в переговоры с Цезарем. Для последнего это тоже было лучшим выходом из положения, тем более что он стремился вернуться на зиму в Галлию, ибо у него, видимо, существовали достаточные основания опасаться там волнений, быть может, даже восстания{280}. Поэтому, получив от Кассивеллауна заложников и установив на будущее размер ежегодной дани, Цезарь посадил свое войско и многочисленных пленных на суда и в два приема переправил их на материк. По существу обе британские экспедиции в смысле реальных результатов отнюдь не оправдали возлагавшихся надежд: они не привели ни к территориальным приобретениям, ни к захвату той огромной добычи, тех несметных богатств, слух о которых не только воодушевлял войско Цезаря, но и усиленно распространялся перед походом в самом Риме. Таковы основные события, развернувшиеся на галльском театре войны после совещания в Луке и [150] вплоть до кануна всеобщего галльского восстания. Они характеризуют и освещают деятельность Цезаря за эти годы. Каково же было положение двух других участников совещания? Для ответа на этот вопрос следует попытаться дать характеристику не только их собственной деятельности, но и общей политической ситуации в римском государстве. Незадолго до совещания в Луке вернулся из изгнания Цицерон (57 г.). Конечно, это возвращение было немыслимо, пока снова не окрепло положение олигархических группировок сената и одновременно не пошатнулись положение и популярность Клодия. Не последнюю роль сыграло также и то обстоятельство, что в связи с наладками Клодия на Помпея последний оказал решающее содействие возвращению Цицерона. Поскольку Клодий, организовав отряды своих клиентов, отпущенников и рабов, не останавливался перед вооруженными столкновениями на улицах Рима, угрожал жизни и имуществу своих политических противников, то противоположной стороной скоро было найдено противоядие: избранные трибунами на 57 г. Тит Анний Милон и Публий Сестий начали действовать аналогичными методами, т. е., собрав такие же вооруженные отряды, выступили против Клодия на стороне сената. Особенно активно действовал Милон. Бурные сходки, беспорядки, вооруженные стычки стали повседневной деталью общественной жизни Рима. Ко всему этому добавилась дороговизна и нехватка продовольствия, что еще больше содействовало возбуждению населения. Начинался период анархии, которая в ближайшие годы развернулась е небывалой силой. Эти обстоятельства и дали желанный предлог чувствовавшему себя обязанным перед Помпеем Цицерону выступить с инициативой вручения Помпею чрезвычайных полномочий по снабжению Рима продовольствием. Эти особые и весьма широкие полномочия были, как уже упоминалось{281}, Помпею вручены. Все это происходило еще до совещания в Луке, но решающие события развернулись после него. Совместный консулат Красса и Помпея (55 г.), пожалуй, ничем более, кроме выполнения решений, принятых в Луке, не примечателен. Назначенные консулам провинции были распределены следующим образом: [151] Помпей получал на пять лет обе Испании - Ближнюю я Дальнюю, Красс на такой же срок - Сирию. Но если Помпей вовсе не стремился покинуть Рим и управлял своей провинцией только через легатов, то Красс, рассматривавший наместничество как давно желанную для него возможность совершить блестящий и победоносный поход, отправился в Сирию вопреки обычаю даже до окончания срока своего консульства. Намечаемый Крассом поход предполагал военные действия против нового и серьезного соперника Рима на Востоке - Парфянского государства. Но он строил еще более грандиозные планы, называя восточные походы Лукулла и Помпея детскими забавами, мечтая о Бактрии и даже Индии. Кстати, идею подобного похода, который в случае удачи сулил его руководителю лавры нового Александра Македонского, подогревал своими письмами из Галлии не кто иной, как Цезарь{282}. Самостоятельное Парфянское государство возникло в середине III в. до н. э. на территории державы Селевкидов. Пришедшая к власти династия Аршакидов считала себя преемниками древних персидских царей. К концу II в. до н. э. Парфянское государство достигает наибольшего территориального расширения, простираясь от Инда до Евфрата и включая в свой состав такие области, как Мидия, Вавилония, Месопотамия (со столицей Ктезифоном на Тигре). Отправившись со своим войском из Брундизия, Красс в 54 г. вторгся на территорию парфянских владений в Месопотамии и захватил ряд городов. Начало похода было вполне удачным. Однако, отведя войска на зимние квартиры в Сирию, он, по мнению Плутарха, совершил первую ошибку, тогда как ему следовало продвинуться дальше, заняв Вавилон и Селевкию, города, враждебные парфянам{283}. Тем не менее, перезимовав и дождавшись своего сына Публия, который прибыл к нему из Галлии от Цезаря, украшенный различными знаками отличия за доблесть, и привел с собой отборный отряд в 1000 всадников, Красс ранней весной 53 г. снова перешел Евфрат и двинулся в глубь Парфии. Этот поход был подготовлен недостаточно тщательно. Маршрут оказался крайне трудным: он пролегал по песчаной, безводной местности, отступавшие парфяне уничтожали на своем пути все, что только [152] можно, местные проводники римского войска находились с ними в тайных сношениях. Дав заманить себя в глубь страны, что было второй и роковой ошибкой, Красc вынужден был со своим усталым от тягот похода войском принять генеральное сражение (битва при Каррах, 53 г.). Римляне потерпели полное поражение, серебряные орлы - знамена римских легионов - были захвачены противником, молодой Красс героически погиб в бою, а через несколько дней при отступлении римских войск был предательски убит во время переговоров и Красс-отец. Его отрубленные голова и руки были отправлены к царю Ороду, находившемуся в это время в Армении. На одном из придворных пиров, под чтение "Вакханок" Еврипида эта голова была продемонстрирована всем участникам торжества, что и вызвало общий восторг. Так закончился этот поход, из которого только жалкие остатки армии, состоявшей в начале похода из семи легионов и 4 тысяч всадников, вернулись в Сирию{284}. Уже давно ни одна военная кампания, которую вели римляне, не оканчивалась для них таким сокрушительным и бесславным поражением. Пока развертывались все эти события как на галльском, так и на сирийском театрах войны, политическая обстановка в Риме становилась все более напряженной. Третий член триумвирата, Помпей, как известно{285}, остался в Риме, точнее, под Римом, поскольку он как проконсул не имел права переступать городской черты. Кроме того, он продолжал пользоваться своими чрезвычайными полномочиями по снабжению города продовольствием. Такое своеобразное и необычное положение сулило ему в данной ситуации определенные выгоды. С одной стороны, он был как бы вне той борьбы, тех низкопробных интриг и подкупов, с особой силой развернувшихся в 54 г. по мере приближения выборных комиций, с другой - он мог вмешаться в эту борьбу в любой подходящий, с его точки зрения, момент. Действительно, интриги и подкупы достигли таких размеров, что консульские выборы не смогли состояться в обычный срок, и 53 год начался без высших магистратов. Все это приводило к тому, что в окружении Помпея и даже среди некоторой части сенаторов все чаще стали называть его имя как имя возможного [153] диктатора, ибо диктатура представлялась сейчас многим единственным средством борьбы против анархии. Однако подобное положение Помпея наряду с бесспорными преимуществами таило в себе и определенные опасности. Так, чрезвычайно осложнялись его отношения с Цезарем. Правда, пока это еще не бросалось в глаза; наоборот, оба союзника стремились подчеркнуть свое единение. Они оказали нажим на Цицерона, заставив его выступить защитником на процессе Публия Ватиния, а затем и Габиния. Кстати, процесс Габиния и вся египетская авантюра (т. е. предпринятый им без разрешения сената поход в Египет) были настолько скандальным делом, что, несмотря на поддержку триумвиров и защиту лучшего адвоката, Габиний все же был осужден и изгнан. Но были и другие, пожалуй более существенные, примеры единства и солидарности триумвиров: так, когда в конце 54 г. или в начале 53 г. Цезарь обратился из Галлии к Помпею с просьбой о присылке войск в связи с понесенными им потерями, то Помпей, как это подчеркивает сам Цезарь в "Записках", "по-дружески" направил в Галлию набранный им легион{286}. Но подспудно, в самой глубине, оставаясь пока незримым для стороннего наблюдателя, отчуждение между бывшими союзниками непрерывно росло. Оно было обусловлено прежде всего развитием политической борьбы. Соперничество Цезаря и Помпея, соревнование за первенство в Риме вытекали из самой политической ситуации. Если Цезарь с присущими ему энергией и упорством ныне стремился к тому, чтобы стать первым, то Помпей, фактически уже будучи первой фигурой в Риме, никоим образом не мог скатиться вниз хотя бы на одну ступень и удовольствоваться второстепенной ролью, тем более что все обстоятельства складывались, как уже говорилось, именно в его пользу. В конце августа или в начале сентября 54 г. - Цезарь в это время совершал свой второй поход в Британию - умерла его дочь Юлия, жена Помпея. Она пользовалась большой и искренней любовью как отца, так и мужа. И хотя обычно историки подобным причинам, когда речь идет о каких-либо крупных политических событиях, не придают серьезного значения, тем не менее это едва ли справедливо. Так и в данном случае. [154] Юлия безусловно служила важным посредствующим звеном в той цепи, которая связывала ее отца с ее мужем. Как дочь Цезаря, она была вообще популярна в Риме: это доказали ее похороны. Несмотря на протесты консула Луция Домиция и некоторых трибунов, народ добился ее торжественного погребения на Марсовом поле. Конечно, это была одновременно демонстрация любви и уважения по отношению к ее отсутствующему отцу, который со своей стороны не остался в долгу и ответил при первой возможности устройством великолепных гладиаторских игр, посвященных памяти Юлии. Но все это, конечно, не могло быть приятно Помпею и уж никак не содействовало укреплению его отношений с Цезарем. В 53 г. погиб Красc. Поскольку он часто ссорился с Помпеем и Цезарю приходилось их неоднократно мирить, то возможно, что в "союзе трех" он играл роль своеобразного амортизатора. Теперь его смерть даже формально превращала этот союз в некий дуумвират. Но она, вместо того чтобы теснее сблизить оставшихся в живых членов союза, наоборот, скорее содействовала обострению их взаимоотношений. Tres faciunt collegium даже в политической борьбе, но когда остаются двое, они всегда соперники. В начале 52 г. в Риме произошло событие, чреватое серьезными последствиями. Как это уже стало входить в обычай, 52 год тоже начался без высших магистратов. Общая обстановка была крайне напряженной. Особенно обострились отношения между Клодием и Милоном, поскольку каждый из них выдвинул свои кандидатуры на 52 г.: Милон претендовал на должность консула, Клодий - на должность претора. Пока что происходили непрерывные стычки между их отрядами, а срок проведения выборных собраний, в частности по причине царящих беспорядков, все время отодвигался. 18 января 52 г. на Аппиевой дороге, недалеко от Рима, произошла случайная встреча Клодия с Милоном. Оба ехали в сопровождении своей свиты, состоящей из клиентов и рабов. Сами они, как рассказывает Аппиан, не обратили внимания друг на друга и проехали мимо. Но вдруг один из рабов Милона неожиданно набросился на Клодия и нанес ему удар кинжалом в спину. Конюх перенес истекавшего кровью Клодия в ближайший постоялый двор. Тогда со своими [155] людьми туда же явился Милон, и ктото из них прикончил умирающего Клодия. Когда тело Клодия было доставлено в Рим и слух об убийстве распространился по городу, возбужденная толпа окружила его дом. Тело было сначала выставлено на рострах, затем толпа перенесла его в Гостилиеву курию (где обычно происходили заседания сената); из скамей и кресел сенаторов был разложен костер; в результате сгорела и сама курия и ряд соседних здании{287}. Волнения в Риме, связанные с убийством Клодия, продолжались несколько дней. Сенат был вынужден наконец назначить интеррекса. Однако и эта мера не покончила с анархией. Поэтому снова встал вопрос о диктатуре и снова называлось имя Помпея, который, по словам Аппиана, "имел в своем распоряжении достаточно войска, как кажется, любил народ и уважал сенат, был воздержан в жизни, благоразумен и доступен для просьб"{288}. Но Помпей и стремился к единоличной власти и боялся ее. Он колебался, он вел переговоры как с Цезарем, так и с сенатом. В результате он достиг устраивающего его компромисса с обеими сторонами. Цезарь предлагал ему новый вариант родственных связей: он, Цезарь, выдает за Помпея свою внучатую племянницу (сестру будущего императора Августа), а сам женится на дочери Помпея. Новый типичный пример династического брака! Однако Помпей отклонил это предложение, обещав, вероятно, в качестве компенсации добиться для Цезаря права заочно баллотироваться на консульских выборах на 48 г. (т. е. по истечении полномочий Цезаря по управлению его провинциями). Компромисс с сенатом - поскольку сенаторы, как и сам Помпей, и хотели диктатуры и боялись ее - выглядел так: по хитроумному предложению Марка Бибула, поддержанному Катоном, Помпей избирался консулом без коллеги (sine collega), т. е. почти диктатором. Но именно почти, ибо в отличие, скажем, от диктатуры Суллы фактически единоличная власть Помпея была все же ограничена как сроком, так и ответственностью перед сенатом. Кроме того, предполагалось, что в дальнейшем второй консул будет все-таки избран, что и произошло, когда Помпей женился на дочери Квинта Метелла Сципиона. Именно Метелл [156] в августе 52 г. был избран консулом и коллегой Помпея. Этот брак и в особенности это новое родство никак нельзя считать политически нейтральными. Метелл Сципион был известен как явный противник Цезаря, и он же мог считаться надежным посредником, связующим звеном между Помпеем и олигархическими кругами сената. Как знать, быть может, в тех условиях все эти матримониальные комбинации более убедительно и наглядно, чем что-либо другое, дали понять Цезарю, сколь серьезно намечающееся расхождение между недавними союзниками и сколь далеко идущими последствиями оно чревато. [157]
 Великое галльское восстание. Канун Рубикона Когда после второй и не очень удачной экспедиции в Британию Цезарь вернулся на континент, его ожидало самое тяжелое из всех испытаний, пережитых им за годы войны в Галлии. Казалось, что все достигнутое: и победы над отдельными племенами, и общее замирение Галлии, и блестящие военные успехи, и дипломатические достижения - все это вдруг зашаталось как бы от страшного подземного толчка, готово было рухнуть и похоронить под своими обломками его репутацию, его с таким трудом завоеванное положение. В конце кампании 54 г., т. е. на пятом году пребывания Цезаря в Галлии, началось великое галльское восстание. События развернулись следующим образом. Вскоре после возвращения из Британии Цезарю стало известно, что истекавший год вследствие засухи был в Галлии неурожайным. Поэтому ему пришлось отступить от обычного порядка при размещении своих войск на зимние квартиры, рассредоточив их по различным галльским общинам. При таком размещении, очевидно, было легче справиться с нехваткой продовольствия. Сам Цезарь на сей раз решил остаться в Галлии, пока зимние квартиры легионов не будут укреплены. В качестве главной квартиры временно был избран город Самаробрива (Амьен). Однако ближайшие события показали, что этой зимой Цезарю вообще не придется покидать Галлию. Один из недавно набранных легионов, точнее, полтора легиона, т. е. 15 когорт, под командованием Кв. Титурия Сабина и Л. Аврункулея Котты были размешены [158] и области эбуронов (между Маасом и Рейном). Здесь и произошла первая вспышка восстания. Как утверждает Цезарь в своих "Записках", одним из главных инициаторов движения оказался вождь племени треверов Индутиомар, у которого назревал конфликт с Цезарем еще перед экспедицией в Британию. Первыми же, кто поддался его агитации, были эбуроны и их вождь Амбиорикс. Буквально через две недели после того, как римляне обосновались в своем лагере, эбуроны неожиданно напали на них. Однако нападение без труда было отбито. Тем не менее оказалось, что инцидент этим не исчерпан. Амбиорикс настоял на переговорах, во время которых он сообщил римлянам следующее: нападение на лагерь совершено отнюдь не по его инициативе, но под давлением всей общины эбуронов. Сам он никогда бы не выступил против римлян, так как, во-первых, слишком многим обязан Цезарю лично, вовторых, он не настолько глуп и самонадеян, чтобы рассчитывать на победу над римлянами только собственными силами. Дело же заключается в том, что на восстание решилась вся Галлия и сегодняшний день выбран для одновременного штурма всех зимних лагерей римлян, дабы ни один легион не мог прийти на помощь другому. Кроме того, большой отряд германцев уже перешел через Рейн и через два дня прибудет сюда. Поэтому он, Амбиорикс, исполнив долг галльского патриота, теперь хочет исполнить долг благодарности и советует своему старому другу Титурию сняться с лагеря и присоединиться к какому-либо из близ расположенных римских легионов. Он же клятвенно обещает обеспечить римскому войску свободный и беспрепятственный проход через территорию, принадлежащую эбуронам. Предложение Амбиорикса произвело большое впечатление. Был созван военный совет. Аврункулей Котта и большая часть военных трибунов считали, что без приказания Цезаря нельзя сниматься с лагеря и что они способны устоять перед любым штурмом. Однако после долгих споров взяло верх мнение Титурия Сабина, который считал необходимым покинуть зимние квартиры, правда с той оговоркой, что он отнюдь не следует советам врага, но лишь исходит из реальной обстановки. [159] На рассвете следующего дня римское войско выступило растянутой колонной и с огромным обозом. Враги же поместили в лесах, в укромном месте, двойную засаду и внезапно напали на римлян. В завязавшемся сражении все преимущества оказались на стороне эбуронов, римское войско было застигнуто врасплох. Растерявшийся Титурий попытался вступить в переговоры с Амбиориксом. Тот дал на это согласие, даже гарантировал Титурию полную безопасность, но тем не менее римский военачальник был вероломно убит. Вскоре погиб в бою и Л. Котта. Жалкие остатки разгромленного войска отступили в покинутый ими лагерь. Римляне сопротивлялись до глубокой ночи, но, поняв безнадежность положения, покончили с собой{289}. Это было поражением такого масштаба, какого еще не знали войска Цезаря. Амбиорикс - следует отдать ему должное - решил до конца использовать благоприятную ситуацию и продолжал действовать с необычайной энергией и решительностью. Сначала он направился к своим соседям адуатукам, а затем в область нервиев; их он, ссылаясь на разгром и истребление значительной части римской армии, сумел убедить штурмовать зимний лагерь легиона, которым командовал брат знаменитого оратора Квинт Цицерон. Первое и неожиданное нападение эбуронов, нервиев, адуатуков осажденный в лагере легион с большим трудом, но все же отразил. Начались спешные работы по укреплению лагеря, которые шли теперь непрерывно днем и ночью. Столь же непрерывно лагерь штурмовали враги. Квинт Цицерон пытался обратиться с просьбой о помощи к Цезарю, но его посланцы и его письма перехватывались неприятелем. Однако осажденный легион держался стойко. Тогда нервии решили повторить прием, использованный Амбиориксом. Некоторые их вожди, лично знавшие Цицерона, изъявили желание вступить с ним в переговоры. Получив на это согласие, они заявили, что вся Галлия восстала, германцы перешли через Рейн, зимние квартиры Цезаря и всех его легатов осаждены. Цицерону сообщили также о разгроме войск Титурия и Котты и о гибели обоих полководцев. Вместе с тем вожди нервиев уверяли, что не питают никакой вражды ни к Цицерону, ни вообще к римскому народу: они, мол, лишь против зимних постоев на их территории и согласны [160] предоставить римлянам свободный проход куда угодно. Но все эти сведения, уговоры и предложения вызвали у Квинта Цицерона совершенно иную реакцию. Он отвечал, что римский народ не привык принимать условия от вооруженных врагов и что он может выступить в качестве посредника между нервиями и Цезарем только в том случае, если они сложат оружие{290}. После этого военные действия возобновились с удвоенной силой. Цезарь особенно подробно описывает штурм лагеря, который произошел на седьмой день осады во время внезапно поднявшейся бури, когда врагам удалось поджечь ряд строений в лагере. Описание этого штурма включает в себя даже особую "вставную новеллу" - прием, которым Цезарь любил пользоваться для оживления рассказа о наиболее важных и наиболее драматических событиях кампании. На сей раз это рассказ о двух храбрых центурионах Т. Пулионе и Л. Ворене, которые соревновались и соперничали друг с другом, добиваясь перевода в высший ранг. В тот момент, когда около укреплений кипел горячий бой, Пулион сказал, обращаясь к Ворену: "Чего же ты медлишь? Какого другого случая ты ждешь, чтобы доказать свою храбрость? Нынешний день должен решить наш спор!" С этими словами он бросился в самую гущу врагов. Тогда и Ворен, боясь уронить себя в общем мнении, не остался на валу и последовал за ним. Пулион, подойдя на близкое расстояние к врагу, с силой пустил копье и пронзил им одного галла. Враги, прикрыв щитами тело своего товарища, стали засыпать Пулиона стрелами и не позволили ему отойти к своим. Его щит был пробит, а один дротик застрял в перевязи и не давал возможности обнажить меч. Пользуясь этим, враги окружили Пулиона со всех сторон. Но в этот момент к нему на помощь подбежал его соперник Ворен. Толпа врагов набросилась на него, полагая, что Пулион поражен дротиком насмерть. Ворен, искусно действуя мечом, убивает одного галла, остальных принуждает отступить, но, увлекшись преследованием, вдруг падает в яму. Теперь уже он окружен врагами, но ему приходит на помощь Пулион, и они оба, сражаясь плечом к плечу, поражают многих неприятелей. После этого они возвращаются в лагерь невредимыми, в ореоле славы. Так подшутила судьба [161] над обоими соперниками, заставив их поддерживать и спасать друг друга, так и не дав возможности определить, кому же из них следует отдать предпочтение в храбрости{291}. Наконец Цицерону все же удалось известить Цезаря о своем положении. Как всегда, действуя быстро и решительно, Цезарь выступил ему на помощь во главе двух легионов. Узнав о приближении римлян, галлы снимают осаду лагеря и устремляются навстречу Цезарю. Если верить "Запискам", это была целая армия тысяч в шестьдесят, в то время как Цезарь располагал неполными семью тысячами{292}. Такое соотношение сил и определило его тактику. Он не спеша и действуя осмотрительно выбирает для лагеря наиболее выгодную позицию. Обманутые его кажущейся нерешительностью галлы атаковали лагерь без должной подготовки, и потому, когда римляне совершили неожиданную вылазку всеми своими силами, галлы обратились в беспорядочное бегство, понеся серьезные потери. Цицерон и его героически сопротивлявшийся отряд были спасены. Между тем известие о новой победе Цезаря с невероятной быстротой дошло до Лабиена, легион которого был размещен в стране ремов на границе с треверами (в районе Седана). Его положение также было весьма сложным, ибо против него стоял со своим войском сам Индутиомар. Более того, уже был намечен день штурма, и только победа Цезаря заставила его отступить на территорию своей общины. Однако восстание треверов вовсе не угасло и не было подавлено: Индутиомар хотел лишь выиграть время и более тщательно подготовиться к борьбе. Цезарь же был вынужден вернуться в район Самаробривы. Именно в это время он принял решение остаться на зиму в Галлии, поскольку в стране было неспокойно. В главную квартиру Цезаря все время поступали сведения о каких-то сборищах галлов, о волнениях среди них. В этой ситуации он решает созвать съезд галльских вождей, на котором ему пришлось действовать на основе старой, как мир, политики кнута и пряника, или, по его собственному признанию, кое-кого запугивать, а кое-кого ублажать и успокаивать{293}. Однако и эта политика не была полностью успешной: началось брожение среди сенонов, могущественного галльского племени, которое изгнало и чуть не [162] убило своего царя, ставленника Цезаря. В общем в этой сложной и напряженной обстановке ни одно галльское племя, за исключением, быть может, лишь эдуев и ремов, не могло считаться надежным. Надо отдать честь трезвости и непредубежденности оценок самого Цезаря: он считал подобное положение вполне естественным и объяснял его тяготами римского владычества{294}. Тем временем Индутиомар готовился к новой кампании. Он всячески стремился привлечь на свою сторону германцев из-за Рейна, однако это ему не удалось. Зато многие галльские племена охотно откликнулись на его призыв.-Индутиомар созывает вооруженный съезд. По галльским представлениям такой съезд равносилен началу военных действий: на него обязаны собраться все взрослые мужчины в полном вооружении, причем, по обычаю, кто является последним, того на глазах у всех подвергают мучительной казни. На этом съезде Цингеторикс, зять Индутиомара, бывший сторонником Цезаря и находившийся в его свите, провозглашается врагом; его имущество конфисковано. Индутиомар сообщил, что через страну ремов он намерен направиться на соединение с сенонами, а по дороге штурмовать и разгромить лагерь Лабиена. Последний спокойно ожидал врага. Его позиции были прекрасно укреплены как самой природой, так и долговременной работой. Кроме того, Лабиену удалось собрать в лагере большой отряд конницы, которую ему поставили соседние племена. Галлы, подступив к лагерю, стали вести себя вызывающе и вместе с тем недостаточно осторожно. Индутиомар почти ежедневно разъезжал со своей конницей около лагеря, а его всадники метали копья через вал, вызывая римлян на бой. Выждав несколько дней и не отвечая на провокации неприятеля, Лабиен улучил такой момент, когда галльский отряд во главе со своим вождем врассыпную и без всякого порядка начал удаляться от лагеря. Тогда по его сигналу из обоих лагерных ворот вылетела конница и ринулась в погоню за галлами. Был дан строгий приказ: прежде всего настичь и поразить Индутиомара. За его голову Лабиен назначил крупную награду. Так и произошло: Индутиомар был убит при попытке переправиться через реку и его голова доставлена в лагерь. Возвращаясь, всадники нагоняли и рубили всех, кого только могли. Галлы понесли большие [163] потери. При известии об этом сражении эбуроны и нервии распустили свои войска, и в стране наступило на некоторое время успокоение. Однако Цезарь на этот счет не обманывался. Поэтому он решил произвести новый набор войск, что и было поручено трем его легатам. Именно в это время он обратился к Помпею, который, как уже упоминалось{295}, в "интересах государства, а также по дружбе" предоставил ему один легион, набранный еще в 55 г. Цезарь возместил и ту потерю в людях, которая образовалась в результате поражения Титурия. Вместо 15 когорт, разгромленных в этом бою, он приобрел 30 новых - его армия состояла теперь из 10 полных легионов. Всему этому Цезарь придавал большое значение: быстротой пополнения была наглядно продемонстрирована мощь римского государства, подчеркнуты его неограниченные возможности. Новая кампания, т. е. кампания 53 г., была открыта еще до окончания зимы. По существу она носила характер превентивных действий. Прежде всего это была карательная экспедиция против нервиев. С четырьмя легионами Цезарь неожиданно вторгся в их страну. На сей раз нервии не смогли оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления, и войску Цезаря досталась огромная добыча как пленными, так и скотом. Несчастные нервии вынуждены были снова покориться римлянам и выдать заложников. Быстро завершив эту операцию. Цезарь отвел свое войско на зимние квартиры. В начале весны Цезарь, по обыкновению, собрал общегалльский съезд. На него явились все, кроме сенонов, карнутов и треверов. Рассматривая их отсутствие как сигнал к отпадению и восстанию и вместе с тем желая показать, что он этого не потерпит, Цезарь перенес свою главную квартиру и продолжение съезда из Самаробривы в город парисиев Лютецию (Париж). Это галльское племя было соседями сенонов, но в восстании не участвовало. Заявив на съезде о своем отношении к восставшим, Цезарь в тот же день выступил против сенонов. Главарь и инициатор движения Аккон пытался организовать сопротивление и приказал сельскому населению собраться под защиту городов. Однако, прежде чем это распоряжение могло быть исполнено, выяснилось, что [164] римляне уже поблизости. Тогда сеноны по необходимости отказались от прежних намерений и направили к Цезарю посольство с просьбой о помиловании. Ходатаями за них были эдуи, под покровительством которых они состояли. Сюда же направили своих послов и карнуты, которым оказывали покровительство ремы. Цезарь, имея в виду более серьезные военные действия, охотно пошел навстречу послам и их заступникам и, потребовав, как обычно, внушительное число заложников, отложил следствие о причинах восстания и расправу с его организаторами на более позднее время. Замирив таким образом эту часть (т. е. северо-восток) Галлии, Цезарь все внимание сосредоточил на главной задаче - войне с треверами и Амбиориксом. Борьба с последним имела для него особое, даже личное значение. Он был связан клятвенным обещанием. Дело в том, что, когда он узнал о поражении 15 когорт, о гибели Титурия и Котты, он демонстративно перестал стричь волосы и стал отращивать бороду до тех пор, пока не отомстит врагам{296}. Но поскольку соседями и союзниками эбуронов было племя менапиев, которые, кстати, никогда не направляли к Цезарю послов с просьбой о мире, то он решил начать с вторжения в их область. Двинувшись на неприятеля тремя колоннами, он разорил страну, предал огню селения, захватил много пленных и большое количество скота. Менапии изъявили покорность и выслали заложников. Предупредив их, что они не должны предоставлять приюта Амбиориксу и не принимать его послов. Цезарь после этого выступил против треверов. Однако здесь его упредил Лабиен. Треверы под влиянием агитации родственников погибшего Индутиомара решили снова напасть на Лабиена и собрали довольно крупные силы. Они уже подступали к его лагерю, как вдруг им стало известно, что Лабиен получил от Цезаря подкрепление (в составе двух легионов). Узнав об этом, треверы остановились, разбили лагерь и стали тоже ожидать подкреплений. К ним должны были подойти вспомогательные отряды германцев. Тогда Лабиен решил сам проявить инициативу. С двадцатью пятью когортами и большим отрядом конницы он вышел навстречу неприятелю и примерно в одной миле от их расположения, на высоком, обрывистом [165] берегу реки, разбил и укрепил свой лагерь. Так как в течение нескольких дней ни та, ни другая сторона не изъявляли желания форсировать реку, то Лабиен решил применить хитрость. На военном совете он открыто заявил о своем намерении сняться с лагеря, поскольку ему нет никакого смысла ожидать подхода германцев. Как и рассчитывал Лабиен, это заявление через кого-то из галльских всадников, находившихся в его войсках, в тот же день стало известно врагам. Военным трибунам и старшим центурионам он дал распоряжение сниматься с лагеря ночью и как можно с большим шумом, чтобы внушить противнику мысль о панике, чуть ли не о бегстве римлян. Только узкому кругу командиров он открыл свой истинный план и намерения. Как только римский арьергард выступил из лагеря, галлы, решив, что будет непростительно упустить столь легкую добычу, переправились через реку и пустились вслед за римлянами. Лабиен продолжал еще некоторое время отступать, чтобы заманить все войско треверов на этот берег. Внезапно он приказывает остановиться и сделать поворот в сторону врага. Обратившись к солдатам с краткой речью, он построил их в боевой порядок, расположил конницу на флангах и дал сигнал к атаке. Не ожидавшие такого оборота дел, треверы не выдержали первого же натиска и обратились в беспорядочное бегство. Лабиен преследовал их со своей конницей, многих перебил, многих взял в плен, а еще через несколько дней снова покорил всю их область. Германские отряды, спешившие треверам на помощь, узнав об исходе сражения, вернулись домой. Туда же бежали родственники Индутиомара, которые понимали, что встреча с римлянами не сулит им ничего хорошего. Верховная власть над треверами была вручена Цингеториксу, ибо он во время всех этих событий оставался верен римлянам "с самого начала и до самого конца"{297}. Прибыв из области менапиев к треверам. Цезарь решил снова переправиться через Рейн. Такой поход диктовался двумя причинами: во-первых, именно отсюда были высланы треверам вспомогательные отряды, а во-вторых. Цезарь не желал, чтобы где-то здесь нашел себе убежище Амбиорикс. Приняв такое решение, он приказал немедленно навести мост. Так как в этом [166] деле уже имелся определенный опыт, то благодаря ему и необычайному усердию солдат мост был сооружен буквально за несколько дней. Оставив на территории треверов значительный отряд для охраны моста, а также для предупреждения новых волнений. Цезарь с остальными войсками перешел на другой берег Рейна. Германское племя убиев, которое еще раньше изъявило покорность и выслало Цезарю заложников, просило пощады, подчеркивая свою невиновность. Разобрав дело. Цезарь убедился, что они правы и что помощь треверам оказывали не они, а племя свевов. Относительно же этих последних удалось выяснить, что свевы, получив сведения о римской армии, отступили вместе со всеми своими союзниками к самым отдаленным границам страны, к непроходимым лесам. Углубляться в неизведанные области на зарейнской территории было бы слишком большим и неоправданным риском. Но дабы германцы опасались его возвращения и не могли больше высылать вспомогательные отряды галлам. Цезарь приказал частично (на 200 футов в длину) разобрать мост со стороны убиев, выстроил на его оставшейся части четырехэтажную башню, заложил сильное предмостное укрепление и оставил для его охраны и прикрытия 12 когорт. Теперь оставалось решить последнюю и главную задачу текущей кампании - отомстить Амбиориксу и эбуронам. Цезарь лично возглавил этот поход и двинулся против эбуронов через Ардуеннский лес (Арденны), простиравшийся на пятьсот с лишним миль от берегов Рейна и границы треверов до области нервиев. Вперед была выслана вся конница под командованием Л. Минуция Басила, и перед нею поставлена задача: двигаясь быстро и скрытно - Цезарь запретил ему даже разводить костры во время стоянок, - захватить самого Амбиорикса. Однако ни Басил, ни Цезарь, несмотря на длительное и упорное преследование, не сумели добиться успеха. Амбиориксу, который несколько раз был чуть-чуть не захвачен, все же удавалось ускользать от своих врагов. Правда, он превратился в жалкого беглеца, его жизнь охраняли лишь четыре преданных ему всадника. Но зато Цезарем полностью был реализован план отмщения всему племени эбуронов. Оставив один легион [167] для охраны обоза, сосредоточенного в Адуатуке, где некогда стояли Титурий и Котта, сам Цезарь силами 9 легионов, разделенных на три колонны, вторгся в страну эбуронов. Она подверглась беспощадному опустошению; всем соседним галльским общинам было предложено принять участие в грабеже населения. Галлы, как сообщает Цезарь, охотно откликнулись на этот призыв{298}. Более того, о столь соблазнительной возможности прослышал кое-кто из зарейнских германцев, и в один прекрасный день две тысячи всадников германского племени сугамбров переправились через Рейн и занялись грабежами и разбоем на земле эбуронов. Они настолько увлеклись легко доставшейся им добычей, что даже рискнули напасть на римский лагерь в Адуатуке. Это неожиданное нападение было отбито с большим трудом. К исходу кампании Цезарь и римская армия могли считать себя отмщенными. Страна была так опустошена, а население настолько истреблено, что с тех пор самое имя эбуронов навсегда исчезает из истории. Осенью Цезарь созвал очередной съезд, на сей раз в Дукорторе (Реймс), в стране ремов. Здесь в результате проведенного следствия о причинах восстания сенонов и карнутов был подвергнут мучительной казни Аккон, один из главных зачинщиков возмущения. Некоторым его соучастникам удалось бежать; они были приговорены к вечному изгнанию. Сеноны получили на зимний постой шесть легионов, остальные войска были размещены неподалеку. Заготовив для всей армии продовольствие. Цезарь мог наконец, по своему обыкновению, направиться в верхнюю Италию (Цизальпинскую Галлию). Здесь он узнает о событиях в Риме: об убийстве Клодия, о царящей в городе анархии и о постановлении сената, согласно которому Помпей, избранный консулом sine collega и наделенный чрезвычайными полномочиями, должен произвести набор военнообязанных по всей Италии. Тогда и Цезарь объявляет набор в Провинции. Все эти новости, слухи, разукрашенные невероятными подробностями, очень быстро доходят до трансальпийских галлов. И из уст в уста передается весть, что в Риме восстание, переворот, что Цезарь не сможет прибыть к своим войскам. Зная, что срок его командования вообще скоро истекает и считая его [168] положение пошатнувшимся, галлы не хотят упустить столь выгодно складывающейся для них ситуации. В итоге всех этих событий, слухов, надежд - новый подъем общегалльского движения. Поэтому кампанию 52 г., несомненно, следует считать наиболее трудной, сложной, но вместе с тем и решающей кампанией. Плутарх даже высказывает мнение, что если бы это общегалльское восстание началось несколько позже, когда Цезарь был уже вовлечен в гражданскую войну, то всей Италии угрожала бы не меньшая опасность, чем во время нашествия кимвров{299}. Сигналом к восстанию на сей раз послужило выступление карнутов, которые в один специально назначенный день перебили в городе Ценаб (Орлеан) всех римских граждан и разграбили их имущество. После этого восстание начало распространяться с невероятной быстротой. Огромный резонанс по всей стране вызвало присоединение к восставшим арвернов. Эта община, считавшаяся самой богатой и могущественной в южной Галлии, сохраняла до сих пор нерушимую верность Риму. Но теперь она не только приняла участие в движении: более того, ей выпало на долю послужить тем ядром, вокруг которого объединились другие галльские племена. Недаром еще Моммзен говорил, что как эллины в борьбе с персами, так трансальпийские галлы в борьбе с Римом впервые, кажется, осознали могущество своего "национального" единства{300}. Особая роль арвернов объяснялась еще и тем, что у них появился вождь, поднявшийся до уровня задач общегалльского масштаба. Это был молодой человек знатного происхождения, по имени Верцингеторикс. Он опирался в основном на сельское население, враждебно настроенное по отношению как к своей аристократии, так и к римлянам. Вскоре его провозглашают царем. Он действует чрезвычайно энергично, и ему удается объединить вокруг себя более двенадцати соседних общин. В этом союзе ему единогласным решением вручают главное командование. Не теряя времени, он шлет часть своих войск на юг, к границам старой римской Провинции (под командованием отважного Луктерия), а сам с другой частью армии направляется в область еще не присоединившихся к восстанию [169] битуригов (они находились под покровительством эдуев). Но в конце февраля неожиданно как для врагов, так и для своих собственных войск в Трансальпийской Галлии появился Цезарь. Его действия были не менее быстры и решительны. Так как Луктерий создал непосредственную угрозу Нарбону, то Цезарь прежде всего поспешил сюда. Ему удалось в максимально короткий срок организовать надежную линию укреплений, поместив гарнизоны во всех угрожаемых пунктах. Этими мерами Луктерий был остановлен и оттеснен. Затем Цезарь во главе крупного отряда (кстати, в значительной мере навербованного в самой Галлии) перешел через Севенны, которые из-за снежных заносов считались непроходимыми, и оказался во владениях арвернов. Этим маневром, как он и рассчитывал, ему удалось заставить Верцингеторикса выступить из области битуригов и двинуться обратно, в свои края. Но Цезарь не собирался здесь надолго задерживаться: это было бы слишком рискованно. Поэтому, оставив на несколько дней свое войско, он отправился во Вьенну, а оттуда вместе с конным отрядом через земли эдуев - на юг, к размещенным здесь легионам. В скором времени ему удалось стянуть в одно место все свои основные силы. Это уже был крупный успех. Узнав о действиях Цезаря, Верцингеторикс предпринял ответную акцию. Он двинулся по направлению к городу Горгобина и осадил его. Город был центром племени боев, поселенного здесь в свое время Цезарем и отданного им под покровительство эдуям. В случае взятия города арвернами всей Галлии стало бы ясно, что Цезарь в данное время настолько слаб, что не в состоянии помочь даже друзьям. Очевидно, в этом и состоял умысел Верцингеторикса. Потому-то значительно раньше, чем он предполагал и чем ему хотелось. Цезарь был вынужден выступить в поход. В Агединке он оставил два легиона и весь армейский обоз{301}. Начатый поход преследовал две цели: борьба с самим Верцингеториксом, но до встречи с ним - возмездие городам и общинам, принявшим участие в восстании. Поэтому, идя через область сенонов, Цезарь в результате [170] двухдневной осады занял город Велланодун, а затем направился к столице карнутов - Ценабу. Карнуты, рассчитывавшие на долговременную осаду Велланодуна, еще не успели подготовиться к обороне. Поэтому, когда римляне осадили их город, они попытались ночью по мосту через реку (Луара) бежать из него. Однако римляне заметили это, ворвались в город, и подавляющее большинство жителей было захвачено в плен. Город, несколько недель назад оказавшийся инициатором восстания, был жестоко наказан: по приказу Цезаря Ценаб был подожжен и отдан на разграбление солдатам. После этого Цезарь, перейдя Луару, направился в область битуригов. Узнав об этом, Верцингеторикс снял осаду Горгобины и выступил навстречу Цезарю. Римляне же успели осадить город битуригов Новиодун. Власти города заявили о своей капитуляции, и Цезарь, как всегда, потребовал сдать оружие, лошадей и выслать заложников. Но в ходе выполнения этих требований произошел любопытный эпизод. Жители вдруг заметили приближавшуюся к городу конницу: то был авангард войск Верцингеторикса. Воодушевленные возможностью столь близкой помощи, осажденные взялись за оружие и пытались организовать сопротивление. Цезарь тем временем направил против появившейся конницы своих всадников. Завязалось кавалерийское сражение. Враги потеснили римлян, но в решающий момент Цезарь послал подкрепление - находившийся при нем отборный отряд германских всадников в 400 человек. Галлы не выдержали такого натиска и обратились в бегство. После этого осажденные тоже сдались, а Цезарь направился к Аварику, главному городу битуригов. Он считал, что взятие этого города решит вопрос о подчинении всей области его власти. Итак, Велланодун, Ценаб, Новиодун за короткий срок были взяты, Аварик находился под угрозой нападения. Восставшие потерпели ряд явных неудач. Все это заставило Верцингеторикса серьезно задуматься над создавшимся положением и извлечь определенные уроки из хода кампании. В ближайшее время галлы смогли убедиться, что эта задача оказалась ему вполне по плечу и что в его лице они имеют достойного руководителя, способного противостоять римлянам. [171] Верцингеторикс разрабатывает совершенно новый план войны. Для его обсуждения он созывает специальное собрание. В основных своих чертах этот план сводился к следующему: галлы должны отказаться от мысли решить исход войны крупными фронтальными сражениями. В таких сражениях римляне всегда будут иметь преимущество, их легионы несокрушимы. Но галлы имеют безусловный перевес в коннице. Ее следует использовать для того, чтобы затруднять римлянам фуражировки и подвоз провианта. Добывая его, римляне неизбежно должны разбиваться на отдельные, как правило мелкие, отряды, их-то и следует настигать и истреблять. Кроме того, надо понять и приучить себя к тому, чтобы частные интересы приносились в жертву общему благу, и не останавливаться перед уничтожением своих собственных поселений и даже городов, если они недостаточно укреплены. Таковы основные положения нового плана галлов в трактовке Цезаря{302}. По существу это был план партизанской войны, которую уже однажды с успехом вели британские кельты против римлян. Однако дальнейшие события показали, что Верцингеторикс коечто заимствовал и от своих противников, например использование укрепленного лагеря. Новый план был единодушно одобрен галльскими вождями. По приказу Верцингеторикса в один день запылало более двадцати поселений и городов битуригов. То же самое произошло и в соседних общинах. Всюду виднелись зарева пожаров. На общем собрании обсуждался вопрос о судьбе Аварика (Бурж): предать ли огню этот город, считавшийся чуть ли не самым красивым во всей Галлии, или же защищать его. Витуриги на коленях умоляли Верцингеторикса и всех остальных участников собрания пощадить их город, ссылаясь на его выгодное расположение. Верцингеторикс колебался, но в конце концов был вынужден уступить их просьбам. Осада Аварика далась римлянам нелегко. Цезарь разбил лагерь у той части города, которая одна только и не была окружена рекой и болотами и где существовал единственный, но и то чрезвычайно узкий доступ к его стенам. Верцингеторикс, следовавший за Цезарем по пятам, расположился в самом неприступном [172] месте и всячески вредил римлянам, нападая на их отряды, рассылаемые за продовольствием. Осадные работы для римлян были настолько тяжелы, перебои с продовольствием, особенно с хлебом, настолько чувствительны, что Цезарь счел необходимым обратиться к легионам и запросить их мнение относительно того, продолжать ли осаду или отказаться от нее. Однако солдаты и при личном опросе, и через своих командиров отвечали, что они считают отказ от незавершенной осады бесчестием и готовы вынести любые лишения, "лишь бы отомстить за своих собратьев, за римских граждан, погибших в Ценабе вследствие вероломства галлов"{303}. Тем не менее при осаде Аварика Цезарь держался крайне осторожно. Так, например, когда ему стало известно, что Верцингеторикс с отрядом конницы и легкой пехоты покинул свой лагерь, дабы устроить засаду римлянам, Цезарь сначала, как обычно, решил использовать благоприятный момент и ночью подступил к расположению врагов. Но когда он убедился, что неприятель не захвачен врасплох и занимает на высотах чрезвычайно выгодную позицию, то он, несмотря на желание солдат ринуться в атаку, не поддался этому соблазну и, заявив, что победа стоила бы слишком многих жертв, отвел свое войско обратно в лагерь. Осадные работы тем временем продолжались, и уже к стенам города подводились башни, валы и крытые галереи. Но однажды ночью враги сделали попытку поджечь все эти осадные сооружения и одновременно предприняли отчаянную вылазку. Когда стало ясно, что она не удалась - хотя сражение длилось всю ночь, - осажденным оставался единственный выход: по возможности тайно покинуть город. Но из этой попытки тоже ничего не вышло, и положение осажденных с каждым днем становилось все более безнадежным. Тогда наконец Цезарь решился на штурм. Город был взят, и римляне, озлобленные трудностью осадных работ, желавшие полностью рассчитаться за резню в Ценабе, не давали пощады ни старикам, ни женщинам, ни детям. Из общей массы жителей, доходившей до 40 тысяч человек, уцелело всего лишь около 500 человек{304}. Город был взят, однако основной расчет [173] Цезаря не оправдался: восстание вовсе не пошло на убыль. Частный военный успех не привел к политическому выигрышу и лишь подтвердил ранее высказанное Верцингеториксом убеждение, что Аварик и не следовало защищать{305}. Более того, потеря Аварика, как это ни парадоксально, привела скорее к укреплению авторитета Верцингеторикса, что вынужден был признать даже сам Цезарь{306}. Неприятнее же всего было то обстоятельство, что старые союзники римлян - эдуи становились все менее и менее надежными. Вскоре после взятия Аварика к Цезарю явилось от них посольство с сообщением о том, что страна накануне гражданской войны. Такое положение сложилось потому, что за верховную власть в общине боролись два претендента, причем оба говорили о своем законном избрании на высшую должность и оба опирались на огромное число клиентов, родственников и просто сторонников. Положение действительно было достаточно серьезным. Цезарь понимал, что если дело дойдет до кровавой бойни, то более слабая сторона неизбежно будет искать поддержки и помощи у Верцингеторикса. Поэтому он даже пошел на то, чтобы прервать успешно развивавшиеся военные действия, и отправился к эдуям. В Декетии он собрал "сенат" и вождей общины; приглашены были также и спорящие стороны. Разобрав дело. Цезарь решил спор в пользу Конвиктолитава, который был избран, по древнему обычаю, под руководством друидов. Он, конечно, в тот момент не мог предполагать, что в самое ближайшее время Конвиктолитав весьма своеобразно отблагодарит его за это покровительство. Для продолжения военных действий Цезарь принял решение разделить свои силы. Четыре легиона во главе с Лабиеном он направил к сенонам и паризиям, чтобы окончательно подавить сопротивление этих племен, а сам повел шесть легионов в область арвернов к крепости Герговия. Цезарь двигался по течению реки Элавера, а Верцингеторикс, отдав приказ разрушить все мосты, следовал на виду у Цезаря по другому берегу. Его задача заключалась в том, чтобы не допустить переправы римлян. Однако Цезарю удалось его перехитрить и скрытно перевести все свое войско через [174] реку на другой берег. После этого римляне беспрепятственно дошли до Герговии. Ознакомившись с местоположением города. Цезарь сразу же отказался от мысли о штурме, ибо Герговия находилась на высоком холме и все подступы к ней были чрезвычайно круты и трудны. Следовало подготовиться к длительной осаде, тем более что Верцингеторикс, разбив свой лагерь под городом, расположил отряды отдельных общин таким образом, что занял все уступы и склоны холма. Остановка Цезаря под Герговией на долгое время, бесспорно, оказала влияние на ход восстания в целом. Прежде всего был положен конец колебаниям и нерешительности эдуев. Они открыто изменяют своим союзникам и покровителям - римлянам и переходят на сторону восставших. Причем инициатором, вдохновителем этого решения был тот самый Конвиктолитав, в чью пользу Цезарь совсем недавно решил вопрос о верховной власти. Существовало даже подозрение, что он подкуплен арвернами{307}. Однако увлечь всю общину эдуев на путь восстания без достаточно серьезных причин было не таким простым делом. Поэтому восстание готовилось следующим образом. В войске Цезаря уже находилась затребованная им в свое время конница эдуев. Теперь по существовавшему условию предстояло направить к нему 10-тысячный отряд пехоты. Конвиктолитав назначил командующим этим отрядом молодого и знатного эдуя Литавикка, с которым он заключил тайное соглашение. Получив командование, Литавикк выступил в поход, и, когда он находился на расстоянии примерно тридцати миль от Герговии и расположения Цезаря, он внезапно останавливает войско, собирает солдат и командиров и обращается к ним с речью. В этой заранее подготовленной речи он сообщает, что якобы вся конница эдуев, находящаяся в войске Цезаря, перебита римлянами, а командиры конницы - братья и родственники Литавикка - казнены Цезарем без всякого суда. Такая жестокая расправа произведена вследствие обвинения в связях с арвернами. Но если это так, то не лучше ли действительно перейти на их сторону и совместно с ними отомстить римлянам, этим беспощадным угнетателям и убийцам! Разжигая [175] подобными речами ненависть к римлянам в своем войске, Литавикк одновременно рассылает гонцов по всей общине эдуев с такими же лживыми известиями. Когда Цезарь узнал о действиях Литавикка, он, несмотря на огромный риск, не остановился перед тем, чтобы вывести из своего лагеря четыре легиона и всю конницу. Быстро настигнув колонну эдуев, он бросил против них своих всадников, причем тем знатным командирам конницы эдуев, которые находились у него и были Литавикком объявлены убитыми, он приказал скакать вместе с остальными всадниками, чтобы показаться своим соплеменникам и даже обратиться к ним с воззванием. Как только это было выполнено и эдуи убедились в обмане, они стали бросать оружие и просить пощады. Цезарь решил проявить снисходительность, что в данной ситуации, конечно, было наиболее целесообразным. Литавикк же со своими клиентами бежал в Герговию. Однако попытка подавить движение эдуев в самом его зародыше не удалась. Когда Цезарь со своими легионами возвратился в лагерь, он прежде всего узнал, что враг, используя его отсутствие, совершил крайне опасное нападение. Затем к нему прибыли послы от эдуев с объяснениями и оправданиями. Уже абсолютно не доверяя бывшим союзникам. Цезарь тем не менее отвечал в таком духе: из-за безрассудства и легкомыслия "черни" он вовсе не собирается лишать общину в целом своего обычного расположения. Подобная позиция Цезаря объяснялась стремлением избежать главной опасности - всеобщего восстания эдуев. Если бы это произошло, Цезарь оказался бы начисто отрезанным от Лабиена, в то время как последний тоже не мог похвастаться крупными успехами. Все это, вместе взятое, как утверждает автор "Записок о галльской войне", якобы уже в то время заставляло подумать об уходе из-под Герговии и о необходимости объединения всех сил в каком-то одном месте. Но этот уход никоим образом не должен был напоминать бегства{308}. Все же страшное слово было произнесено, и уже одно это свидетельствует о том, что никогда, с самого начала войны, римская армия не оказывалась в столь угрожаемом положении. Однако перед самым уходом была сделана попытка штурма города. Несмотря на во многих деталях и, [176] видимо, намеренно неясное, или, если так выразиться, "камуфлирующее", описание этого штурма, бесспорно одно: он был и подготовлен и осуществлен неудачно. Если следовать изложению хотя бы в "Записках", то получается, что все шло хорошо, даже блестяще, пока передовые легионы, увлеченные наступательным порывом, не оторвались настолько, что не смогли услышать звуков трубы, т. е. сигнала к отступлению. Но не совсем ясно, почему последовал такой сигнал и почему Цезарь не поддержал атаку своим любимым 10-м легионом, хотя вопреки его утверждению никакого существенного результата еще не было достигнуто{309}. Скорее всего Цезарь просто не рассчитывал встретить такое стойкое и мужественное сопротивление под стенами города. По существу это была полная неудача, даже поражение. Римляне потеряли в бою около 700 солдат, 46 центурионов. На следующий день Цезарь созвал общевойсковую сходку. Его речь была, как всегда, искусно построена. Сначала он порицал солдат за излишний пыл и своеволие, хотя и отдавал должное их храбрости. Затем в конце речи он объяснил все неудачи проигранного сражения неудобством местности, чем и "ободрил солдат". После этого в ближайшие дни Цезарь дважды демонстративно выводил свое войско из лагеря, но так и не сумел заманить Верцингеторикса на равнину. Сочтя, однако, что принятые меры вполне достаточны "для принижения галльской хвастливости и для укрепления мужества своих солдат", Цезарь снял осаду Герговии и двинулся со всеми своими силами в область эдуев{310}. Но неудача под Герговией, конечно, не прошла бесследно. Прежде всего на нее реагировали именно эдуи, которые теперь открыто присоединились к восставшим. В городе Новиодун (на Луаре), где Цезарь разместил заложников, запасы хлеба, общевойсковую казну, багаж и закупленных им лошадей, эдуи, перебив стражу и находившихся в городе римских торговцев, разделили захваченную добычу между собой. Хлебных запасов оказалось столько, что часть их пришлось утопить в реке. Не надеясь, видимо, надолго удержать город, повстанцы предали его огню. Ситуация становилась критической, ибо теперь против римлян поднялись даже самые испытанные их [177] союзники, например царь атребатов Коммий. Более того, пришли в движение белловаки, что могло угрожать нападением на позиции Лабиена с тыла. А его положение по-прежнему было не блестящим. Попытка овладеть Лютецией не удалась, враги предпочли сжечь город, уничтожить мосты и благодаря этому заняли такую выгодную в тактическом отношении позицию, которая не давала возможности Лабиену переправиться через реку (Сену) и вместе с тем не позволяла ему вынудить противника к сражению. На военном совете у Цезаря чуть ли не большинство присутствующих высказалось за то, чтобы перейти Севенны, отступить в Провинцию и тем самым уберечь от восстания хоть эти старинные римские владения. Но Цезарь отверг подобный план, считая его трусливым и бесславным; кроме того, его весьма беспокоила судьба Лабиена. Поэтому он принял решение соединиться с ним и, перейдя Луару, двинулся от эдуев в область сенонов. Лабиен же получил его приказ отвести свое войско к Агединку, куда теперь поспешил и сам Цезарь. Но Лабиен не просто отступил к Агединку. Ему все же удалось обмануть бдительность врагов и переправиться на левый берег Сены. Здесь произошло крупное сражение, римляне одержали победу, и только после этого Лабиен двинулся навстречу Цезарю, в Агединк. Через несколько дней встреча состоялась. Таким образом, смелый и единственно правильный в тех условиях план Цезаря был реализован: соединение обеих частей его армии осуществилось, причем вполне благополучно и, видимо, без потерь. Однако этот успех еще вовсе не означал общего перелома в ходе военных действий в пользу римлян. Наоборот, все преимущества - как военного, так и политического характера - до сих пор были на стороне восставших. В Вибракте, одном из наиболее крупных городов эдуев, состоялся общегалльский съезд - демонстрация еще небывалого антиримского единства. На съезде отсутствовали только ремы, лингоны и треверы, да и то если два первых племени сохраняли верность Риму, то треверы отсутствовали лишь потому, что были отвлечены очередными столкновениями с германцами. [178] На этом съезде снова было подтверждено верховное командование Верцингеторикса и принят намеченный им план дальнейшей борьбы. Верцингеторикс по-прежнему считал необходимым избегать генерального сражения, но, пользуясь численным перевесом конницы, всячески мешать римлянам добывать продовольствие и фураж. Для этого следует самим опустошить поля и поджигать усадьбы. В качестве опорного пункта был намечен теперь город племени мандубиев Алезия, где создавался укрепленный лагерь и куда свозились большие запасы продовольствия. Верцингеторикс снова рассылал своих эмиссаров по различным галльским общинам. В частности, он сделал попытку привлечь к движению аллоброгов, которые совсем недавно враждовали с римлянами и были с большой жестокостью покорены. Но Цезарь имел здесь, среди местной знати, прочные позиции, и потому аллоброги не только сохранили верность Риму, но и организовали оборонительную линию вдоль Роны. Тем не менее положение было серьезным. Отдельные отряды повстанцев переходили через Севенны; таким образом. Провинция все же была под угрозой, Теперь, когда произошло объединение всей римской армии. Цезарь мог позволить себе принять отвергаемое им прежде решение - направиться на помощь Провинции. Но так как он знал о превосходстве неприятельской конницы и так как теперь ему неоткуда было ждать подкреплений, то он послал своих уполномоченных за Рейн, к покоренным в предшествующие годы германским племенам с требованием выслать ему конницу и даже легкую пехоту. Получив - быть может, даже сверх своих ожиданий - требуемое подкрепление. Цезарь двинулся во главе всей армии через земли секванов по направлению к Провинции. Тогда Верцингеторикс решил атаковать конницей растянувшуюся в походе колонну римских войск: римляне, мол, бегут в Провинцию, очищая Галлию, и что б они не посмели вернуться снова, нужно нанести им сейчас, когда они не готовы к бою, решительное поражение. Воодушевленные такой перспективой, галльские всадники дают совместную клятву: лишить возможности возвратиться домой и не [179] допускать к детям, родителям и женам никого из тех, кто дважды не проскачет сквозь колонну врагов{311}. Галльская конница была разделена на три отряда, дабы угрожать римлянам с флангов и напасть на походную колонну с фронта. Но и Цезарь разделил своих всадников на три части и бросил их на врага. Сражение началось одновременно во всех пунктах. Пехота стояла на месте, но, как только Цезарь замечал, что где-то напор врагов особенно силен, он тотчас направлял туда несколько когорт. Исход боя был решен наново набранной германской конницей - германцы на правом фланге овладели гребнем возвышенности, ринувшись оттуда на врагов, потеснили их, а затем и обратили в бегство. Остальные галльские всадники, опасаясь окружения, стали спасаться бегством. Они бежали вплоть до реки, где стоял Верцингеторикс со своей пехотой. Кавалерийское сражение было блестяще выиграно римлянами. После этого начинается последний акт кампании 52 г. Верцингеторикс отводит свои войска к Алезии" желая расположить их, как при Аварике и Герговии, укрепленным лагерем снаружи, под защитой крепостных стен. Прибыв сюда же буквально на следующий день и ознакомившись с положением дел на месте, Цезарь решительно меняет свой прежний план и немедленно приступает к осадным работам, решив окружить и город, и вражеское войско. Кстати, расположение Алезии - высота холма, окружающие город реки - было таково, что здесь можно было добиться успеха только планомерно организованной блокадой. Римляне начали строить пояс укреплений вокруг города длиной в 17 километров. Верцингеторикс пытался помешать этим работам своей конницей. Завязался новый кавалерийский бой, как свидетельствует Цезарь, очень напряженный, и снова он был решен германскими всадниками{312}. Тогда Верцингеторикс принял решение отослать свою конницу, с тем чтобы отдельные ее отряды, возвратившись в свои общины, собирали всех способных носить оружие. Он стремится внушить им, что ситуация резко изменилась, что делу восстания грозит смертельная опасность и что он со своим восьмидесятитысячным войском может выдержать, исходя из имеющихся запасов продовольствия, примерно месячную осаду. Отослав с таким [180] поручением конницу, он все свои войска вводит теперь в стены города. Цезарю, конечно, становится известно от перебежчиков и пленных об этих намерениях Верцингеторикса и о том, что на очередном общегалльском съезде принято решение направить к Алезии огромную армию, причем от каждой галльской общины затребован определенный контингент воинов. Всего таким путем набрано якобы до 250 тысяч пехотинцев и около 8 тысяч всадников. Теперь необходимо линию укреплений, сооруженную вокруг города, дополнить новой и не менее мощной линией, обращенной уже наружу, против ожидаемого извне галльского ополчения. Работы идут днем и ночью. Цезарь лично следит за их ходом. Этот внешний пояс укреплений простирается по окончании работ почти на 20 километров. Кроме того, по распоряжению Цезаря внутри всех этих укрепленных линий сосредоточивается запас хлеба и фуража примерно на тридцать дней. И действительно, осада затянулась более чем на месяц. Проходит и тот день, когда ожидалось прибытие галльского ополчения. В осажденном городе начался голод. В этой тревожной обстановке было созвано совещание руководителей обороны. Раздавались самые различные голоса, вплоть до предложений о капитуляции. Наибольшее впечатление произвела речь знатного арверна Критогната, который не только с негодованием отверг предложение сдаться на милость победителей, но и возражал против попытки совершить преждевременную вылазку. Он считал необходимым дождаться прихода ополчения, проявить характер и выдержку и не останавливаться даже перед тем, чтобы поддержать жизнь защитников города теми людьми, кто по возрасту уже не годен для ведения войны{313}. Однако было принято компромиссное решение. Всех, кто уже не мог быть полезен при обороне, решено было удалить, уменьшив тем самым число едоков. Таким образом, коренные жители, мандубии, предоставившие некогда свой город войскам, теперь сами из него изгонялись. С женами и детьми, дойдя до римских укреплений, они со слезами на глазах умоляли принять их в качестве рабов, лишь бы их накормили. [181] Но Цезарь категорически запретил караулам пропускать беженцев через линию укреплений. Наконец появилось долгожданное галльское ополчение. Во главе его стояло четыре командующих, в их числе атребат Коммий и двоюродный брат Верцингеторикса по имени Веркассивеллаун. Осажденные воспрянули духом, и все их силы снова были выведены из города. Дважды в течение ближайших дней римские укрепления были атакованы как войсками Верцингеторикса, так и прибывшим им на помощь ополчением. Но оба раза римляне стойко выдержали этот двойной штурм. Третье сражение оказалось решающим. Оно было чрезвычайно упорным, ибо "для галлов, - как говорит Цезарь, - если они не прорвут укреплений, потеряна всякая надежда на спасение, римлян же, если они удержатся, ожидает конец всех их трудов"{314}. Особенно горячим участком боя оказался один холм, не включенный в пояс укреплений. Когда враги начали на этом участке теснить римлян, то Цезарь направил туда Лабиена с шестью когортами. Но этого оказалось недостаточно. Тогда Цезарь сам привел на помощь свежие резервы. Он взял с собой четыре когорты и отряд всадников. Конницу он разделил на две части: половина всадников следовала за ним, другую половину он послал в объезд укреплений, с тем чтобы они напали на врагов с тыла. Его узнали по одежде, по пурпурному плащу полководца. Бой закипел с новой силой, дело дошло до рукопашной. В этот момент в тылу у неприятеля внезапно появляется римская конница. Подходят и новые когорты римлян. Враг сломлен, начинается повальное бегство. Как всегда, конница преследует и рубит бегущих, лишь очень немногие спасаются невредимыми в свой лагерь. Войско, выведенное из города на штурм римских укреплений, спешно отступает вновь за городские стены. Римляне одержали полную победу. Цезарю принесли семьдесят четыре знамени. Многие вожди галльского ополчения или погибли в этом бою, или были взяты в плен. Но самым главным результатом победы следует считать то, что буквально в тот же день началось "повальное бегство из галльского лагеря", т. е. по существу развал всего ополчения. Цезарь даже [182] уверяет в своих "Записках", что если бы его солдаты не были так утомлены изнурительным сражением, то неприятельские полчища могли бы быть уничтожены полностью"{315}. Так ли это или не так, не столь уж важно, гораздо важнее другое: под Алезией была решена судьба восстания в целом. На следующий день капитулировал Верцингеторикс. Цезарь потребовал его выдачи. Любитель эффектных подробностей Плутарх описывает сцену сдачи Верцингеторикса гораздо красочнее, чем сам Цезарь. Он рассказывает, что галльский главнокомандующий надел на себя лучшее оружие, богато украсил коня и, объехав вокруг возвышения, на котором сидел Цезарь, сорвал с себя все доспехи и молча сел у его ног{316}. Он был взят под стражу, отвезен в Рим, заключен в тюрьму, где ему и пришлось шесть лет прождать триумфа Цезаря лишь для того, чтобы быть проведенным в процессии в качестве живого трофея, а вслед за тем подвергнуться казни, как и полагалось по римским обычаям, по давным-давно разработанному сценарию триумфов. Решающей победой над Верцингеториксом и была завершена кампания 52 г. В Риме снова было объявлено двадцатидневное торжество{317}. Однако это вовсе не означало, что была закончена война в целом. Военные действия в Галлии продолжались и в 51 и даже в 50 г. Правда, они уже носили несколько иной характер. Речь шла о подавлении последних и разрозненных очагов восстания. Еще в конце 52 г. произошло окончательное замирение эдуев, а затем изъявили покорность и арверны. Более того, им было возвращено 20 тысяч пленных. Что касается эдуев, то за ними даже сохранился статус союзников, который кроме них имели лишь верные ремы и лингоны. Арверны, хотя и должны были выдать большое число заложников, тоже получили вполне терпимые условия мира, по которым признавалась их самостоятельность при решении внутренних вопросов. Теперь, когда опасность объединения Галлии была как будто устранена. Цезарю важно было найти опору хотя бы в этих двух наиболее значительных общинах. Но есть ли основания считать, что опасность объединения полностью отпала? Действия Цезаря в [183] кампании 51 - 50 гг. были направлены прежде всего и главным образом на то, чтобы подавить такие стремления в самом зародыше. Как всегда в подобных случаях, он действовал энергично и стремительно. Зимой 52/51 г. он неожиданно вторгся с двумя легионами в богатую область битуригов и быстро привел их к покорности. Затем наступила очередь карнутов. Однако карнуты при одном только известии о приближении римлян покинули свои города и села, скрываясь в лесах или даже на территории соседних общин. Так как зима оказалась довольно суровой, то Цезарь разбил зимний лагерь в Ценабе, городе карнутов, который уже не в первый раз видел римские войска. Но отсюда ему пришлось еще до конца зимы выступить в новый поход - против белловаков. Белловаки имели славу воинственного племени. Когда по требованию Верцингеторикса формировалось общегалльское ополчение и каждая община выставляла определенный контингент воинов, белловаки отказались от этого, заявив, что они не желают подчиняться ничьей власти, но будут вести войну с римлянами самостоятельно. И действительно, из всех галльских общин, еще не принимавших прямого участия в восстании, белловаки оказались наиболее опасным противником. Кроме самих белловаков в борьбе против римлян участвовали и другие племена белгов. Во главе ополчения стояли опытный военный руководитель белловак Коррей и заклятый ныне враг римлян атребат Коммий. Последнему удалось даже привлечь германскую конницу. Что касается Коррея, то он руководил военными действиями весьма умело, используя в значительной степени тактику Верцингеторикса. Цезарь вначале располагал четырьмя легионами, затем ему пришлось вызвать еще два легиона. Тем не менее он долго не мог добиться решающего успеха, наоборот, испытал ряд чувствительных неудач, причем слух о них дошел даже до Рима. Наконец в одном из сражений, в котором он принял личное участие, белловаки потерпели решительное поражение, а Коррей был убит. В лагере неприятелей после этого было созвано собрание и решено направить к римлянам послов и заложников. Послы, прибывшие к Цезарю, просили его проявить милосердие и подчеркивали то [184] обстоятельство, что Коррей, главный виновник и вдохновитель войны, погиб. Цезарь, как о том рассказывает автор восьмой книги "Записок о галльской войне" Авл Гиртий, отвечал, что ему хорошо известно, как удобно сваливать вину на умерших, но тем не менее он готов удовлетвориться тем наказанием, которое белловаки уже навлекли сами на себя{318}. Замирение племен белгов имело решающее значение. Пожар общегалльского восстания был окончательно потушен, оставались лишь разрозненные, едва тлеющие очаги. Сам Цезарь отправился в область эбуронов, и страна несчастного беглеца Амбиорикса была полностью выжжена и разграблена. Остальное поручалось легатам: Лабиену, Канинию, Фабию, которые оперировали в области Луары, а также в Бретани и Нормандии. Лабиен привел к покорности треверов, а Каниний и Фабий успешно действовали в области пиктонов, где уцелевшие отряды повстанцев осаждали город Лемон (Пуатье). Последней крупной операцией была борьба вокруг города и крепости Укселлодун. Он был захвачен соратником Верцингеторикса Луктерием и неким Драппетом, который якобы еще в самом начале восстания привлек к себе изгнанников из всех общин, принимал даже "разбойников" и призвал к свободе рабов. К сожалению, кроме этой отрывочной и едва ли объективной характеристики Гиртия{319}, о Драппете больше ничего не известно. Осада Укселлодуна, великолепно укрепленного самой природой, продолжалась довольно долго. И хотя легат Цезаря Каниний действовал успешно и в одном из сражений разбил Драппета, когда тот вывел часть войск из города, но для взятия города у Каниния не хватало сил. Тогда Цезарь, который в это время объезжал галльские общины, творя суд и стараясь внести успокоение, внезапно появился под Укселлодуном. Он нашел нужным продолжить осаду, но жители оказывали отчаянное сопротивление, и город сдался лишь тогда, когда подкопами были перерезаны последние источники воды. И вот, как объясняет Гиртий, Цезарь, считая, что его мягкость всем известна, не имел уже теперь оснований опасаться, что какую-нибудь суровую меру, им проведенную, сочтут за проявление прирожденной жестокости, а потому всем жителям города, [185] кто только держал в руках оружие, он приказал отрубить руки, но сохранить жизнь, дабы тем нагляднее было наказание за их преступления{320}. Вслед за этим устрашающим примером последовала целая серия миролюбивых актов. Цезарь лично посетил Аквитанию, область, в которой он еще не бывал, и добился здесь полного успокоения. Затем он направился в Нарбоннскую Галлию, а своим легатам поручил развести войска на зимние квартиры, распределив их с таким расчетом, чтобы ни одна часть Галлии не оставалась не занятой римскими частями. Сам он, пробыв несколько дней в Провинции и щедро наградив всех тех, кто оказал ему какие-либо услуги в годы трудных испытаний, не стал переправляться за Альпы, но вернулся к своим легионам в Бельгию, избрав в качестве главной квартиры город атребатов Неметокенну (Аррас). В 50 г. в Галлии, по мнению Гиртия, уже не происходило никаких особенно важных событий, во всяком случае таких событий, описанию которых следовало бы посвятить особую книгу{321}. Зимуя в Галлии, Цезарь был занят главным образом сохранением и укреплением дружественных отношений с общинами. Для этого он "обращался к общинам в лестных выражениях, их вождей осыпал наградами, не налагал тяжелых повинностей и вообще старался смягчить для истощенной столькими несчастливыми сражениями Галлии условия подчинения римской власти"{322}. В конце зимы Цезарь объехал все районы Ближней Галлии, затем, вернувшись к своим войскам в Неметокенну, вызвал легионы с зимних квартир к границе треверов и там произвел торжественный смотр всей армии. Этим как бы ставилась последняя точка: война в Галлии отныне считалась законченной. В течение этой же зимы 50 г. Цезарем были заложены основы этой новой организации Трансальпийской Галлии и урегулированы ее взаимоотношения с Римом. Эти отношения отнюдь не были единообразными и обезличенными. Три наиболее авторитетные галльские общины - эдуи, ремы и лингоны, как уже упоминалось, оказались в привилегированном положении, остальные должны были выплачивать твердо установленные суммы налога (трибут). Известно, что Трансальпийская Галлия (Gallia Comata) в целом выплачивала [186] ежегодно до 40 миллионов сестерциев (10 миллионов денариев). Эта общая сумма не должна удивлять своей относительно малой величиной: страна была истощена и разграблена в ходе опустошительной войны. Конечно, военная добыча, попавшая в руки римлян в самых ее разнообразных формах, в десятки, если не в сотни раз превышала сравнительно скромную и посильную для страны цифру трибута{323}. В чисто административном отношении завоеванные Цезарем огромные территории первоначально считались, по всей вероятности, присоединенными к Нарбоннской Галлии. Прежняя система управления в отдельных общинах, т. е. местные "цари" или аристократические "сенаты", уцелела, и после завоевания сохранились также клиентские связи и зависимость одной общины от другой. Цезарь не стремился менять систему, как таковую, т. е. политические и административные порядки, он был озабочен лишь тем, чтобы во главе общин стояли теперь люди определенной ориентации - сторонники Рима и его лично. Здесь он не скупился на щедрые награды деньгами, конфискованными поместьями, руководящими должностями. Весьма терпимым и даже уважительным было отношение Цезаря к местной религии и ее жрецам, т. е. к друидам. И хотя Цезарь не создал, вернее, не успел создать в Галлии вполне законченной и стройной политико-административной системы, тем не менее введенные им порядки оказались чрезвычайно устойчивыми и вполне реалистичными. Это доказывается хотя бы тем примечательным фактом, что, когда в Риме вспыхнула гражданская война и в Галлии почти не осталось римских войск, эта вновь завоеванная страна оказалась более верной Риму, чем некоторые провинции, казалось бы давно свыкшиеся с римским господством. Каковы же общие итоги завоевания Галлии? Это было событие крупного исторического масштаба и значения. Если верить Плутарху, то Цезарь за девять лет военных действий в Галлии взял штурмом более 800 городов, покорил 300 народностей, сражался с тремя миллионами людей, из которых один миллион уничтожил и столько же захватил в плен{324}. Завоеванная им и присоединенная к римским владениям территория охватывала площадь в 500 тысяч квадратных километров. [187] Военная добыча - пленные, скот, драгоценная утварь, золото - была поистине неисчислима. Известно, что золота оказалось в Риме столько, что оно продавалось на фунты и упало в цене по сравнению с серебром на двадцать пять процентов. Обогатился и сам верховный командующий; он не только полностью восстановил, но и значительно увеличил свое не в первый раз растраченное состояние; обогатились и его офицеры (например, Лабиен и др.) и даже солдаты. Светоний, упрекая Цезаря в корыстолюбии, прямо говорит, что в Галлии он "опустошал капища и храмы богов, полные приношений, и разорял города чаще ради добычи, чем в наказание"{325}. Но видимо, главный итог заключался не в этом. Завоевание Галлии открыло огромные перспективы для проникновения в эту страну римского торгово-денежного капитала - дельцов, торговцев, ростовщиков, создало в 50-х годах необычайную деловую активность как в этой новой провинции, так и в самом Риме. Не случайно некоторые ученые с легкой руки Моммзена{326} считают, что присоединение Галлии оказало на средиземноморский мир - mutatis mutandis - такое же влияние, как открытие Америки на средневековую Европу. Кроме того, бесспорно, что интенсивно развивавшийся в дальнейшем процесс романизации Галлии, процесс многосторонний и протекавший как в социально-экономическом, политическом, так и в культурном аспектах, тоже брал свое начало в эпоху галльских войн Цезаря. И наконец, итоги войн применительно к самому Цезарю. Не может быть сомнений в том, что его популярность в Риме достигла теперь наивысшего предела. Не говоря уже о демагогической политике Цезаря, на проведение которой он снова мог со своей обычной щедростью тратить огромные суммы, не говоря о его репутации в самых широких слоях римского населения, следует признать, что блеск военных и дипломатических побед в Галлии производил, видимо, неотразимое впечатление даже на тех, кого никоим образом нельзя заподозрить в излишней к нему симпатии. Это не означало, конечно, что с Цезарем примирились его наиболее ярые политические противники, но такие, например, люди, как Цицерон, хотя он и считал Цезаря чуть ли не главным виновником своего изгнания, [188] тем не менее в одной из речей еще в 56 г. патетически восклицал: "Могу ли я быть врагом тому, чьи письма, чья слава, чьи посланцы ежедневно поражают мой слух совершенно неизвестными доселе названиями племен, народностей, местностей? Я пылаю, поверьте мне, отцы-сенаторы, чрезвычайной любовью к отечеству, и эта давнишняя и вечная любовь сводит меня снова с Цезарем, примиряет с ним и заставляет возобновить наши добрые отношения"{327}. Или Валерий Катулл, который, по мнению самого Цезаря, заклеймил его в своих стихах вечным клеймом, назвав и негодяем, и похабником, все же, когда заходила речь о победах в Галлии, вынужден был прилагать к имени Цезаря уже совсем иные эпитеты, например "знаменитый", "славный"{328}. Девять лет военных действий в Галлии принесли Цезарю, конечно, огромный опыт. Репутация выдающегося полководца прочно утвердилась за ним. Как полководец, он обладал по крайней мере двумя замечательными качествами: быстротой действия и маневренностью, причем в такой степени, что, по мнению античных историков, никто из его предшественников не мог с ним соперничать. Почти вся тактика войны в Галлии (да и многие стратегические расчеты) основывались на этих двух принципах, и это был не только правильный, но и единственно возможный план действий при том соотношении сил, которое существовало в Галлии, особенно в период великого галльского восстания. Если Цезарь располагал в это время десятью легионами, т. е. в лучшем случае 60 тысячами человек, то общие силы восставших доходили до 250 - 300 тысяч человек. Все поэтому зависело от быстроты, маневренности, в конечном счете от умения разъединять силы противника. Светоний специально отмечает, что самые длинные переходы Цезарь совершал с поразительной быстротой, налегке, в наемной повозке, делая по сотне миль в день. Его выносливость была невероятной; в походе он двигался всегда впереди войска, обычно пеший, иногда на коне, с непокрытой головой и в жару и в дождь. В нем сочетались осторожность с отчаянной смелостью. Так, например, он никогда не вел войска по дорогам, удобным для засады, без предварительной разведки. С другой стороны, он мог сам пробираться через неприятельские [189] посты к своим окруженным частям, переодетый в галльское платье, идя на смертельный риск{329}. Как полководец Цезарь превосходил всех своих предшественников еще в одном отношении - в умении обращаться с солдатами, находить с ними общий язык. Уже не раз упоминалось о том, как мог он удачно построенной и вовремя произнесенной речью воодушевить войско или добиться перелома в настроении. Он лично знал и помнил многих центурионов, да и старослужилых солдат и обращался к ним в решающий момент боя по имени. Он мог принимать регулярное участие в тяжелых осадных работах, длящихся днем и ночью, и, видя, как надрываются и как измучены солдаты, предложить им добровольно снять осаду, как он и сделал это под Авариком. Цезарь, подчеркивают его биографы, ценил в своих воинах не нрав, не происхождение, не богатство, но только мужество. Он был строг и одновременно снисходителен. Он требовал беспрекословного повиновения, держал всех в состоянии напряжения и боевой готовности, любил объявлять ложные тревоги, особенно в плохую погоду и в праздники. Вместе с тем он часто смотрел сквозь пальцы на проступки солдат во время отдыха или после удачных сражений. Созывая сходки и обращаясь к солдатам, он называл их не просто "воины", но ласково - "соратники". Отличившихся он награждал дорогим оружием, украшенным золотом или серебром. Всем этим он сумел добиться от солдат редкой преданности. Особенно ярко подобное отношение воинов к своему вождю проявилось в период гражданской войны, но оно ощущалось и раньше, в годы галльских походов. Не без удивления древние историки отмечают, что за девять лет войны в Галлии, несмотря на все трудности, лишения, а иногда и неудачи, в войске Цезаря ни разу не происходило никаких мятежей{330}. Проблема "Цезарь и солдаты" или, точнее, "проблема персональных отношений между Цезарем и его армией, проблема руководства людьми"{331} вызывала определенный интерес и в новой историографии. Отмечались "духовный контакт" между полководцем и подчиненными, его умение выделять и отмечать храбрейших, преданность и инициатива самих солдат, зарождеиие [190] у них таких понятий и критериев, как воинская честь, "величие римского народа и собственное славное прошлое" или "государство и император"{332}. Взаимоотношения между Цезарем и солдатами, на наш взгляд, в данном случае явно идеализируются. В ходе галльских войн Цезарь - дипломат и политик постоянно дополнял Цезаряполководца{333}. Повлиять на настроение солдат удачной и вовремя произнесенной речью скорее дипломатическая, чем чисто военная акция. Добиться разобщения сил противника - задача в равной мере и военная, и политическая. Вполне можно спорить о том, что требует большего умения маневрировать: военные действия или успешное проведение политики кнута и пряника? Но среди богатого и разнообразного арсенала политических (и дипломатических) приемов, которыми пользовался Цезарь, постепенно выделяется один особенно старательно культивируемый им лозунг - это мягкое и справедливое отношение к противнику, особенно побежденному, это лозунг милосердия (dementia). Правда, он приобретает решающее значение только в эпоху гражданской войны, но возникает несомненно раньше, еще во время пребывания Цезаря в Галлии. При внимательном чтении "Записок" не трудно проследить, как год от года все чаще и настойчивее говорится о милосердии Цезаря. Эта его черта декларируется уже как бесспорная, само собой разумеющаяся, как давно и широко известная, а Авл Гиртий доходит до того, что даже варварские, жестокие поступки Цезаря по отношению к защитникам Укселлодуна считает неспособными поколебать якобы существующее общее мнение о природной мягкости и справедливости Цезаря{334}. Таким образом, лозунг dementia становится сознательно проводимым принципом цезаревой дипломатии и политики. И этому лозунгу еще предстоит сыграть свою особую, исключительную и вместе с тем роковую роль в истории всей дальнейшей деятельности и жизни Цезаря. * * * Помпей был избран в 52 г. консулом sine collega потому, что "многие", как говорит Плутарх, уже открыто осмеливались заявлять, "что государство не может быть исцелено ничем, кроме единовластия, и нужно [191] принять это лекарство из рук наиболее кроткого врача, под каковым и подразумевался Помпей"{335}. Это был третий консулат Помпея, причем, вопреки обычаю, ему также было продлено управление провинцией (Испания), а на содержание войск он получал из государственной казны 1000 талантов ежегодно. Буквально через несколько дней после своего вступления в должность Помпей предложил, а затем и добился принятия двух законов: о подкупах (de ambitu) и о насилии (de vi). Сроки судопроизводства по делам об этих преступлениях значительно сокращались, наказания же усиливались. Для соблюдения безопасности, порядка и спокойствия при разборе дел заседания судов происходили под вооруженной охраной. Ради этого Помпей ввел в город войска. Такими средствами он стремился пресечь разгул анархии, приостановить, по словам того же Плутарха, "упадок гражданской жизни в Риме, приведший к тому, что лица, домогающиеся должностей, сидели на площади за своими столиками с деньгами и бесстыдно подкупали чернь", которая затем в народном собрании добивалась решений не столько своими голосами, сколько "луками, пращами и мечами"{336}. Последовал ряд судебных процессов. Вначале они велись энергично и как будто даже беспристрастно. Так, например, состоялся суд над Милоном. Несмотря на те что его защищал лучший адвокат и оратор - сам Цицерон, тем не менее 38 голосов из 51 были поданы против Милона. Правда, Цицерон, напуганный видом форума, превращенного как бы в военный лагерь, а еще более негодующими криками клодианцев, которыми было встречено его появление, выступал слабо, неудачно, но едва ли именно это обстоятельство сыграло решающую роль в осуждении Милона. В последовавших процессах были осуждены претенденты на консульских выборах на 53 и 52 гг., обвиненные в подкупах, осуждены были и некоторые клодианцы, участники поджога здания курии в день похорон Клодия. Все эти процессы проходили более или менее гладко, пока дело не дошло до лиц, к судьбе которых был неравнодушен сам Помпей. Здесь он проявил крайнюю непоследовательность и беспринципность. Когда в одном из намечавшихся процессов оказался замешанным его тесть Кв. Метелл Сципион [192] (еще до того, конечно, как он был избран консулом), то Помпей пригласил к себе весь состав судей - 360 человек и просил их оправдать Сципиона. Конечно, такого рода действия компрометировали Помпея, тем более что он позволил себе выступить с похвальной речью в честь бывшего трибуна Мунация Планка, привлеченного к суду, хотя по законам самого же Помпея подобные похвальные речи категорически запрещались. Но иногда он действовал совсем иначе. Известно, что некто Гипсей, один из бывших кандидатов в консулы, также обвиненный в подкупе, подстерег Помпея, когда тот возвращался домой к обеду, и, бросившись ему в ноги, умолял о помощи. Однако Помпей пренебрежительно заметил, что Гипсей может, конечно, испортить ему обед, но ничего другого все равно не добьется{337}. Что касается Цезаря, то в этом случае Помпей проявлял как будто полную лояльность. Уже говорилось о том, что он в свое время откликнулся на просьбу Цезаря относительно присылки ему войск{338}. Позже, когда встал вопрос о том, чтобы Цезарь получил разрешение выставить свою кандидатуру на консульских выборах (на 48 г.) еще до истечения срока командования, т. е. заочно, не находясь в Риме, то Помпей, действуя через Цицерона, повлиял на одного из трибунов, чтобы тот не выступал с интерцессией против этого предложения, и оно прошло как единодушно выдвинутое всеми десятью трибунами. Какое-то время оба политических деятеля, по всей вероятности, считали необходимым сохранять видимость хороших отношений и прежнего единодушия, так что и Цезарь со своей стороны отзывался о Помпее в самых хвалебных тонах и даже разубеждал тех, кто сообщал ему о враждебных замыслах соперника{339}. Однако за время своего консулата Помпей провел еще два закона: о провинциях и о магистратурах. По первому из этих законов провинциальные наместничества должны были отныне назначаться консулам и преторам не тотчас же по окончании их служебного года, как это практиковалось до сих пор, но лишь спустя пять лет. По второму закону - закону о магистратурах (в полном объеме он нам неизвестен) подтверждалось старое правило, согласно которому заочное выдвижение кандидатур на консульских выборах начисто исключалось. Поскольку оба этих закона, в особенности [193] второй, были довольно открыто направлены против Цезаря и противоречили ранее принимавшимся решениям, то Помпею все же пришлось к закону о магистратурах - правда, уже после того, как он был принят, - добавить специальную оговорку, гласившую, что закон не распространяется на тех, кому народ персонально даровал право баллотироваться заочно. Эта оговорка как-никак свидетельствовала о том, что Помпей все еще не хотел сжигать корабли и боялся решительного, бесповоротного разрыва с Цезарем. В консульских выборах на 51 г. принял участие и Катон. Но та репутация суровости, неподкупности, принципиальности, которой он пользовался и которая когда-то так помогла его прославленному прадеду, теперь, для римлян новой эпохи, для "подонков Ромула", как их называл Цицерон{340}, имела, видимо, диаметрально противоположное значение: Катон провалился. Консулами были избраны Сульпиций Руф и М. Клавдий Марцелл. Последний был известен в Риме как энергичный оратор и решительный враг Цезаря. Однако новые консулы большим влиянием, видимо, не пользовались. Первостепенное положение фактически сохранялось за Помпеем. И хотя он, если верить Плутарху, и сказал однажды про себя, что все почетные должности ему доставались раньше, чем он того ожидал, и что он отказывался от этих должностей раньше, чем ожидали того другие{341}, но на сей раз Помпей вовсе не собирался поступать таким именно образом. Он не распустил, как в былые времена, набранное им войско и, сохранив проконсульскую власть, продолжал управлять Испанией через своих легатов, сам же по-прежнему оставался в Риме. С этого же времени начинается длительная борьба Цезаря с сенатом. Она начинается в 51 г. и растягивается на весь 50 г. Конечно, было бы чрезвычайно соблазнительно изобразить ее, что неоднократно и делалось со времен Моммзена, как новое и характерное обострение борьбы между "народной" и "аристократической" партиями. Однако непредубежденный анализ событий и расстановки сил не дает никаких оснований для подобных выводов. Расстановка же политических сил была такова: за Цезарем стояла широкая, несомненно сочувствующая ему, но неорганизованная масса римского городского населения, его многочисленная, [194] но, пожалуй, еще менее организованная, неоднородная по составу клиентела (главным образом общины Цизальпинской Галлии) и, наконец, отдельные более или менее влиятельные политические деятели Рима, в том числе и из сенатских кругов, которые по тем или иным причинам становились цезарианцами, а чаще всего были Цезарем попросту подкуплены. На противоположной стороне - наиболее активная группа (factio) Катона, затем сенатское "болото", в дальнейшем Помпей с его клиентами, "друзьями" и родственниками. Factio Катона была типичной сенатской олигархической группировкой, основанной как на "обязательственных", так и на политических связях, сенатское же "болото", как везде и всегда, состояло из беззаветных рыцарей компромисса, тех, кто только под открытым и достаточно решительным нажимом мог принять чью-либо сторону. Вопрос, вокруг которого развернулась борьба, касался полномочий Цезаря. По существу речь шла даже не об одном, но о двух вопросах: о сроках его лроконсулата и возможности выдвинуть заочно свою кандидатуру на новых консульских выборах. Решение этих вопросов, которое было Цезарю обещано на встрече триумвиров в Луке и казалось в то время столь бесспорным и столь легкодостижимым, теперь, в новой ситуации, чрезвычайно осложнилось. Во-первых, вопрос о сроке полномочий. Проконсульские полномочия Цезаря истекали 1 марта 49 г. Если даже в соответствии с той договоренностью, которая была достигнута в Луке, его избрали бы консулом, он все равно мог вступить в должность только с 1 января 48 г. Таким образом получалось, что в течение десяти месяцев 49 г. он оказывался на положении частного лица и мог быть привлечен к суду в случае обвинения. А насчет подобной возможности сомневаться не приходилось; так, например, Катон не раз открыто заявлял о своем намерении привлечь Цезаря к суду, и в Риме даже ходили разговоры о том, что стоит лишь Цезарю вернуться частным человеком, как ему, подобно Милону, придется защищать себя в суде под вооруженной охраной{342} (хотя Милону, как известно, это не помогло!). Положение осложнялось еще тем обстоятельством, что по старым правилам, существовавшим до законов Помпея, Цезарю мог быть назначен [195] преемником только кто-то из должностных лиц 49 г., и, следовательно, сменить его можно было тоже только после 1 января 48 г. Это давало Цезарю право фактически оставаться должностным лицом, выполнять свои проконсульские обязанности и, главное, не сдавать командования войсками. Однако все это лишь в том случае, если к нему не будет применен новый закон Помпея, согласно которому преемника следовало назначать из тех лиц, кто отбыл свою должность пять лет назад. Подыскать же такую кандидатуру не составляло, конечно, особого труда, а значит, и не составляло труда при соответствующем желании добиться отозвания Цезаря сразу по истечении срока его полномочий, т. е. с 1 марта 49 г. Не менее сложным и "деликатным" был и второй вопрос: о возможности баллотироваться на консульских выборах 49 г. заочно, т. е. опять-таки не распуская войск, не сдавая командования. Закон Помпея о магистратурах исключал подобную возможность, а та специальная оговорка, которую Помпей внес в текст закона, после его утверждения не имела достаточной юридической силы, во всяком случае всегда могла быть оспорена противниками Цезаря. Таким образом, оба вопроса, вокруг которых развернулась борьба с сенатской олигархией, имели для Цезаря первостепенное, даже жизненно важное значение. Фактически речь теперь шла не о честолюбивых претензиях, вернее, не только о них, но и о соображениях личной безопасности. Недаром Цезарь, оценивая ситуацию в целом, говорил, что, став фактически первым человеком в государстве, он никоим образом не может и не должен довольствоваться вторым местом, ибо не так легко столкнуть его с первого места на второе, как потом со второго на последнее{343}. Поэтому Цезарь, не закончив еще полностью военных операций в Галлии, активизирует свою деятельность, направленную на укрепление позиций в самом Риме. Еще более широко, чем до сих пор, он ссужает сенаторов, да и не только сенаторов, деньгами, оплачивает их долги, осыпает щедрыми подарками, причем не забывает даже рабов или отпущенников, если они только в милости у своих хозяев. Промотавшимся юнцам, которые оказались в особенно тяжелом положении, он якобы прямо говорит, что им может помочь [196] лишь гражданская война. Населению Рима в целом он постоянно напоминает о себе роскошными постройками, организацией игр и пиршеств (например, в честь своей дочери). Цезарь стремится укрепить свое положение не только в самом Риме. Так, он увеличивает вдвое жалованье легионам, завязывает, отношения с некоторыми еще самостоятельными правителями, с провинциальными городами и с муниципиями, претендуя на роль патрона. Объезд колоний и муниципий Цизальпинской Галлии после окончания военных действий и восторженный прием, оказанный ему здесь, по словам Гиртия{344}, свидетельствовал о его успехах во всех этих предприятиях. Цезарь, несомненно, был особо заинтересован в тесных контактах с жителями Цизальпинской Галлии и их поддержке. Поэтому он даровал поселенцам Нового Кома римское гражданство. Ходили даже слухи о его намерениях распространить гражданские права на все население транспаданских областей. Но акцию подобного рода было не так легко осуществить. Именно этот вопрос, т. е. вопрос о якобы незаконном даровании прав римского гражданства колонистам Нового Кома, и был избран консулом Марком Клавдием Марцеллом для нанесения первого удара. Вполне вероятно, что выступление Марцелла служило вместе с тем как бы косвенным ответом на напоминание Цезаря сенату относительно решения десяти трибунов о сохранении его полномочий до первого января 48 г. Во всяком случае Марцелл вскоре после своего вступления в должность объявил о созыве сената по делу большой государственной важности. На этом заседании он предложил лишить гражданских прав поселенцев Нового Кома, Цезарю же досрочно назначить преемника и никоим образом не принимать его кандидатуры для заочной баллотировки. Но даже коллега Марцелла, второй консул Сульпиций Руф, высказался против подобного решения, считая, что оно лишь может содействовать разжиганию гражданской войны. Тем не менее решение было принято, однако не получило обязательной силы, так как было опротестовано трибунами. После этого Марцелл тоже не пожелал, конечно, остаться в долгу. Он демонстративно приказал высечь [197] розгами одного из членов совета Нового Кома, когда тот оказался в Риме, заметив при этом: "Это тебе в знак того, что ты не римский гражданин; отправляйся теперь домой и покажи свои рубцы Цезарю"{345}. Кроме этого Марцелл снова и неоднократно пытался провести решение о досрочном отзыве Цезаря. Его в этом активно поддерживал Катон (это была одна factio!), но Сульпиций Руф по-прежнему противился, и, самое главное, пока все еще уклончивую и неопределенную позицию занимал Помпей. Наконец он заявил, что до первого марта он, не совершая несправедливости, не может высказываться по поводу полномочий Цезаря (из-за соответствующего постановления, принятого в его второе консульство), но в дальнейшем не поколеблется. На замечание, что и в этом случае возможна трибунская интерцессия, Помпей отвечал, что это будет равносильно отказу самого Цезаря подчиняться решениям сената. Но когда последовало новое замечание: "А если Цезарь захочет быть и консулом и не распускать войско?" - Помпей, нимало не смущаясь тем, что он только что сам находился в подобном положении, отвечал: "А если мой сын вдруг захочет ударить меня палкой?"{346} После такого заявления все становилось на свои места и ситуация вполне прояснялась не только для тех, кто принимал непосредственное участие в разговоре, но, по всей вероятности, и для того, о ком этот разговор шел. Поэтому не случайно Плутарх и Аппиан сохранили для нас следующий рассказ. По версии Плутарха, один из военачальников Цезаря, а по версии Аппиана, даже сам Цезарь, когда ему стало ясно, что сенат отказывается продлить срок его полномочий, хлопнул по рукоятке меча и сказал: "Вот кто продлит"{347}. Выборы должностных лиц на 50 г. сложились для Цезаря на первый взгляд неблагоприятно. И хотя наиболее опасный и непримиримый противник - Катон отказался выдвигать свою кандидатуру{348}, оба вновь избранных консула - Л. Эмилий Павел и Г. Клавдий Марцелл (двоюродный брат консула 51 г.) - были врагами Цезаря. В числе избранных курульных эдилов также оказались противники Цезаря, а среди трибунов - Гай Скрибоний Курион, прославившийся своими нападками на Цезаря еще со времени консулата, [198] т. е. с 59 г. Этот Курион вообще был личностью незаурядной и пользовался в Риме довольно скандальной известностью. Один из историков характеризовал его такими словами: "Самым энергичным и пламенным поджигателем гражданской войны... стал народный трибун Гай Курион - человек знатный, образованный, смелый, промотавший и свое и чужое имущество, беспутный гений, наделенный даром слова на погибель республике, неспособный никакими средствами, никаким стяжанием утолить свои страсти, желания и прихоти"{349}. Такой человек, конечно, не мог остаться незамеченным Цезарем. Его надо было купить - он ведь мог оказаться опаснее Катона. И хотя долги Куриона достигали поистине астрономической цифры (около 2,5 миллиона денариев). Цезарь не остановился перед тем, чтобы с лихвой возместить их. Как всегда в подобных случаях. Цезарь шел на любые траты; так, например, даже не за содействие, но лишь за молчание консула Эмилия Павла он заплатил еще более крупную сумму. Второго консула - Г. Клавдия Марцелла, хотя тот и был женат на Октавии, его внучатой племяннице, Цезарю, однако, подкупить не удалось. Начинается новый этап борьбы. Курион был достаточно умен для того, чтобы открыто переметнуться на сторону Цезаря чуть ли не с первых дней своего вступления в должность. Умело маневрируя, используя противоречия, а также просчеты той или иной стороны, он вскоре добился положения независимого политического деятеля, блюдущего интересы не Помпея или Цезаря, но интересы римского народа, государства в целом. Действуя и дальше таким образом, выступая чуть ли не в роли неподкупного арбитра по отношению к обоим соперникам, он сумел в наиболее ответственные моменты борьбы оказать Цезарю поистине неоценимые услуги. Вопрос о полномочиях Цезаря, т. е. вопрос о провинциях, продолжал оставаться в центре борьбы. Так во всяком случае писал Цицерону, который в это время находился в качестве наместника в Киликии, один из его корреспондентов и бывших учеников - М. Целий Руф. Он сообщал также, что Помпей в согласии с сенатом прилагал все старания добиться отъезда Цезаря из его провинции в середине ноября. Курион сопротивлялся [199] этомy, сенатское "болото", как обычно, колебалось. Помпей называл Куриона подстрекателем раздоров, тот в свою очередь резко выступал против него на народных сходках, доказывая, что решения, принятые во время второго консульства Помпея, и создали ту ситуацию, против которой теперь сам Помпей пытается бороться{350}. В этой словесной войне Помпей терпел явный урон и дошел до того, что стал брать специальные уроки красноречия{351}. Однако вскоре наступила временная разрядка - весной Помпей уехал в Неаполь, где он неожиданно и довольно тяжело заболел. Эта болезнь имела не менее неожиданные, даже роковые последствия, причем отнюдь не физического, но скорее морального порядка. Дело в том, что жителя Неаполя, когда Помпей выздоровел, организовали в честь этого события благодарственное празднование. Их примеру последовали сначала соседние города и общины, затем празднества распространились по всей Италии. Не только селения, но и дороги были забиты народом, принимавшим участие в пирах и жертвоприношениях. Помпея при его возвращении в Рим многие встречали, украсив себя венками, с пылающими факелами в руках, а провожая осыпали цветами. Роковое значение всех этих торжеств и проявлений преданности состояло в том, что они вскружили Помпею голову, или, как пишет Плутарх, "гордыня и великая радость овладели Помпеем, вытеснив из его головы все разумные мысли об истинном положении дел"{352}. На недолгое время сенат был отвлечен от обсуждения животрепещущей проблемы "Помпей - Цезарь" довольно настойчивым обращением Цицерона. Последний, находясь в своей провинции Киликия, к всеобщему удивлению, обнаружил таланты полководца. В районе Исса, что могло напомнить об Александре Македонском, он одержал крупную победу над горными племенами Амана, в результате чего солдаты провозгласили его императором. Вскоре после двухмесячной осады ему покорилась сильная крепость Пинденисс. Так как предшественники Цицерона по управлению провинцией получили в свое время за аналогичные действия решение сената о благодарственном молебствии (supplicatio) и право на триумф, то Цицерон [200] обратился с соответственной просьбой, адресуясь к наиболее влиятельным членам сената - Катону, Аппию Клавдию и к обоим консулам. Решение о молебствии было принято, однако оно прошло далеко не гладко и то лишь после того, как консулы заявили, что молебствие не может состояться в текущем году. Кстати, письмо Целия Руфа, в котором он описывает Цицерону обсуждение этого вопроса в сенате, дает нам весьма характерный, живой очерк царивших там нравов и обычаев. Не говоря уже о том, что Катон, хоть и высказался о Цицероне "с почетом", тем не менее сам не голосовал за молебствие, а консул Марцелл вообще довольно пренебрежительно отозвался по поводу принимаемого решения. Интереснее всего, пожалуй, такая подробность: некоторые сенаторы, голосуя за положительное решение, вместе с тем надеялись, что оно не будет проведено, надеялись на интерцессию. Это дало основание Куриону для "тонкого", как говорит Руф, замечания: он, мол, как народный трибун, с тем большим удовольствием не наложит запрета, поскольку видит, что некоторые, голосующие утвердительно, на самом деле хотят обратного{353}. В апреле 50 г. новый консул Гай Марцелл возобновил в сенате обсуждение вопроса о полномочиях Цезаря. Он тоже настаивал на его досрочном отзыве: Эмилий Павел молчал, а Курион, якобы присоединившись к Марцеллу, предложил, чтобы в этом случае и Помпей отказался от наместничества и командования войсками. Только таким путем, говорил он, может быть достигнуто в государстве более или менее прочное и безопасное положение. Когда же отмечалось, что срок полномочий Помпея еще не истек, то Курион, уточняя свою позицию, давал понять, что он лишь добивается равноправного положения для соперников. Если будет направлен преемник Цезарю, то же самое следует сделать и в отношении Помпея. Они оба относятся друг к другу с недоверием, и, пока оба не станут частными людьми, государство не будет знать покоя. Такая позиция все более превращала Куриона в глазах римского народа в беспристрастного борца за интересы государства, который к тому же не боялся навлечь на себя гнев сильных мира сего. Не случайно в эти дни толпа, сопровождавшая Куриона на улицах Рима, осыпала его цветами{354}. [201] Новый толчок к обсуждению всех этих вопросов дало письмо Помпея, направленное сенату из Неаполя. В довольно ловко составленном письме Помпей заявлял о том, что он готов, правда не называя определенного срока, отказаться от своей провинции и от командования войсками. В частности, он подчеркивал, что никогда не добивался третьего консульства, так же как наместничества и командования: призванный в критический момент для спасения государства, он считал это своим долгом и величайшей честью. Но поскольку он взялся за выполнение тяжелейшей задачи не по своей воле, постольку он готов и сейчас, не дожидаясь истечения установленного срока, передать свои полномочия любому гражданину. Таким образом, его позиция, его лояльность по отношению к сенату выглядели безупречно: он, мол, готов сложить полномочия досрочно, тогда как Цезарь не желает этого делать даже по истечении законного срока{355}. Вернувшись в начале июня в Рим, Помпей продолжал высказываться перед сенаторами в том же духе, подтверждая свою готовность отказаться от власти. Однако многим, и в первую очередь Куриону, было ясно, что это лишь дипломатический ход, рассчитанный на то, чтобы Цезарю немедленно был направлен преемник, а сам Помпей ограничился бы малоопределенными обещаниями. Поэтому Курион заявлял, что одних обещаний недостаточно, и настаивал на альтернативе: либо Помпей и Цезарь немедленно и одновременно распускают свои войска, дабы внести успокоение в жизнь государства, либо они оба сохраняют свои армии, дабы против узурпаторских и насильственных действий одного государство могло защитить себя силами другого. Кроме того, Курион, все еще стремясь сохранить выгодное ему положение справедливого арбитра, требовал от сената, чтобы Цезарь и Помпей, если они не пожелают подчиняться сенатским решениям, были бы объявлены врагами государства{356}. Но сенат все никак не мог принять обязательного (т. с. свободного от протеста трибунов) решения. В июне консул Г. Марцелл поставил на голосование в сенате уже два предложения: одно, касавшееся направления преемника Цезарю, другое - относительно провинции и командования Помпея. Марцелл совершенно [202] сознательно не объединял оба этих предложения в одно и голосование тоже проводил раздельно. Оказалось, что за первое предложение голосовало подавляющее большинство сенаторов, все, кроме явных цезарианцев. Против лишения Помпея полномочий высказалось также большинство, и Марцелл как будто мог торжествовать победу. Но в этот момент выступил Курион, потребовавший, чтобы вопрос был поставлен на голосование в следующей формулировке: не должны ли оба, т. е. Помпей и Цезарь, одновременно сложить с себя власть? Марцелл, видимо убежденный предыдущими двумя голосованиями в благоприятном, с его точки зрения, настроении большинства сената, допустил и это голосование, но результат на сей раз оказался совершенно неожиданным: 370 голосами против 22 сенаторы поддержали предложение Куриона. Это был скандал и явное поражение помпеянцев, поражение и фракции Катона. Повидимому, решающую роль сыграло сенатское "болото", сторонники и адепты "ничьей стороны". Какого-либо решения снова не было принято: Курион выступил с интерцессией по поводу итогов двух первых голосований, ставленник же помпеянцев трибун Г. Фурний наложил запрет на последнее решение. Тем не менее консул Марцелл был в ярости и, закрывая заседание сената, заявил: "Побеждайте, чтобы иметь Цезаря тираном!"{357} Примерно в то же время в Рим поступили сведения об угрозе новой войны с парфянами. Они исходили главным образом от Марка Бибула, злосчастного коллеги Цезаря по консулату, который ныне был наместником в Сирии. Он ничем особенным здесь не прославился, но тем не менее сенат декретировал ему supplicatio, а Катон даже настоял на том, чтобы это было двадцатидневное, как в свое время у Цезаря, празднество. Ныне же Бибул обращался к сенату с просьбой о подкреплениях, так как опасался вторжения парфян предстоящим летом. Сенат принял решение о посылке в Сирию двух легионов, причем выделить их было предложено Цезарю и Помпею. Как справедливо отмечал сам Цезарь, это решение сената фактически лишало двух легионов его одного, ибо Помпей дал как бы от себя лично тот самый легион, который был им когда-то уступлен Цезарю. Прекрасно [203] понимая, в чем дело. Цезарь тем не менее отослал в Италию именно два легиона, щедро наградив каждого воина. Вскоре ему стало известно, что оба этих легиона вовсе не отправлены в Сирию, но по воле и распоряжению консула Г. Марцелла удерживаются в Италии{358}. Те военачальники, которые привели войска от Цезаря, заискивали перед Помпеем, уверяя того, что он даже не имеет представления о собственном могуществе и славе, ибо может победить Цезаря с помощью его собственного войска - столь велики в этом войске ненависть к Цезарю и любовь и преклонение перед Помпеем. Эти речи падали на благодатную почву, и Помпей все больше и больше проникался верой в свое всемогущество, высмеивал тех, кто страшился войны, а на вопрос, где же войско, которое будет сражаться против Цезаря, если тот двинется на Рим, с веселой улыбкой отвечал: "Стоит мне только топнуть ногой в любом месте Италии, как тотчас же из-под земли появится и пешее и конное войско"{359}. В июле состоялись консульские выборы на 49 г. Результат их снова оказался для Цезаря неблагоприятным. Его кандидат Сульпиций Гальба не прошел, и консулами опять были избраны враждебно настроенные к нему люди - Гай Клавдий Марцелл (родной брат консула 51 г.) и Корнелий Лентул Крус. Последний, правда, был настолько опутан долгами, что даже ходил слух о подкупе его Цезарем. Однако дальнейшие события показали полную недостоверность этих сплетен. Положение оставалось крайне напряженным. Все реальнее становилась угроза гражданской войны. Фракция Катона немало потрудилась, подогревая панические настроения, распространяя все новые и новые слухи, накаляя обстановку. Так, в один прекрасный день Рим был потрясен страшной новостью: Цезарь, перейдя с войском Альпы, движется на Рим, война уже началась. Тогда консул Марцелл немедленно созвал заседание сената и потребовал, чтобы Цезарь был признан врагом отечества, а те два легиона, которые в свое время он прислал из Галлии и которые стояли в Капуе в полной боевой готовности, теперь, под командованием Помпея, были бы брошены против самого Цезаря{360}. [204] Когда Курион выступил против этого предложения консула, говоря, что оно основано на ложных слухах, и пригрозил интерцессией, то Марцелл заявил: если мне мешают провести общее постановление на пользу государству, то я проведу его от своего имени как консул. После этого он вместе со своим коллегой и даже с участием вновь избранных консулов (т. е. избранных на предстоящий 49 г.) отправился за черту города, к Помпею. Здесь он торжественно вручил Помпею меч и приказал выступить на защиту отечества, передав ему командование уже набранными легионами и объявив дальнейший набор{361}. Курион резко осудил на народной сходке противозаконные действия консула, но вместе с тем был бессилен что-либо им противопоставить. Его власть народного трибуна не простиралась за городскую черту. Кроме того, его полномочия в ближайшее время истекали, поэтому он почел за благо покинуть Рим и отправился к Цезарю, который в это время уже находился в Равенне, в наиболее близком к границам Италии городе подвластной ему провинции. Курион, прибыв в Равенну, посоветовал Цезарю не упускать благоприятного момента, пока еще набор войска в Италии фактически не развернулся, и начать первому военные действия. Однако Цезарь еще колебался, не решаясь взвалить на себя всю тяжесть инициативы в междоусобной смуте, или, как выражается Авл Гиртий, "твердо решил выносить все, пока будет оставаться хоть малейшая надежда разрешить спор на почве закона, а не путем войны"{362}. Очевидно, Цезарь в это время, хотя и считал войну весьма вероятной, все же не исключал и возможности соглашения. Во всяком случае он был готов на серьезные уступки: изъявлял согласие сдать командование восемью легионами и управление Трансальпийской Галлией к 1 марта 49 г., оставляя за собой до момента избрания только Цизальпинскую Галлию с Иллириком и всего два легиона. Кстати, на этом этапе переговоров сделал попытку принять в них участие и вернувшийся из своей провинции Цицерон. Он вернулся в радужном настроении, в ожидании триумфа и в конце ноября 50 г. высадился в Брундизии. Цезарь был совсем не прочь привлечь Цицерона на свою сторону, писал ему и пытался повлиять на него [205] через преданных ему людей, но, как нетрудно проследить по переписке Цицерона с его друзьями, тот явно склонялся на сторону Помпея, хотя и считал, видимо, наиболее благоприятным вариантом примирение соперников. Пока Цицерон добирался от Брундизия до Рима, он дважды встречался и беседовал с Помпеем. Во время этих встреч Цицерон всячески стремился склонить своего собеседника к тому, чтобы он принял условия Цезаря. Помпей, хотя и не верил миролюбию Цезаря, ожидал от его нового консулата всего самого худшего и считал войну неизбежной, тем не менее тоже не был полностью свободен от колебаний. Вероятно, он хотел того, чтобы предложения Цезаря оказались отвергнутыми, но не им, а сенатом. Собственно говоря, так и произошло: Катон, Марцелл, Лентул - фактические вожди сената - не желали теперь даже слышать о переговорах, и предложения Цезаря остались без ответа. Более того, когда народный трибун Марк Антоний выступил на сходке и огласил письмо Цезаря, в котором тот предлагал, чтобы оба соперника были освобождены от своих провинций, от командования войсками и затем отчитались перед народом в своей деятельности, то, конечно, и эта акция Цезаря не встретила сочувствия в сенате, а Катон прямо заявил, что Помпей, пойдя на то или иное мирное предложение Цезаря, совершит ошибку и только даст себя обмануть уже не в первый раз{363}. Разворот событий неизбежно, неотвратимо вел к гражданской войне. Очевидно, был прав Цицерон, объяснявший неудачу своих проектов мирного решения конфликта тем, что как на одной, так и на другой стороне было много влиятельных людей - явных сторонников войны{364}. И все же Цезарь сделал еще одну, последнюю попытку примирения. Первого января 49 г., в тот день, когда вновь избранные консулы впервые вступили в свои обязанности и руководили заседанием сената, было оглашено новое письмо Цезаря. Его доставил Курион, проделавший в три дня путь от Равенны до Рима с невероятной по тем временам быстротой. Но недостаточно было доставить письмо в сенат, следовало еще добиться его прочтения. Это оказалось совсем не так просто, [206] потому что консулы воспротивились чтению письма, и только благодаря "величайшей настойчивости народных трибунов"{365} чтение все же состоялось. В письме Цезаря содержался прежде всего торжественный перечень его деяний и заслуг перед государством, затем говорилось о том, что сенат не должен его лишать дарованного ему народом права участвовать в выборах до того, как он сдаст провинцию и командование войсками; вместе с тем в письме снова подтверждалась готовность сложить с себя все полномочия одновременно с Помпеем. Но была в этом письме, видимо, и некая новая нота: Цезарь заявлял, что если Помпей сохранит за собой власть, то и он от нее не откажется и даже сумеет ее использовать. Очевидно, именно этот момент и дал основание Цицерону охарактеризовать письмо Цезаря как "резкое и полное угроз"{366}. Реакция сената на письмо довольно подробно описана самим Цезарем в его "Записках о гражданской войне". Хотя трибунам и удалось добиться, несмотря на сопротивление консулов, чтения письма, однако добиться того, чтобы на основании письма был сделан доклад сенату и, следовательно, обсужден официальный ответ на него, все же не удалось. Консулы выступили с общим докладом о положении государства. Но по существу это была лишь процедурная уловка - все равно обсуждение общего доклада никак не могло пройти мимо вопросов, выдвинутых в письме Цезаря. Консул Лентул заявил, что он готов действовать решительно и без колебаний, если только сенаторы проявят должную твердость и не станут, как не раз наблюдалось раньше, заискивать перед Цезарем. Тесть Помнея Сципион высказывался в таком же духе и добавил, что Помпей тоже не откажет в своей помощи сенату, но надо действовать незамедлительно, иначе будет поздно. Он же предложил принять решение, обязывающее Цезаря сложить полномочия к определенному сроку (видимо, к 1 июля), в противном случае объявить его врагом отечества, замышляющим государственный переворот. Даже некоторые явные враги Цезаря были настроены против столь крайних и поспешных решений. Так, бывший консул Марк Марцелл высказывался в том смысле, что подобные действия следует предпринимать [207] лишь после того, как будет закончен объявленный сенатом набор войск. Сторонник Цезаря Марк Калидий, поддержанный Целием Руфом (корреспондентом Цицерона), предложил, чтобы Помпеи отправился в Испанию, считая, что если оба соперника окажутся вне Рима, то это приведет к общему успокоению. Однако на всех ораторов обрушился с нападками консул Лентул. Он заявил, что предложение Калидия вообще не имеет отношения к обсуждаемому докладу и он его даже не будет ставить на голосование. Марк Марцелл сам отказался от своего предложения. Таким образом, под нажимом консула сенат большинством голосов принял решение, сформулированное Сципионом. Само собой разумеется, что народные трибуны Марк Антоний и Кассий Лонгин наложили на это решение запрет. Помпей, поскольку он обладал проконсульской властью, не мог находиться в самом Риме и потому, естественно, не принимал участия в заседании сената. Но так как он был где-то неподалеку от города, то еще в тот же вечер пригласил к себе всех сенаторов и во время беседы восхвалял тех, кто был за решительные действия, порицал и одновременно подбадривал колеблющихся. Город начал наполняться солдатами; Помпей вызвал своих ветеранов, пообещав им награды и повышения, вызвал также многих из тех двух легионов, что были присланы Цезарем. В этой напряженной обстановке Кальпурний Пизон, цензор и тесть Цезаря, вместе с его бывшим легатом, а ныне претором Луцием Росцием попросили дать им шестидневный срок для последней попытки примирения. Но factio Катона, т. е. сам Катон, Сципион и консул Лентул, а за кулисами, несомненно, и Помпей, уже переступили ту грань, которая еще отделяла их от войны. 7 января на заседании сената было объявлено чрезвычайное положение (senatusconsultum ultimum). Консулы, преторы, трибуны и находящиеся с проконсульскими полномочиями под городом получали неограниченную власть, которую они могли применять и использовать, дабы "государство не потерпело какого-либо ущерба". Это, в частности, давало возможность применить такую власть и против непокорных трибунов. Тогда Марк Антоний, призывая всевозможные кары и беды на головы тех, кто осмелился принять [208] подобное решение и, следовательно, покуситься на неприкосновенность трибунской власти, покинул заседание сената. С ним вместе удалились Кассий и Курион, тем более что один из отрядов Помпея уже якобы окружал здание. Той же ночью они трое переодетые рабами, в наемной повозке тайно бежали к Цезарю, опасаясь за свою безопасность и даже за жизнь{367}. 8 и 9 января происходят заседания сената за чертой города, дабы дать возможность принять в них участие Помпею. Утверждается в качестве официального решения' сената предложение и формулировка Сципиона, что не могло быть сделано на заседании от 1 января 49 г., поскольку тогда был наложен запрет трибунам. Снова подтверждено решение о наборе войск по всей Италии, Помпею предоставляется право получать средства из государственной казны и от муниципиев. Происходит распределение провинций: Сципиону достается Сирия, цезаревы провинции передаются Домицию Агенобарбу и Консидию Нониану: первому - Цизальпинская Галлия, второму - Трансальпийская. Эти решения, как отмечает Цезарь, проводятся крайне спешно, беспорядочно, причем попираются все права - и божеские, и человеческие{368}. Кстати, на одном из этих заседаний выступил Помпей. Еще раз одобрив твердость и мужество сенаторов, он довел до их сведения, что располагает девятью легионами, которые в любой момент готовы к действию. Что касается Цезаря, то, мол, хорошо известно отношение к нему его собственных солдат: они не только не сочувствуют ему и не собираются его защищать, но даже и не последуют за ним{369}. В результате всех этих заседаний, решений и высказываний ситуация становится предельно ясной, во всяком случае для Цезаря. 12 (или 13) января он собирает сходку солдат 13-го легиона, единственного из его легионов, который находился с ним вместе по эту сторону Альп. В своей, как всегда, искусно построенной речи Цезарь прежде всего сетует на то, что его враги совратили Помпея, к которому он всегда был дружески расположен, всячески помогая ему в достижении почестей и высокого положения в государстве. Но еще, пожалуй, огорчительнее тот факт, что путем насилия попраны права трибунской интерцессии, права, [209] оставленные неприкосновенными даже Суллой. Объявлено чрезвычайное положение, т. е. римский народ призван к оружию. Поэтому он просит воинов защитить от врагов доброе имя и честь полководца, под водительством которого они в течение десяти лет одержали столько блестящих побед во славу родины. Речь произвела должное действие: солдаты единодушным криком изъявили готовность защищать своего полководца и народных трибунов от чинимых им обид{370}. Давно замечено, что эту речь и солдатскую сходку, на которой она была произнесена. Цезарь приурочивал к событиям, предшествующим переходу через Рубикон, тогда как более поздняя традиция относит ее, как правило, к тому моменту, когда уже произошла в Аримине встреча Цезаря с бежавшими к нему трибунами{371}. Высказывалось соображение, что Цезарь в данном случае допускает эту неточность совершенно сознательно, дабы создать впечатление, что он совершил переход через Рубикон с полного согласия своего войска{372}. Так это или не так, но бесспорно, что Цезарь, давая довольно подробное изложение своей речи, описывая все события последних решающих дней, ни одним словом не упоминает в "Записках" о знаменитом переходе через Рубикон. Зато все более поздние историки и биографы подробно останавливаются на этом эпизоде, сообщая различные красочные подробности. Так, известно, что Цезарь располагал к моменту своего выступления следующими силами: 5 тысяч пехотинцев (т. е. упомянутый 13-й легион) и 300 всадников. Однако, как и обычно, рассчитывая более на внезапность действий и храбрость воинов, чем на их численность, он, приказав вызвать остальные свои войска из-за Альп, тем не менее не стал ожидать их прибытия. Небольшой отряд наиболее храбрых солдат и центурионов, вооруженных только кинжалами, он тайно направил в Аримин - первый крупный город Италии, лежащий на пути из Галлии, - с тем чтобы без шума и кровопролития захватить его внезапным нападением. Сам же Цезарь провел день на виду у всех, даже присутствовал при упражнениях гладиаторов. К вечеру он принял ванну, а затем ужинал вместе с гостями. Когда стемнело, то он, то ли жалуясь на недомогание, [210] то ли просто попросив его обождать, покинул помещение и гостей. Взяв с собою немногих, самых близких друзей, он в наемной повозке выехал в Аримин, причем сначала намеренно (по другой версии - заблудившись) следовал не той дорогой и только на рассвете догнал высланные вперед когорты у реки Рубикон. Эта небольшая и до той поры ничем не примечательная речка считалась, однако, границей между Цизальпинской Галлией и собственно Италией. Переход этой границы с войсками означал фактически начало гражданской войны. Поэтому все историки единодушно отмечают колебания Цезаря. Так, Плутарх говорит, что Цезарь понимал, началом каких бедствий будет переход и как оценит этот шаг потомство. Светоний уверяет, что Цезарь, обратившись к своим спутникам, сказал: "Еще не поздно вернуться, но стоит перейти этот мостик, и все будет решать оружие". Наконец, Аппиан приписывает Цезарю такие слова: "Если я воздержусь от перехода, друзья мои, это будет началом бедствий для меня, если же перейду - для всех людей"{373}. Тем не менее, произнеся якобы историческую фразу "Жребий брошен". Цезарь все-таки перешел со своим штабом через Рубикон. Плутарх даже сообщает такую деталь: знаменитая фраза была сказана по-гречески{374}. Кстати, если только она вообще была сказана, то это вполне правдоподобно, поскольку фраза не что иное, как цитата из Менандра, которого знал и даже любил Цезарь. Кроме того, Плутарх и Светоний упоминают о всяких чудесных знамениях, сопутствующих переходу и как будто оправдывающих этот роковой шаг{375}. Итак, гражданская война началась. Кто же, однако, ее начал, кто был ее инициатором: Помпей с сенатом или Цезарь? Дать однозначный ответ на такой вопрос, причем ответ не формальный, но по существу, отнюдь не просто. Пожалуй, стоит вспомнить уже приводившиеся слова Цицерона, что войны хотела и та и другая сторона{376}, причем к этому справедливому высказыванию можно сделать следующее дополнение: не только хотела, но и начала войну, как это часто бывает, тоже и та и другая сторона. И хотя до сих пор речь шла то о Помпее, то о Цезаре, то о Катоне, на самом же деле вовсе уже не люди управляли событиями, [211] а, наоборот, бурно нараставшие события управляли и распоряжались людьми. Тем не менее есть, пожалуй, основание говорить о некотором различии позиций Помпея и Цезаря накануне гражданской войны. Обычно считают и из предшествующего изложения следует, что Помпей с 52 г., со своего третьего консульства, уже сознательно шел на определенное охлаждение, быть может, даже на разрыв отношений с Цезарем. Об этом свидетельствовали законы Помпея, принятые во время консульства, хотя сопровождавшие их оговорки как будто исключали стремление к прямой и открытой конфронтации. И действительно, на этой начальной стадии конфликта, стадии, еще не выходящей за пределы, по выражению Плутарха, "речей и законопроектов"{377}, т. е. за пределы обычной политической борьбы, Помпей предпочитал обходные пути и закулисные действия, часто прикрываясь, как щитом, авторитетом сената. Все его акции носили и не очень последовательный и вместе с тем не очень решительный характер. Впервые реальная перспектива вооруженной борьбы четко вырисовалась перед Помпеем, видимо, тогда, когда после его выздоровления от болезни чуть ли не вея Италия изъявила ему свою любовь и преданность, когда офицеры, приведшие легионы от Цезаря из Галлии, дезинформировали его о взаимоотношениях между Цезарем и войском, когда он был уверен, что, только стоит ему "топнуть ногой", и в его распоряжении окажется вполне готовая к боям и победам армия. Тот же Плутарх считает, что все эти обстоятельства вскружили Помпею голову, и он, забыв свою обычную осторожность, действовал неосмотрительно, легкомысленно и излишне самоуверенно{378}. Плутарх, по всей вероятности, прав. Но прав лишь до известной степени. Едва ли можно объяснять позицию Помпея только одной причиной, т. е. "головокружением от успехов". В таком объяснении дает о себе знать неписаное правило: если победителей, как известно, не судят, то побежденных судят всегда и по большей части несправедливо. На все поступки и действия Помпея неизбежно ложится ретроспективный отсвет его конечного поражения. Бесспорно лишь то, что с момента возникновения [212] реальной угрозы гражданской войны Помпей начинает действовать иначе - гораздо решительнее и более открыто. Вместо того чтобы прибегать к авторитету сената, он сам теперь оказывает на него давление: он смыкается с наиболее ярыми врагами Цезаря, проявляет неуступчивость при переговорах и, наконец, довольно прямо высказывается о неизбежности войны. Создается впечатление, что военные действия против Цезаря он на этом позднем этапе конфликта даже предпочитает политической борьбе. Вполне возможно, что это не только впечатление. Помимо "головокружения" и самоуверенности речь должна идти, несомненно, о более глубоких внутренних причинах, толкавших Помпея к войне. Дело в том, что в какой-то определенный момент Помпей, повидимому, совершенно ясно и бесповоротно понял, что в борьбе, которая ведется или будет вестись политическими средствами, его поражение неизбежно и ему никогда не одолеть своего соперника, но если встанет вопрос о борьбе вооруженной, то это в корне изменит ситуацию, здесь он в своей стихии, и потому итог подобного соревнования может оказаться совсем иным. Таким образом, для Помпея шансы на победу, на успех были связаны именно с войной, и, пожалуй, только с войной, тем более что в этом плане он на самом деле несколько переоценивал свои силы и возможности. Однако позиция Помпея в целом не выглядела столь безрассудной, как изображал Плутарх. Наоборот, у некоторых авторов мы встречаем любопытные намеки, которые дают возможность составить иное представление о ходе дел. Например, Аппиан рассказывает, что вовсе не Помпей был дезинформирован теми офицерами, которые привели легионы от Цезаря, но что он сам подкупил этих офицеров для того, чтобы они своими рассказами оказали определенное влияние на широкое общественное мнение{379}. Мы знаем, кстати, что именно этот козырь Помпей использовал в своем выступлении на одном из последних заседаний сената перед началом войны. Что касается Цезаря, то его положение было иным. Судя по всему, он не только не боялся превратностей политической борьбы, но, наоборот, стремился к ней, ибо был уверен, что на этом поприще всегда возьмет верх и над сенатской олигархией и над самим Помпеем. [213] Поэтому он был заинтересован в использовании всех возможностей мирного решения конфликта{380}. Конечно, речь не идет о каком-то его врожденном миролюбии, о том, что он начисто исключал военный вариант или чрезмерно его опасался, но просто Цезаря в данном случае устраивал и мирный путь, т. е. заочный консулат, затем возвращение в Рим, пусть даже при условии отказа от командования и роспуска легионов. Кстати, существовало еще одно и отнюдь не маловажное соображение. Выступать в роли откровенного зачинщика войны Цезарю было гораздо сложнее: Помпею меч вручили сенат и консулы, следовательно, те, кто олицетворял в своем лице государство; Цезарь же как-никак восставал против "законных властей". Этими соображениями и определялась его позиция: не столь уже активное стремление к войне, готовность к переговорам (даже после Рубикона!){381}, довольно далеко идущие уступки, колебания вплоть до самого последнего момента. Только когда все обращения к сенату были отвергнуты или оставлены без ответа, когда было объявлено чрезвычайное положение и начался спешный набор войск по Италии, когда, наконец, народным трибунам пришлось бежать из Рима, - только тогда Цезарь, убедившись в "непробиваемости" своих врагов для акций подобного рода, перешел к иному образу действий - повел свои войска на Рим. Две различные позиции, следовательно, и две линии поведения. Это вполне естественно; парадоксально лишь то, что поведение каждого из соперников на последней стадии конфликта отнюдь не вытекает, но скорее даже противоречит занимаемой ими позиции. Так, Цезарь, хотя он и не стремился к войне, тем не менее, как только он перестал колебаться и начал действовать, действует, как всегда, решительно и быстро. Помпей же, наоборот, желая войны, рассчитывая на нее, на сей раз, как никогда, растерян, выступает вяло, неуверенно, как бы даже и не всерьез. Об этом вполне единодушно свидетельствуют все древние авторы. [214]
 Гражданская война Гражданская война, ее ход и основные этапы освещены в источниках значительно полнее и разностороннее, чем военные действия в Галлии. Конечно, речь идет, как правило, о более поздних авторах и свидетельствах: современны событиям лишь "Записки о гражданской войне" самого Цезаря да корреспонденция Цицерона. Впрочем, от последней мы и не вправе ждать систематического или хотя бы последовательного изложения событий. Что же касается "Записок", то хотя они и представляют подробное изложение хода военных действий за первые два года, но зато отличаются крайним субъективизмом в оценке обстановки. Цезарю теперь в гораздо большей степени, чем во время галльских походов, требовалось убедить своих сограждан, своих современников в том, что почин в междоусобной войне принадлежал не ему, что война была ему навязана, что он всегда был готов к переговорам и уступкам и не исключал возможности мирного варианта даже после того, как военные действия фактически начались. Эта тенденция самореабилитации особенно ощутима в первых главах книги, приводя, как мы уже могли в том убедиться{382}, к отдельным, мягко говоря, неточностям. Как же, однако, развивались события на раннем этапе войны, после перехода через Рубикон? Аримин был захвачен в ту же ночь, на рассвете. Цезарь не встретил здесь никакого сопротивления. В Аримине его ожидали бежавшие к нему народные трибуны. Возможно, что с их участием он провел новую военную сходку. Не менее вероятно и то, что надобность в ней уже стлала. [215] Известие о взятии Аримина достигло Рима 16 января, а буквально на следующий день распространились слухи о занятии войсками Цезаря также Пизавра, Анконы, Арретиума. В городе началась паника. Было спешно созвано заседание сената, Помпея потребовали к ответу. Где его войско? Один из сенаторов упрекал его в обмане, другой злорадно советовал "топнуть ногой". Становилось ясно, что Помпей в данный момент не располагал достаточными военными силами. Возникло даже предложение направить делегацию к Цезарю, кстати говоря поддержанное Цицероном. Однако предложение не прошло, и после ожесточенных дебатов по инициативе Катона было принято решение вручить верховное командование Помпею на том основании, что "виновник этих великих бед должен сам положить им конец"{383}. Но Помпей реагировал на это решение несколько странным образом. Неожиданно для всех он заявил, что пришел к выводу о необходимости покинуть Рим, призвал магистратов и сенаторов последовать его примеру, добавив, что тех, кто не откликнется на этот призыв, он будет считать врагами отечества и приверженцами Цезаря. Кстати, такой неуклюжий политический ход дал возможность Цезарю сразу же провозгласить, что всех тех, кто воздержится и ни к кому не примкнет, он, наоборот, будет считать своими друзьями{384}. Помпей покинул Рим 17 января, консулы и значительная часть сенаторов - на следующий день. Отъезд, вернее, бегство было столь поспешным, что не успели совершить полагающихся по случаю войны жертвоприношений, не успели вывезти государственную казну. Даже из собственного имущества хватали лишь то, что попадалось под руку. Бежали в суматохе, потеряв голову, и те, кому ничто не угрожало, и те, кто всегда поддерживал Цезаря. Город, по выражению Плутарха, "казался подобным судну с отчаявшимися кормчими, носящемуся по волнам и брошенному на произвол слепого случая"{385}. Цезарь тем временем еще оставался в Аримине. Сюда к нему прибыли претор Росций и Луций Юлий Цезарь-младший, помпеянец. Они передали некоторые пожелания Помпея, правда сформулированные довольно невнятно. Цезарь почел своим долгом направить [216] ответ, в котором снова подчеркнул полную готовность распустить войско одновременно с Помпеем, а после этого принять участие в выборах, не нарушая обычного порядка. Он выдвигал также предложение о личной встрече, придавая ей решающее значение. Посредники вернулись к Помпею и консулам 23 января, застав их уже в Капуе (или Теануме). Однако и на сей раз предложения Цезаря не нашли благоприятного приема: после их обсуждения были выдвинуты условия, заведомо для Цезаря неприемлемые. Очевидно, большую роль сыграло то обстоятельство, что за день до появления в Капуе посредников туда прибыл Лабиен, авторитетно сообщивший о слабости и ненадежности цезарева войска, чем и воодушевил Помпея. Тит Атий Лабиен, герой галльской войны, один из самых знаменитых легатов Цезаря, был, насколько нам известно, единственным видным офицером, изменившим своему верховному командующему. Причина этой измены не совсем ясна. Цезарь ему очень доверял, по окончании военных действий оставил его наместником Ближней Галлии и долгое время не хотел придавать значения ходившим слухам о его связях с враждебным лагерем. Высказывалось предположение о якобы ущемленном честолюбии Лабиена, но, пожалуй, более правдоподобна мысль о том, что Лабиен мог быть давнишним сторонником Помпея: ведь оба они родились в Пицене, а Помпей всегда пользовался там большим влиянием{386}. Цезарь между тем не терял времени. Так как условия, выдвинутые Помпеем и консулами, сводившиеся опять-таки к тому, что он. Цезарь, должен вернуться в Галлию и распустить войска раньше, чем сделает то же самое Помпей, его абсолютно не устраивали, то он направил Куриона с тремя когортами в Игувий, а сам с остальными когортами 13-го легиона двинулся к Ауксиму. Ни в том, ни в другом городе войска Цезаря не встретили сопротивления, а претор Терм, командовавший гарнизоном Игувия, и Аттий Вар, занимавший тремя когортами Ауксим, вынуждены были бежать. Вар пытался вывести из города часть гарнизона, но был настигнут отрядом Цезаря. Дело, однако, до серьезного сражения не дошло: солдаты Вара разбежались, бросив своего командира на произвол судьбы{387}. [217] Выступив из Ауксима... Цезарь быстро прошел через всю Пиценскую область. Здесь он тоже почти не встретил сопротивления, несмотря на то что помпеянцев среди местной знати было немало. Даже из города Цингула, основанного Лабиеном и отстроенного на его средства, к Цезарю прибыла делегация, изъявившая готовность выполнить все его пожелания. Тем временем подоспел 12-й легион, вызванный из Трансальпийской Галлии, и Цезарь, располагая теперь двумя легионами, легко овладел Аскулом Пиценским - главным городом области. Для Помпея и его сторонников наступил, казалось, тот решающий час, правильно используя который можно было еще сделать вовсе не безнадежную попытку отстоять Италию. Дело в том, что военные силы помпеянцев сосредоточились к этому времени в двух местах: в Кампании и Апулии, т. е. на юге, под командованием самого Помпея, и в средней Италии, в Корфинии, где их собрал старый противник Цезаря, только что назначенный его преемником по управлению Галлией, - Домиций Агенобарб. Все зависело теперь от объединения этих сил, что прекрасно понимал Помпеи и на чем он решительно настаивал{388}. Однако такого объединения не произошло, и причина этого рокового просчета не совсем ясна. Домиций Агенобарб действительно намеревался выступить на соединение с Помпеем, но затем почему-то передумал, остался в Корфинии, стал готовиться к обороне и даже обратился к Помпею, требуя от него помощи и подкреплений. Возможно, что Цезарь появился со своим войском гораздо быстрее, чем ожидал его противник, и таким образом стремление Домиция к активным действиям было сразу же парализовано. Во всяком случае Цезарь беспрепятственно расположился лагерем под Корфинием и приступил к правильной осаде города. Казалось, осада грозила затянуться. Но помог неожиданный и вместе с тем весьма характерный случай. Цезарь получил известие, что жители Сульмона, города, расположенного в семи милях от Корфиния, сочувствуют ему. Тогда в Сульмон был направлен Марк Антоний с пятью когортами, и жители города, открыв ворота, вышли с приветствиями навстречу цезаревым войскам. Вскоре после этого (около 19 февраля) [218] пал и Корфиний, где под командованием Домиция находилось 30 когорт, причем солдаты и жители города сами захватили Домиция при попытке к бегству к выдали его Цезарю. Таким образом, осада Корфиния продолжалась всего семь дней{389}. Важно отметить, что после взятия Корфиния, пожалуй, впервые в ходе гражданской войны чрезвычайно наглядно, демонстративно и в довольно широком масштабе Цезарем была осуществлена его "политика милосердия", его лозунг dementia. Он распорядился вызвать к себе всю верхушку города - сенаторов, всадников, военных трибунов, всего 50 человек, в том числе Домиция Агенобарба, консула Лентула Спинтера, квестора Квинтилия Вара и др., и, попеняв на проявленную ими неблагодарность, отпустил всех невредимыми. И хотя почти все помилованные оказались затем в лагере Помпея и продолжали борьбу, тем не менее слух о таких действиях Цезаря распространился по всей Италии. Помпей, узнав о падении Корфиния, направился в Канусий, а оттуда в Брундизий, где должны были собраться войска нового набора. Он, очевидно, уже принял решение о переправе на Балканский полуостров и спешил выполнить необходимые приготовления. Во всяком случае, когда Цезарь, выступив из Корфиния 21 февраля, попытался установить связь с консулом Лентулом и отвлечь его от Помпея, оказалось, что оба консула и часть войска уже переправлены Помпеем в Диррахий. Справедливость требует отметить, что Цезарь сделал еще две попытки добиться личной встречи и переговоров с Помпеем, но тот, ничего не ответив в первом случае, после вторичного демарша Цезаря заявил, что поскольку консулы отсутствуют, то нет возможности вести переговоры. Цезарь подошел к Брундизию 9 марта со своим войском, к этому времени выросшим уже до шести легионов. Он начал осадные работы, кроме того, хотел затруднить Помпею пользование гаванью; однако это ему не удалось, и Помпей с оставшейся частью войска 17 марта погрузился на вернувшиеся из Диррахия суда и тоже переправился на Балканский полуостров. Почти весь наличный флот оказался в его распоряжении. Так как по этой причине Цезарь не смог тотчас же преследовать своего противника, то ему пришлось [219] ограничиться укреплением приморских городов, где он и разместил новые гарнизоны. Итак, Цезарь за шестьдесят дней стал господином всей Италии, причем, как с удовольствием отмечает Плутарх, "без всякого кровопролития"{390}. Поведение Помпея, наоборот, вызвало крайнее недовольство современников. И хотя тот же Плутарх говорит, что отплытие Помпея некоторые считали весьма удачно выполненной военной хитростью, вместе с тем он подчеркивает, что сам Цезарь выражал удивление, почему Помпей, владея хорошо укрепленным городом, ожидая подхода войск из Испании и, наконец, господствуя на море, тем не менее оставил Италию{391}. Особенно горькое разочарование переживали сторонники Помпея. Корреспонденция Цицерона дает яркое представление о подобных чувствах и настроениях. Цицерон вернулся из своей провинции 4 января 49 г., т. е. накануне перехода Цезаря через Рубикон, и с первых же дней вспыхнувшей войны его тревожило и смущало поведение Помпея. Сначала он еще довольно осторожно высказывался по поводу того, что Помпей "слишком поздно начал бояться Цезаря", затем он явно неодобрительно и даже насмешливо сравнивал его с Фемистоклом, а в конце января прямо говорил о неспособности Помпея как военачальника{392}. Чем дальше, тем резче и решительнее становятся критические отзывы Цицерона, растет его разочарование. "Наш Помпей ничего не сделал разумно, ничего храбро, наконец, ничего, что не противоречило бы моим советам и моему авторитету", - пишет он во второй половине февраля, а еще через несколько дней: "У меня есть от кого бежать, но мне не за кем следовать", причем в этом же письме говорится о намерении Помпея покинуть Италию как о предательстве "нашего дела"{393}. И наконец, в письме к Аттику от 24 февраля дана как бы итоговая оценка всех действий Помпея: "Он вскормил Цезаря, он же вдруг качал его бояться, ни одного условия мира не одобрил, для войны ничего не подготовил, Рим оставил, Пиценскую область потерял по своей вине, в Апулию забился, наконец, стал собираться в Грецию, не обратившись к нам, оставив нас непричастными к столь важному и столь необычному решению"{394}. [220] Вместе с тем Цицерон до самого последнего момента все же рассчитывал на какую-то возможность переговоров и даже примирения соперников. И только когда Помпей окончательно предал "наше дело" и отправился в Диррахий, он понял полную бесперспективность своего посредничества. Но теперь ему надо было решать вопрос о себе, о своей позиции, о том, к кому он примкнет, тем более что Цезарь в данный момент считал совсем не лишним заручиться его содействием. После Брундизия Цезарь направился в Рим. Здесь его ожидали с трепетом. Это относится в первую очередь к сенату, вернее, к тем представителям сенатского "болота", которые и не хотели уезжать, и боялись оставаться. По дороге в Рим Цезарь сначала в письме, а затем при личной встрече убеждал Цицерона вернуться и принять участие в заседании сената, назначенном на 1 апреля. Цицерон отклонил это предложение, чем, конечно, вызвал недовольство своего могущественного собеседника{395}. Намеченное заседание все же состоялось, и Цезарь выступил на нем с речью. В этой речи он пытался доказать сенаторам, что все предпринятые им действия были вызваны несправедливостью и обидами со стороны его врагов. Он предложил сенату сотрудничать с ним в деле управления государством, дав понять, однако, что в случае отказа или нежелания обойдется и без такого сотрудничества. В заключение Цезарь снова говорил о том, что следует направить посольство к Помпею и вступить с ним в переговоры. Предложение о посольстве было принято, но осталось невыполненным: не нашлось желающих отправиться к Помпею в качестве послов, сенаторы помнили его угрожающее заявление по адресу тех, кто не покинет Рима, а кроме того, и не доверяли искренности намерений Цезаря{396}. В это же время произошел знаменитый инцидент с государственной казной. Цезарю были нужны деньги для дальнейшего ведения войны, и потому он, естественно, решил не отказываться от того, что столь неожиданно оказалось предоставленным в его распоряжение самими же его врагами. Но здесь он натолкнулся на сопротивление народного трибуна Цецилия Метелла. Тем не менее Цезарь приказал взломать двери казнохранилища, а Метеллу даже пригрозил [221] смертью, добавив, что ему гораздо труднее это сказать, чем сделать. Но то был единственный случай, когда Цезарь прибегнул к насилию. Верный своей политике милосердия, он твердо держался избранного им пути. Не только ничего не напоминало об угрозе проскрипций, наоборот, за это время (или вскоре после отъезда Цезаря) Марк Антоний провел через комиции закон о восстановлении в правах детей тех, кто при Сулле попал в списки проскрибированных. Что касается населения Рима в широком смысле слова, то, видимо, после появления Цезаря были организованы хлебные раздачи и каждому жителю города выдан (или по крайней мере твердо обещан) денежный подарок{397}. Пробыв на сей раз в Риме всего шесть-семь дней, Цезарь сам не проводил каких-либо законодательных мероприятий, тем более что он, как проконсул, даже не имел на это права. Скорее всего он был занят гораздо более неотложной задачей - укреплением тылов. Он разослал по важнейшим и ближайшим провинциям - Сицилии, Сардинии, Галлии - своих уполномоченных, которые должны были сменить наместников, направленных туда сенатом, например Катона в Сицилии или Домиция в Галлии. Собираясь оставить Рим, Цезарь поручил руководство городскими делами претору М. Эмилию Лепиду, а управление Италией и командование находившимися здесь войсками трибуну Марку Антонию как своему легату. Все это было лишь подготовкой к решающему шагу по обеспечению тыла - к походу в провинцию самого Помпея, т. е. в Испанию. Выступив из Рима в первых числах апреля, Цезарь еще по дороге узнал о том, что Домиций Агенобарб, взятый им в плен в Корфинии, а затем милостиво отпущенный, направлен Помпеем для занятия города Массилии. И действительно. Цезарь со своим войском и Домиций в сопровождении большой свиты из клиентов и рабов подошли к Массилии почти одновременно. Сначала члены местного сената, так называемые пятнадцать первых, заявили Цезарю о своем намерении сохранять нейтралитет, но затем очень быстро выяснилось, что они не только весьма охотно приняли Домиция, но и назначили его комендантом города. Возмущенный таким вероломством, Цезарь решил [222] обложить город с суши и моря, построив даже для этой цели специальную флотилию. Сам он двинулся дальше, а руководство всеми осадными операциями передал Дециму Юнию Бруту и Гаю Требонию. В "Записках о гражданской войне" детально излагается ход испанской кампании, причем с явным упором на чисто военную сторону дела, с описанием отдельных сражений и даже незначительных стычек. Но так как испанская кампания, если брать гражданскую войну в целом, имеет отнюдь не первостепенное значение, то едва ли есть смысл останавливаться на ней слишком подробно. Цезарю пришлось в основном вести борьбу против двух легатов Помпея - Луция Афрания и Марка Петрея. Военные действия сосредоточились в районе города Илерда. Вначале они развивались не очень успешно для Цезаря. Был даже такой момент, когда бурным течением реки Сикарис оказались разбиты и снесены мосты, а Цезарь со значительной частью своих войск очутился чуть ли не в положении осажденного, отрезанного от продовольствия, от подкреплений. Афраний и Петрей уже направляли победные реляции в Рим. Как пишет об этом сам Цезарь, здесь многие считали, что война почти окончена, и спешили в дом Афрания с поздравлениями{398}. Кое-кто из числа сенаторов, пока остававшихся в Риме, решил, что наконец-то пробил час принять окончательное решение и перебежать к Помпею. В числе их был и Цицерон. Несмотря на мольбы и заклинания Целия Руфа, письма самого Цезаря, наконец, наперекор прямому запрету Марка Антония 7 июня он тоже переправился в Грецию{399}. Тем временем положение Цезаря изменилось к лучшему. Ему удалось примерно в 30 километрах от своего лагеря тайно от противника навести через реку мост и таким образом обеспечить снабжение армии продовольствием. В это же время пришло известие из-под Массилии: флот Децима Брута нанес чувствительное поражение эскадре массилийцев, пытавшихся прорвать блокаду. Но решающее значение имел тот факт, что сначала пять крупных испанских общин, расположенных к северу от Ибера (Эбро), перешли на сторону Цезаря, а затем к ним примкнуло еще несколько более отдаленных общин. Вероятно, на такое [223] решение оказали влияние не только текущие события, но и та добрая слава, которая сопровождала имя Цезаря еще с тех пор, когда он, как пропретор Дальней Испании, освободил население от контрибуции, наложенной в свое время Метеллом Пием{400}. Во всяком случае положение изменилось настолько, что Афраний и Петрей решили отступить в область кельтиберов, где, кстати сказать, позиции помпеянцев были значительно сильнее. Однако Цезарь, умело маневрируя, сумел отрезать противнику путь к Иберу и вынудил в конечном счете вражеское войско вернуться в район Илерды. Здесь ему удалось окружить врагов в безводной местности, и, не дав ни одного крупного сражения, избегая лишнего кровопролития, Цезарь вынудил Афрання и Петрея капитулировать. Собственно говоря, вопрос о капитуляции был в значительной мере решен самими солдатами. Еще до того, как войско помпеянцев оказалось в безнадежном положении, происходили неоднократные сцены братания, причем в лагерь Цезаря являлись не только солдаты, но и офицеры и даже вожди некоторых испанских общин, которых Афраний держал в своем войске в качестве заложников. Петрей пытался самыми решительными средствами и торжественным возобновлением воинской присяги восстановить дисциплину, но ему это удалось лишь на самый короткий срок, 2 августа состоялись переговоры с Цезарем, и окруженное войско должно было пойти на все его условия. Эти условия оказались, в особенности для солдат, вполне приемлемыми. Цезарь потребовал лишь роспуска армии и оставления провинции. Было договорено, что солдаты, живущие в самой Испании, распускаются немедленно, остальные же - у реки Вара, протекавшей по границе между Испанией и Галлией. Чтобы довести войну в Испании до конца, следовало еще решить вопрос о Дальней Испании - провинции, которой управлял в данное время Марк Теренций Варрон, знаменитый ученый-энциклопедист. Его позиция была сначала не очень определенной, или, как иронически замечает Цезарь, он "колебался по мере колебания счастья"{401}, и, когда дела оборачивались как будто не в пользу Цезаря, он даже начинал готовиться к борьбе против него. [224] Однако пока шла эта подготовка, ситуация, как известно, изменилась. Варрон направился было с двумя легионами в Гадес, где он хотел сосредоточить войска, суда и провиант. Но прежде чем он туда дошел, вся провинция, все общины и города, в том числе Гадес, перешли на сторону Цезаря. Один из его легионов дезертировал. Тогда Варрону не осталось ничего другого, как передать оставшийся легион офицеру, намеченному Цезарем, а самому с изъявлением покорности явиться в Кордубу, куда специальным эдиктом Цезаря были вызваны все представители местных властей. В Кордубе, на народном собрании, в торжественной обстановке, Цезарь выступил с речью и благодарил всех тех, кто оказал ему содействие и помощь. Ряду общин он определил награды от имени государства или от себя лично. Из Кордубы он отправился в Гадес, а из Гадеса в Тарракон, где его уже ожидали посольства от Ближней Испании. Здесь он провел такое же торжественное собрание и снова наградил ряд общин и городов. Однако считать кампанию полностью завершенной было преждевременно: кроме дел в Испании оставалась еще Массилия{402}. Хорошо укрепленный город стойко сопротивлялся в течение полугода. И хотя массилийцы потерпели неудачу еще в одном морском сражении и несли большие потери при неоднократных вылазках, они капитулировали лишь тогда, когда их положение стало абсолютно безнадежным. Домицию Агенобарбу и на сей раз удалось спастись: он бежал на быстроходном корабле. Цезарь принял капитуляцию Массилии. Условия, им продиктованные, нельзя считать чрезмерно суровыми: массилийцы должны были выдать все вооружение, флот, городскую казну, получали в качестве гарнизона римский легион, но зато сохраняли в целости свой город и свое независимое, хотя бы формально, положение. Цезарь пошел на это "во внимание к славному имени города и его древнему происхождению"{403}. Еще под стенами Массилии Цезарь узнал о том, что Эмилий Лепид по уполномочию народного собрания провозгласил его диктатором. Это было очень важное известие, так как диктатор помимо всего прочего имел право созывать комиции для проведения [225] консульских выборов, к чему Цезарь в данное время питал особый интерес. Конечно, назначение диктатора всего лишь городским претором нельзя было считать вполне обычным явлением, но все же прецеденты существовали{404}. Не все известия, поступавшие к Цезарю в эти дни, были столь же приятны. Так, стало известно, что, после того как Катон покинул Сицилию, а Курион беспрепятственно высадился на острове с четырьмя легионами, он, видимо опьяненный легкими успехами и недооценивая силы противника, отправился в Африку, причем взял с собой лишь два легиона и 500 всадников. Здесь ему пришлось столкнуться с П. Атием Варом, который бежал в Африку после Ауксима и по поручению Помпея готовился к военным действиям против Цезаря. Сначала дела Куриона пошли блестяще, он одержал победу над войском Вара, был даже провозглашен императором, но затем в сражении у реки Баград с подоспевшим на помощь Вару нумидийским царем Юбой потерпел решительное поражение и сам погиб в бою. Кроме того, в морской битве у берегов Иллирии Долабелла потерял весь свой флот (40 кораблей), а поспешивший ему на помощь Гай Антоний, брат трибуна, был заперт и окружен помпеянскими вождями Октавием и Скрибонием на иллирийском острове Курикте, в результате чего ему со всем его войском (15 когорт) пришлось сдаться на милость победителей. Эти неудачи, как в Африке, так и в Иллирии, осложняли положение и даже ставили под вопрос успехи испанской кампании, так как теперь нельзя было считать, что Испания надежно защищена от возможного вторжения из Африки, равно как Цизальпинская Галлия - от вторжения из Македонии. И наконец, при возвращении войск Цезаря в Италию произошел небывалый до сих пор случай - восстание в Плацентии 9-го легиона. Солдаты требовали обещанного вознаграждения, считая, что поход намеренно затягивается, дабы избежать его выплаты. Цезарь срочно прибыл из Массилии в Плацентию, разъяснил положение и заявил бунтовавшим солдатам, что он проведет децимацию легиона (т. е. казнь в строю каждого десятого по фронту) на основании старых "отеческих законов". [226] Это произвело такое впечатление, что, по словам Аппиана, "поднялся вопль всего легиона, и командиры его, упав на колени, умоляли Цезаря о пощаде". Цезарь долго не соглашался отменить свое решение, наконец распорядился подвергнуть децимации только 120 человек, которые были названы ему как главные зачинщики. Итак, следовало казнить 12 человек. Но оказалось, что один из них оговорен своим центурионом ложно. Тогда по приказу Цезаря вместе с остальными был казнен не этот ложно обвиненный солдат, а оговоривший его центурион{405}. Все эти события заставляли Цезаря спешить в Италию, спешить с проведением ряда как военных, так и политических мер для укрепления собственного положения и для того, чтобы подготовиться к решающей схватке. Прибыв в Рим в конце ноября 49 г.. Цезарь вступил в права диктатора. В данном случае он не стремился к сохранению этой экстраординарной магистратуры, но был лишь заинтересован в тех возможностях, которые предоставляла власть диктатора для подготовки и проведения консульских выборов. Из мятежного проконсула, каким он все же оставался в глазах многих римлян, ему необходимо было превратиться в законно избранного высшего магистрата. Поэтому Цезарь воспользовался диктаторской властью на очень недолгий срок, всего лишь на те одиннадцать дней, что он провел в Риме. Но зато эти одиннадцать дней прошли не напрасно. На состоявшихся комициях консулами были избраны сам Цезарь и Публий Сервилий Исаврпк, сын того Сервилня, под началом которого когда-то в годы своей молодости служил Цезарь. Были избраны и другие должностные лица (в основном сторонники Цезаря!), заполнены образовавшиеся за последнее время вакансии в жреческих коллегиях. Цезарь также не преминул провести праздник в честь Юпитера Латиария, традиционный праздник, который в начале текущего года не состоялся вследствие бегства консулов. За те же одиннадцать дней был проведен ряд законодательных мероприятий. Народное собрание приняло решение о даровании гражданских прав транспаданцам, что фактически приводило (впервые!) к распространению права римского гражданства на целую [227] провинцию (тем более, что Цнзальпинская Галлия пока еще оставалась на положении провинции). Гражданские права были дарованы и жителям Гадеса, что тоже можно считать первым примером распространения прав муниципия на провинциальный город. Кроме того, внеся в народное собрание соответствующие предложения через преторов и народных трибунов, Цезарь добился возвращения из изгнания осужденных в консульство Помпея. Но пожалуй, наибольшее значение имел закон, рассчитанный на восстановление кредитных отношений и хозяйственной деятельности, нарушенной первыми же месяцами гражданской войны. Как отмечает сам Цезарь, "во всей Италии упал кредит и прекратилась уплата долгов"{406}. Кредиторы со страхом, а должники с надеждой обращали свои взоры к Цезарю, ожидая, что он, как в свое время Катилина, провозгласит отмену долгов (знаменитый лозунг tabulae novae). Однако Цезарь на сей раз обманул ожидания и тех, и других. Он избрал по существу путь явного компромисса. В соответствии с проведенным им законом назначались третейские судьи (арбитры), которые должны были производить оценку земельных владений и движимого имущества по ценам довоенного времени и сообразно с этой оценкой удовлетворять кредиторов. Кроме того, для оживления денежного обращения восстанавливался в силе старинный закон, запрещавший кому бы то ни было держать наличными деньгами более 15 тысяч денариев (60 тысяч сестерциев){407}. Перед тем как покинуть Рим, Цезарь провел очередную хлебную раздачу. Кстати, для характеристики настроений, царивших в городе как среди высших, так и среди более широких слоев населения, можно, пожалуй, упомянуть о некоторых фактах. Тесть Цезаря, Луций Кальпурний Пизон, предложил в сенате возобновить переговоры с Помпеем, что, однако, встретило возражения со стороны консула Сервилия. Да и Цезарь, видимо, предпочитал если уж возобновлять переговоры, то только от себя лично, но отнюдь не от имени сената. Тем не менее при его отъезде в собравшейся толпе народа довольно настойчиво высказывались пожелания относительно прекращения войны и примирения с Помпеем. [228] Соотношение сил противников перед балканской кампанией было следующим. Помпей имел в своем распоряжении почти целый год для подготовки. Он сумел его использовать и собрал большие силы. У западных берегов Греции был сосредоточен огромный флот; 500 боевых кораблей и большое число легких и сторожевых судов. Верховное командование флотом находилось в руках злейшего врага Цезаря, его старого соперника по эдилитету и консульству. Марка Кальпурния Бибула. В Македонии стояло пешее войско, девять легионов; союзные государства и города Востока выслали многочисленные вспомогательные отряды. С двумя легионами спешил на помощь из своей провинции Сирии Квинт Метелл Сципион. Конница Помпея насчитывала 7 тысяч всадников, причем к ним относился, по словам Плутарха, весь цвет римской и италийской молодежи. Помпей лично руководил военными упражнениями своей армии - умение и ловкость пятидесятивосьмилетнего полководца, как уверяет тот же Плутарх, вызывали всеобщее восхищение{408}. Располагая такими огромными силами, Помпей собирался перезимовать со своим войском на иллирийском побережье, где он под защитой флота чувствовал себя спокойно и откуда раннею весной 48 г. легко мог вторгнуться на территорию Италии. Что касается Цезаря, то его возможности были, по-видимому, не столь блестящими. В его распоряжении находилось примерно двенадцать легионов, но боеспособность частей была далеко не одинакова. Многие участники галльских походов ожидали давно желанного увольнения, да и долгий путь из Испании изнурил солдат; вдобавок в Апулии и в окрестностях Брундизия стояла в этом году сырая и холодная погода. Но самая крупная неприятность заключалась в том, что, когда Цезарь прибыл в Брундизий, он убедился в невозможности переправить все свои наличные силы на Балканский полуостров. Для этого не хватало судов. Но не в его манере было откладывать уже решенное дело: он и на сей раз предпочел внезапность действий долгой и тщательной подготовке. Посадив на имеющиеся суда примерно 20 тысяч человек, он, незамеченный вражеским флотом, 5 января 48 г. благополучно переправился к берегам Эпира. [229] Желая полностью использовать все выгоды, вытекающие из быстроты и внезапности появления на Балканском полуострове, Цезарь решил предпринять еще одну, теперь уже последнюю, попытку мирных переговоров. Данный момент он находил наиболее подходящим, а общую ситуацию - наиболее благоприятной. Помимо того, он все же помнил напутствие римской толпы и демонстрация миролюбивых устремлений могла быть ему только на пользу. Нашелся и подходящий человек для такого щекотливого поручения. В качестве посла, который должен был сообщить его предложения Помпею, Цезарь избрал Л. Вибуллия Руфа, дважды попадавшего к нему в плен: в первый раз под Корфинием, а затем в Испании. Суть предложений сводилась к следующему: оба полководца должны наконец сложить оружие и на искушать судьбу. Они оба понесли серьезные потери. Так, если иметь в виду Помпея, то он лишился Италии, Сицилии, Сардинии, обеих Испаний и 13 когорт воинов. Цезарь же потерял африканскую армию Куриона и войска Антония, капитулировавшие под Куриктой. Таким образом, их положение, их силы в данный момент были примерно равны, и эти-то обстоятельства делают вполне возможными и даже желательными переговоры, ибо тот, кому судьба пошлет в дальнейшем перевес, конечно, не захочет и слышать о мире. Поэтому оба полководца должны сейчас дать на военной сходке клятву о роспуске своих войск в трехдневный срок, предоставив подготовку самих мирных условий сенату и народу{409}. Вибуллий Руф поспешил к Помпею, стремясь не столько выполнить деликатное поручение, сколько как можно быстрее известить Помпея о самом факте появления Цезаря с войском. Помпей же находился на пути из Македонии к Аполлонии и Диррахию. Узнав теперь о приходе Цезаря, он ускорил продвижение своих частей, дабы не дать Цезарю возможности захватить города на западном побережье. Но и Цезарь, конечно, не терял времени впустую. Высадив солдат, он буквально в ту же ночь отправил корабли обратно в Брундизий для доставки остальных легионов и конницы. Однако этот рейс оказался несчастливым. Марк Бибул, досадуя на то, что уже один раз он упустил Цезаря, подстерег возвращавшийся флот, уничтожил [230] его и установил строжайшую охрану и контроль над всем побережьем. Но тем не менее Цезарь и часть его войска все же находились на территории Балканского полуострова. Стремясь прежде всего к тому, чего и опасался Помпей, а именно к занятию приморских городов, Цезарь уже в день высадки направился к Орику. Комендант города, назначенный Помпеем, пытался организовать сопротивление, но гарнизон и жители категорически воспротивились этой попытке, и город сдался, за что и был пощажен. Точно такая же история повторилась с Аполлонией, а затем и с другими приморскими городами Эпира. Узнав об этих событиях, Помпей начал опасаться за Диррахий и, для того чтобы попасть туда раньше Цезаря, шел и днем и ночью, так что даже возбудил недовольство своих солдат. Но ему все же удалось опередить Цезаря, и он, перейдя реку Апс, расположился лагерем вблизи Диррахия. Когда туда подошел Цезарь, ему уже не оставалось ничего лучшего, как разбить свой лагерь на другом берегу реки. Противники расположились надолго, с намерением перезимовать, что в данном случае вполне устраивало Цезаря, поскольку он все равно должен был ждать прибытия легионов из Италии. Однако перспективы в этом смысле были пока малоблагоприятны. Цезарю даже пришлось один раз отменить срочным распоряжением переправу уже после того, как корабли с войсками вышли из гавани Брундизия. Это спасло не только корабли, но и армию от верной гибели. Флот Бибула безраздельно господствовал на море, хотя Цезарю в свою очередь удалось отрезать его от суши, от ближайших баз снабжения. Но морская блокада тем не менее никак не ослабевала, во всяком случае до тех пор, пока не заболел и не умер командующий флотом Марк Бибул. Тем временем стал известен ответ Помпея на мирные предложения Цезаря. Он, конечно, был отрицательным, поскольку снова предлагалось перевести борьбу в русло политических отношений, что если и сулило какие-то выгоды, то лишь для одного из соперников. Поэтому Помпей заявил, что для него нетерпима даже самая мысль сохранить жизнь и права как бы по милости Цезаря. Но последний, не желая, по его [231] собственным словам, отказаться от надежды на мир, решил использовать другой путь, или, говоря точнее, "испанский вариант". Дело в том, что в результата длительного противостояния обоих лагерей между солдатами неизбежно начали завязываться какие-то отношения. Цезарь учел это обстоятельство и поручил одному из своих легатов обратиться с мирными предложениями непосредственно к войску противника. Был даже намечен день для переговоров, с обеих сторон сошлось множество народа, но эта "мирная акция" оказалась сорвана тем, что от имени помпеянцев выступил Лабнен, который держал себя надменно и грубо, а под конец прямо заявил, что о мире не может быть и речи, пока им не выдадут голову Цезаря{410}. Положение осложнялось. Зима уже подходила к концу, а корабли с легионами из Брундизия все еще не прибывали. Считая, видимо, ситуацию крайне опасной, Цезарь рискнул на отчаянно смелый шаг. Он решил лично отправиться в Брундизий, чтобы самому вывезти оттуда войска. Глубокой ночью, тайно, переодетый в одежду раба, он взошел на небольшой корабль, который должен был по реке выйти в море. Однако разыгралась сильная буря, особенно в устье реки, где ее воды сталкивались с морским приливом. Кормчий, видя свое бессилие совладать со стихией, приказал матросам повернуть обратно. Тогда Цезарь решил, что наступил момент открыться, и выступил вперед, обратившись к кормчему со своей очередной исторической фразой: "Смелее, ты везешь Цезаря и его счастье!" Но тем не менее пришлось повернуть обратно{411}. Насколько правдоподобен этот рассказ, судить, конечно, трудно. Но если смелая попытка и окончилась неудачей, то удалось нечто гораздо более важное: Марк Антоний и Фуфий Кален в соответствии с настоятельными требованиями Цезаря сумели наконец вывести корабли с войском из Брундизия, и 10 апреля на глазах как Цезаря, так и Помпея транспорт проследовал вдоль иллирийского побережья. Высадка произошла неподалеку от Лисса, города, который был многим обязан Цезарю и потому охотно принял Антония и даже снабдил его всем необходимым. И Цезарь и Помпей тотчас вывели свои войска из постоянных лагерей; первый - желая как можно скорее соединиться с Антонием, второй - стремясь предотвратить [232] это соединение. Благодаря умелому маневрированию Антония операция прошла все же успешно; Цезарь мог теперь располагать примерно 34 тысячами человек пехоты и 1400 человек конницы. Однако использовать все эти силы только в каком-либо одном месте, например против самого Помпея, было невозможно. Следовало позаботиться как об укреплении тыла, так и о заготовке провианта. Поэтому Цезарю пришлось отрядить часть войска под руководством своих легатов в Македонию, Фессалию и Этолию, тем более что из этих областей к нему явились послы с просьбой о присылке гарнизонов. С некоторыми общинами Цезарь был связан давно, со времени своего активного участия в антисулланских процессах. Кроме того, перед отрядами, направленными в Македонию, стояла еще одна задача: воспрепятствовать подходу тех легионов, которые вел к Помпею из Сирии Квинт Метелл Сципион. Таким образом и теперь, после прибытия войск из Брундизия, силы, которыми располагал Помпей, почти вдвое превосходили наличные силы Цезаря. Тем не менее последний готов был дать решительное сражение и даже провоцировал на то Помпея. Однако Помпей, считая, видимо, что время работает на него, стойко держался оборонительной тактики. Тогда Цезарь, совершив удачный, хотя далеко не легкий, обходной маневр, сумел отрезать Помпея от Диррахия. Тому не оставалось ничего другого, как перенести свой лагерь на новое, более подходящее место, что он и осуществил. Помпей разбил теперь лагерь на скалистой возвышенности, неподалеку от морского побережья. Так как военные действия явно затягивались, принимали позиционный характер, то Цезарь решился на смелый и необычный шаг. Он задумал полностью окружить лагерь Помпея полевыми укреплениями. Смелость, необычность плана заключались в том, что армия, меньшая по численности, пыталась взять в кольцо армию значительно более многочисленную. Благодаря напряженной и самоотверженной работе солдат Цезаря задачу эту в общем удалось осуществить. Позиционная война длилась с конца апреля и вплоть до июля. В лагере Помпея среди его приближенных росло нетерпение; в лагере Цезаря по-прежнему [233] существовали трудности со снабжением. Солдаты вынуждены были печь хлеб из каких-то кореньев, которые они мелко рубили и смешивали с молоком. Иногда они перебрасывали эти хлебцы в лагерь Помпея, крича, что, пока земля родит такие коренья, они не снимут осаду. Говорили, что Помпей, попробовав такой хлебец, ужаснулся, считая тех, кто может довольствоваться подобной пищей, дикими зверями. В июле участились стычки между противниками. Еще в самом начале месяца Цезарь сделал попытку захватить Диррахий. Попытка не удалась, но одновременно с нею, возможно используя кратковременное отсутствие Цезаря в лагере, помпеянцы атаковали несколько редутов, стремясь прорвать окружение. В результате довольно упорного боя все атаки были отражены, противник понес большие потери. В один из редутов попало около 30 тысяч стрел, а в щите центуриона Сцевы, специально доставленном Цезарю, оказалось сто двадцать пробоин. Цезарь щедро наградил центуриона и перевел его в высший ранг; награждена была и вся когорта, доблестно защищавшая этот редут{412}. Но все же в середине июля Помпею удалось прорвать линию цезаревых укреплений в самом удаленном пункте от главного лагеря, там, где эта линия подходила к морю. Цезарь считал, что место для прорыва укреплений было указано противнику двумя предателями, двумя братьями из племени аллоброгов, перебежавшими к Помпею. Но как бы то ни было, от плана окружения теперь приходилось отказаться. Тогда Цезарь, стремясь как-то возместить понесенную неудачу, решил атаковать один изолированный легион Помпея, который, по донесениям лазутчиков, сосредоточился во вспомогательном лагере. Он вывел против этого легиона тридцать три когорты. Завязалось серьезное сражение. Но Помпей сумел вовремя подбросить конницу, а затем пять легионов пехоты. Это произвело перелом в ходе боя, войско Цезаря дрогнуло, а затем вспыхнула паника. Довольно подробное описание этого сражения в "Записках о гражданской войне" не отличается достаточной ясностью. Неблагоприятный перелом объяснен вмешательством судьбы, которая "часто производит огромные перемены благодаря самым незначительным [234] случайностям". Правда, справедливость требует отметить, что Цезарь наряду с этим все же признает свое поражение, признает и то, что от полного разгрома его войско спасла тоже только чистая случайность{413}. Плутарх и Аппиан, пожалуй, описывают это сражение более драматично. "Рвы наполнились трупами, - пишет Плутарх, - солдаты Цезаря падали подле собственного вала и частокола, поражаемые неприятелем во время поспешного бегства". "Каждый бежал, где кому случилось, без оглядки, не внемля никаким приказам, лишившись стыда и разума", - вторит ему Аппиан. Цезарь пытался остановить бегущих, хватался за знамена, но знаменосцы бросали их в панике, так что неприятель захватил в этот день тридцать два знамени. Во время своих тщетных попыток задержать бегущих Цезарь едва не был убит - один из солдат замахнулся на него мечом (Плутарх) или заостренным древком знамени (Аппиан), но, к счастью, подоспел оруженосец. Помпей, однако, не воспользовался в полной мере своим успехом и не решился вторгнуться в лагерь. Это и спасло армию Цезаря от окончательного разгрома. Но потери были велики: более 1000 человек пехотинцев и всадников, не говоря уже о моральных последствиях поражения. Сам Цезарь прекрасно понимал все значение случившегося. Недаром в тот же день вечером он сказал, обращаясь к друзьям: "Война могла бы быть сегодня окончена полной победой, если б враги имели во главе человека, умеющего побеждать"{414}. Эта серьезная неудача поставила перед Цезарем вопрос о необходимости изменения всего плана кампании. Какой смысл оставаться в лагере у моря, поскольку на море перевес явно принадлежит противнику, терпеть затруднения со снабжением и фактически находиться на положении осажденного, вместо того чтобы самому осаждать врага? Почему не перенести военные действия в другие области Греции, не подыскать другой, более подходящий, более выгодный для себя театр войны? И Цезарь принимает решение направиться в Фессалию, в Македонию, против Сципиона, рассчитывая, как говорит Плутарх, либо заманить Помпея туда, где тот будет вынужден сражаться в одинаковых с ним условиях, не получая поддержки [235] с моря, либо разгромить Сципиона, предоставленного самому себе{415}. Решение было принято, за ним, как всегда, безотлагательно последовали действия. Цезарь снялся с лагеря в первую же ночь после сражения, но перед этим он созвал военную сходку и обратился к солдатам с весьма примечательной речью. Она примечательна в том смысле, что прежде всего и больше всего характеризует самого Цезаря. Эта речь не вложена в уста оратора, как принято в античной историографии, каким-то другим автором, а воспроизведена в "Записках о гражданской войне" самим Цезарем. Если эта речь даже и не передает дословно сказанного им, все же бесспорно отражает его отношение и реакцию на события. Цезарь стремился главным образом ободрить солдат, внушая им, что не следует поддаваться панике из-за одного проигранного сражения, наоборот, надо благодарить судьбу за то, что она дала им возможность почти без потерь занять Италию, покорить обе Испании и, наконец, счастливо и удачно переправиться на Балканский полуостров. "Если не всегда и не во всем бывает удача, то на помощь судьбе должны прийти собственные усилия". В понесенном поражении он, их полководец, не виноват, он, казалось, предусмотрел все, что следует, но иногда и поражение может пойти на пользу, как было, например, под Герговией{416}. Произнеся эту речь и удалив несколько знаменосцев с их почетной должности. Цезарь отдал приказ о выступлении, несмотря на то что многие солдаты и офицеры считали нужным дать новое сражение на тех же позициях. После короткой остановки в Аполлонии Цезарь двинулся дальше через Эпир. Около первого фессалийского города Эгиний к нему присоединился со своим войском Домиций Кальвин, которому удалось ускользнуть от Помпея и Сципиона, избежать угрозы окружения. Зато когда Цезарь подошел к Гомфам, фессалийскому городу, который по собственному почину недавно направлял к нему послов и просил о присылке гарнизона, он нашел ворота города запертыми. Сюда уже успели дойти слухи о поражении под Диррахием, и Андросфен, стратег фессалийского союза городов, резко изменил свою позицию, "предпочитая [236] разделять победу с Помпеем, вместо того чтобы быть товарищем Цезаря по несчастью"{417}. Гомфы были взяты молниеносным штурмом, и город в наказание за измену выдан на поток и разграбление солдатам. После этого Цезарь сразу же направился к Метрополю, жители которого, узнав о судьбе Гомф, не оказали никакого сопротивления, за что Метрополь был оставлен в целости и невредимости. Как и следовало ожидать, сравнение судьбы Метрополя и Гомф привело к тому, что почти все остальные города Фессалии (кроме Лариссы, занятой крупными силами Сципиона) предпочли изъявить Цезарю свою покорность. Решив таким образом проблему снабжения войск и найдя северо-западнее города Фарсала{418} удобные позиции, он разбил здесь лагерь и стал ожидать Помпея. Помпей же, идя вслед за Цезарем и объединившись у Гераклеи со Сципионом, появился в Фессалии через несколько дней. Он выбрал для своего лагеря место к западу от расположения Цезаря, на окрестных холмах. Среди его ближайшего окружения царило совершенно особое настроение. После Диррахия все были так уверены в победе, что не столько думали о том, каким путем они могут добиться этой победы, сколько о том, какие выгоды из нее следует извлечь. Открыто шел дележ почетных должностей, которые достанутся победителям, как только они возвратятся в Рим. Многие претендовали на дома и имущество цезарианцев. На одном из военных советов возник спор по поводу Луцилия Гирра и обещания, данного ему Помпеем. Дело в том, что Помпей, направляя Гирра послом к парфянскому царю, обещал ему заочное избрание на должность претора в ближайшие выборы. Это и вызвало протесты тех, кто находился в лагере и считал, что все блага и привилегии должны быть разделены только между ними, несущими на себе главные тяготы войны. Особенно жестокие распри возникли между Луцием Домицием, Метеллом Сципионом и Лентулом Спинтером: они никак не могли поделить между собой должность верховного понтифика, занимаемую, как известно, Цезарем. Некто Акутий Руф открыто обвинял Афрания в предательстве за неудачу в испанской кампании. Тот же Луций Домиций внес предложение организовать [237] по окончании войны судебный процесс над теми, кто остался в Риме или вообще не пожелал примкнуть к Помпею. Для этого каждый сенатор, участник военных действий, получал бы три таблички: одна из них означала оправдание, другая - присуждение к смерти, третья - к денежному штрафу. Все хлопотали либо о почестях и наградах, либо о преследовании врагов, нередко можно было слышать разговоры о проскрипциях. В такой обстановке и при таких настроениях не удивительно, что все только и думали о возвращении в Италию, и потому осторожность и даже некоторая медлительность действий, к чему был склонен Помпей в начале балканской кампании, теперь вызывали крайнее недовольство. Про Помпея говорили, что он намеренно затягивает войну, чтобы наслаждаться верховной властью над бывшими консулами и преторами, над союзными правителями и династами, и то ли в насмешку, то ли из зависти его величали Агамемноном и царем царей. Во всяком случае на Помпея оказывалось непрерывное давление, и даже Афраний, обвиненный в измене и в том, что он был подкуплен Цезарем, иронически выражал удивление, почему его обвинители до сих пор не дают битвы оптовому покупателю провинций. Помпею в конце концов пришлось уступить, и "он склонился к сражению, на горе самому себе и тем, кто его к этому склонял"{419}. Войско Помпея после объединения его с силами Сципиона насчитывало до 50 тысяч человек и превосходило силы Цезаря более чем в полтора раза. Особенно ощутим был перевес в коннице: на тысячу всадников Цезаря приходилось семь тысяч у Помпея, и он сам, высказываясь на военном совете накануне сражения, подчеркивал прежде всего именно это преимущество и возлагал на него большие надежды. Оптимистический план и прогноз Помпея были горячо поддержаны Лабиеном, пренебрежительно отозвавшимся о боевых качествах цезарева войска, в котором якобы почти не осталось закаленных и опытных солдат времен галльских походов. Заканчивая свою речь, Лабиен дал клятву вернуться в лагерь не иначе как победителем, и другие военачальники последовали его примеру. [238] Цезарь охотно пошел на решительное сражение. В своих "Записках" он дает яркую картину знаменитой Фарсальской битвы (9 августа 48 г.). Войско Помпея было построено следующим образом. На левом фланге стояли те два легиона, которые были в свое время переданы ему Цезарем{420} по решению сената. Здесь же находился и сам Помпей. Центр построения занимал Метелл Сципион с сирийскими легионами. Еще один легион, объединенный с испанскими когортами, которые удалось переправить Афранию, был размещен на правом фланге. Эти войска Помпей считал наиболее надежными. Остальные части, в том числе и добровольцев-ветеранов, он распределил по всему фронту. Семь когорт были оставлены для охраны лагеря. Так как правый фланг построения примыкал к крутым берегам речки, то вся конница, все стрелки и пращники были сосредоточены на левом фланге. Цезарь поместил 10-й легион на правом фланге, а на левом - 8-й и 9-й, поскольку последний сильно поредел после сражения под Диррахием. На левом фланге он поручил командование Марку Антонию, на правом - Публию Сулле, в центре - Домицию Кальвину. Сам он находился против Помпея. Опасаясь того, чтобы его правое крыло не было обойдено превосходящими силами вражеской конницы, Цезарь, отобрав по одной когорте из каждого легиона третьей линии, образовал таким образом четвертую линию и предупредил воинов, что исход сражения, вероятнее всего, будет зависеть именно от них. Вместе с тем он запретил третьей линии идти в атаку до его сигнала. Так как Помпей дал приказ ждать в строю, не двигаясь с места, нападения со стороны противника, дабы при этом фронт нападающих растянулся, то первый удар был нанесен пехотинцами Цезаря. Это произошло так. Одновременно с сигналом к наступлению Цезарь обратился к одному из своих опытных, лично ему известных центурионов: "Гай Крастиний, каковы у нас надежды на успех и каково настроение?" Тот громко отвечал: "Мы одержим, Цезарь, полную победу. Сегодня ты меня похвалишь живым или мертвым!" С этими словами он первый ринулся на врага, увлекая за собой солдат целого манипула. Пока в центре развертывалось ожесточенное сражение пехотинцев, конница Помпея, как и следовала [239] ожидать, потеснив более слабые кавалерийские части противника, начала обход незащищенного правого фланга Цезаря. Заметив это. Цезарь немедленно дал сигнал когортам специально образованной им четвертой линии. Они с такой яростью бросились на всадников, стремясь поражать их в глаза и лицо, что те не устояли и обратились в бегство. Стрелки и пращники, оставшись беззащитными, подверглись почти полному истреблению. Собственно говоря, этой удачной атакой и был совершен решающий перелом в ходе боя. Для его закрепления Цезарь ввел в дело свежие войска третьей линии. Этого напора помпеянцы уже не смогли выдержать, и бегство стало всеобщим. Но в отличие от своего противника Цезарь не удовлетворился такой неполной победой и сумел добиться того, что его солдаты, изнуренные боем и жарой (сражение затянулось до полудня), тем не менее атаковали вражеский лагерь и ворвались в него. Помпей, увидев, что его конница рассеяна, а те части, на которые он более всего полагался, обращены в бегство, пал духом настолько, что "походил на человека, которого божество лишило рассудка". Он удалился в палатку, предоставив дальнейший ход боя своему течению, и, только когда солдаты Цезаря уже проникли в самый лагерь, он очнулся, скинул с себя боевые доспехи и вместе с немногими друзьями через задние ворота лагеря ускакал по направлению к Лариссе. В лагере Помпея победители, к своему удивлению, увидали нарядные беседки, столы, уставленные серебряной посудой, пол в палатках был выложен свежим дерном, причем некоторые палатки, например Лентула да и других военачальников, были увиты плющом. Все недвусмысленно указывало на то, что накануне сражения у приближенных Помпея не было даже тени сомнения в успехе. Так как отдельные отряды разгромленного войска пытались сначала спастись на окрестных холмах, а затем отойти к Лариссе, то Цезарь начал их преследование. На следующий день после Фарсальской битвы они капитулировали. Победитель и на сей раз обошелся с побежденными весьма мягко: все были помилованы. Более того. Цезарь распорядился сжечь захваченную в лагере корреспонденцию Помпея, дабы не [240] обнаруженные до сих пор связи (и сторонники) его соперника так и остались нераскрытыми. В тот же день Цезарь с несколькими легионами достиг Лариссы. Однако Помпея здесь уже не было: через Темпейскую долину, не зная отдыха ни днем, ни ночью, он со своими спутниками доскакал до берега моря. Ему удалось найти торговое судно, хозяин которого согласился принять его на борт вместе со спутниками. Таков был итог балканской кампании и ее апофеоза - Фарсальской битвы. По подсчетам самого Цезаря, потери сторон в этом сражении оказались таковы: Помпей потерял убитыми около 15 тысяч, а пленными более 24 тысяч человек, причем во время бегства из лагеря на холмы погиб старый непримиримый враг Цезаря - Луций Домиций Агенобарб. Было захвачено 180 воинских знамен и девять легионных орлов. Что же касается потерь Цезаря, то у него погибло якобы не более 200 солдат, но - и это была тяжелая утрата! - 30 заслуженных центурионов. Конечно, все эти цифры не следует принимать безоговорочно; еще Аппиан говорил о разных вариантах подсчетов. Да и вообще Фарсальская битва, как и всякое яркое, впечатляющее событие, уже в самой древности обросла легендами. Аппиан и Плутарх, рассказывая о ней, в полном соответствии с традицией античной историографии ссылаются на массу чудесных явлений и предзнаменований, которые ей предшествовали и, конечно, уже заранее сулили победу Цезарю{421}. Итак, сражение при Фарсале завершило балканскую кампанию. До сих пор театром гражданской войны служила сначала территория Апеннинского, а затем Балканского полуострова. Невольно возникает вопрос: были ли расположенные на этой территории многочисленные города, муниципии, колонии лишь плацдармом военных действий или они сами принимали активное участие в событиях? Иными словами, какова была роль италийских и провинциальных общин, городов в так называемой большой римской политике? Это участие не вызывает сомнений. Конечно, общее состояние источников не позволяет нарисовать отчетливую картину политической жизни и внутренней борьбы в отдельных городах (общинах). Трудно судить и об отдельных политических группировках; можно лишь [241] с большой долей вероятности утверждать, что римляне традиционно поддерживали высшие, привилегированные слои населения и отрицательно относились к различного рода "демократическим системам"{422}. Но это общее соображение еще не дает, конечно, возможности определить, каково было отношение к Помпею или к Цезарю в затронутых войной городах и общинах. Тем не менее мы располагаем некоторыми данными, свидетельствующими о том, что вожди борющихся сторон прекрасно понимали значение политической и военной поддержки в первую очередь муниципиев и колоний, а также провинциальных городов. Так, еще накануне гражданской войны Цезарь, как известно, стремился укрепить свои отношения с общинами Цизальпинской Галлии, а имея в виду предстоящие консульские выборы, совершил специальное турне по ряду италийских муниципиев и колоний{423}. Решающую роль при всем этом играли "обязательственные связи", клиентские отношения. После перехода Цезаря через Рубикон и во время движения его с войсками к Риму отношение муниципальных городов к развертывающимся событиям имело огромное значение. Уже говорилось о том, что претор Терм не смог оборонять против войск Цезаря город Игувий, так как игувинцы были на стороне Цезаря, и Куриону не составило труда занять город. С такой же легкостью и по той же схеме был взят и Ауксим{424}. После занятия Ауксима Цезарь быстро прошел весь Пицен, причем, по его собственным словам, все префектуры этой области принимали его с большой готовностью и снабжали его войско всем необходимым{425}. Это, однако, звучит очень странно, ибо уроженцем Пицена был Помпей и здесь его клиентские связи были и обширны, и сильны. Об осаде Корфиния и о добровольной капитуляции города Сульмона уже говорилось{426}. Можно еще упомянуть о позиции брундизийцев, которые тоже сочувствовали Цезарю и оказывали помощь его солдатам против войск Помпея{427}. Во всяком случае, описывая ход кампании на территории Италии, Цезарь изображает дело так, что все или почти все муниципальные города и общины были на его стороне. Даже если это и не совсем объективная картина, то быстрота его продвижения к Риму действительно необычна и говорит [242] об отсутствии серьезного сопротивления, а также о благожелательном отношении определенных кругов населения хотя бы тех городов, которые находились в районе действия цезаревых войск. Возможно, что и самый маршрут продвижения намечался с учетом этих обстоятельств. Кроме того, помпеянцы, видимо, сумели восстановить против себя ряд муниципиев чрезвычайными поборами еще в период подготовки к войне{428}. Что касается дальнейшего хода военных действий, и прежде всего испанской кампании, то уже самое решение Цезаря, отказавшись от немедленного преследования Помпея, направиться в Испанию свидетельствует о том, какое значение придавал Цезарь провинциям и насколько опасным для успешного исхода всего дела он считал испанские связи Помпея. Более того, готовясь к испанскому походу, Цезарь считал необходимым укрепить и собственные позиции в ближайших к Риму провинциях. В Сардинии это ему удалось без труда, и Марку Котте, наместнику провинции, пришлось бежать, так как он убедился в общем сочувствии населения к Цезарю. Отношение сицилийских городов и общин менее ясно; Цезарь о нем умалчивает, он ссылается лишь на то, что Катон оставил провинцию, жалуясь на отсутствие поддержки со стороны Помпея. И наконец, в Африке силам Цезаря было оказано решительное сопротивление{429}. Чрезвычайно характерен уже упоминавшийся эпизод с Массилией{430}. Борьба за этот город велась до определенного момента чисто политическими средствами. Когда массилийцы, приготовившись к обороне, заперли ворота перед Цезарем, последний вступил в переговоры с представителями местной власти и стремился внушить им мысль, что Массилия должна последовать примеру италийских городов. Из ответа массилийского сената, переданного Цезарю, стало ясно, что правящие круги Массилии великолепно разбираются в политическом характере борьбы, в которую они оказались втянутыми. Политическими же соображениями они пытались обосновать и свой нейтралитет. Этот нейтралитет, как известно, оказался фальшивым, массилийцы держали сторону Помпея, и город долгое время оставался важным опорным пунктом помпеянцев. В дальнейшем ходе испанской кампании поддержка местных общин имела не менее важное значение. Не [243] говоря уже о наборе вспомогательных войск из провинций как помпеянцами, так и Цезарем, огромную и даже решающую роль играл вопрос о политической поддержке местных правящих кругов. Недаром легат Цезаря Фабий в самом начале кампании стремился прощупать их настроения. А когда после первых неудач похода произошел наконец явный перелом к лучшему, то сам Цезарь, перечисляя причины изменения ситуации, на одно из первых мест выдвигал факт перехода на его сторону пяти крупных испанских общин{431}. Вообще все изложение хода военных действий в Испании Цезарем изобилует примерами активного участия местных общин и городов. Так, даже выбор театра войны ставился в зависимость от отношения общин к борющимся сторонам. После окончания операций против Петрея и Афрания, когда центр военных действий переместился в Дальнюю Испанию, то и здесь конечный успех, вплоть до капитуляции Марка Варрона, был обусловлен отношением ряда городов. Особенно ярко это проявилось в действиях властей Кордубы, Кармона и Гадеса{432}. В ходе балканской кампании первые же успехи Цезаря после его высадки в Эпире были связаны с благоприятной по отношению к нему позицией местных городов. Орик был занят без боя благодаря тому, что гарнизон и жители города, как уже говорилось, не пожелали взяться за оружие против Цезаря. Такая же история повторилась в Аполлонии, где жители заявили, что не намерены противиться мнению "всей Италии". Этому примеру последовали и другие города Эпира{433}. После объединения с Антонием Цезарь стремится привлечь на свою сторону города и общины в глубине страны. Он вступает в переговоры с представителями Фессалии, Этолии, а затем и Македонии. Посланный им в Этолию Кальвисий Сабин с пятью когортами и небольшим отрядом всадников овладевает всей областью без особого труда благодаря поддержке местного населения. Несколько сложнее оказалось положение в Фессалии. Направленный сюда с легионом новобранцев Кассий Лонгин застает в городах различное настроение: одни были на стороне Цезаря, другие - на стороне Помпея. Что представляли собой в соцпально-политическом [244] отношении "одни" и "другие", едва ли возможно выяснить более детально, но скорее всего в обоих случаях речь идет о привилегированных слоях населения, если даже один из главарей "партии" цезарианцев определяется как "молодой человек из высшей знати", к тому же, видимо, обладавший немалыми средствами{434}. После занятия Этолии, Акарнании и Амфилохии Цезарь предпринял подобную же попытку в отношении Ахайи. Туда был послан с войсками Квинт Фуфий Кален, занявший Дельфы, Фивы, Орхомен по "соглашению с населением", некоторые же города взял с бою. В остальные общины Кален направил посольства, желая склонить их на сторону Цезаря чисто дипломатическим путем{435}. Поражение под Диррахием повлияло, конечно, не только на военную, но и на политическую обстановку. Цезарю пришлось специально "ободрять" своих союзников, и все же некоторые общины под впечатлением слухов о его полном разгроме изменили ему{436}. Уже говорилось о том, как Цезарь брал штурмом Гомфы, как город был наказан за вероломство и как этот пример подействовал на остальные фессалийские города{437}. С другой стороны, когда после битвы при Фарсале Помпеи и его спутники оказались в положении беспомощных беглецов, города Кипра и Родоса, к которым они прежде всего обратились, категорически отказались их принять{438}. Кстати, рассказывая о составе войск, противостоявших друг другу под Фарсалом, Аппиан специально подчеркивал, что на стороне Помпея были представлены "в огромном числе" и восточные народы, приведенные местными династами, и жители островов - киприоты, родосцы, критяне{439}. Что же касается африканской кампании - но об этом речь еще впереди, - то и здесь отношение отдельных городов и общин к борющимся сторонам продолжало оказывать немалое влияние на весь ход военных действий. Суммируя приведенные выше примеры, нельзя не прийти к выводу, что и сама Италия, и провинции не только были театром войны, но принимали достаточно деятельное участие в военной и политической борьбе, оказывая поддержку то одной, то другой борющейся стороне. Едва ли есть возможность выяснить, какой из сторон принадлежало в этом смысле преимущество, [245] тем более что позиции отдельных общин неоднократно менялись в зависимости от успехов или неудач соперничающих полководцев. Не так просто решить и вопрос о социальной характеристике слоев населения, принимавших наиболее активное участие в борьбе. Однако если в поддержку "дела Цезаря", как мы имели случай убедиться, выступали люди из числа "высшей знати"{440}, то трудно, даже невозможно предположить, чтобы на стороне Помпея и его сторонников, провозгласивших своим лозунгом возрождение сенатской республики, могли оказаться "демократические" слои населения. Очевидно, следует иметь в виду внутреннюю борьбу между различными группировками знати. Это, конечно, не означает, что более широкие круги стояли совсем в стороне от развертывающихся событий. Клиенты, свита знатных лиц и военных вождей, слуги, рабы тоже принимали участие в борьбе. Так, когда военные действия развертывались непосредственно под стенами или на территории какого-либо города, то уже самим этим фактом население побуждалось к определенной активности. Конечно, едва ли можно предполагать, что жители муниципиев, а тем более провинциальных общин проявляли в своей массе глубокое понимание самого характера борьбы претендентов, разделявших их лозунгов и интересов, но тем не менее всем ходом событий - общей политической ситуацией и военной необходимостью - они все же оказывались вовлеченными в эту борьбу, в большую римскую политику! * * * Пока на Балканском полуострове развертывались военные действия - и, видимо, еще до сражения под Диррахием, - в Риме произошли следующие события. Претор М. Целий Руф, известный сначала как сторонник Помпея, а затем Цезаря, теперь снова выступил фактически как помпеянец, поскольку он пытался подорвать последние цезаревы распоряжения и законы. Древние авторы, склонные даже чисто политические акции объяснять личными мотивами - что часто менее наивно, чем ныне принято думать, - считали причиной разрыва обиду Целия Руфа на Цезаря, который [246] более почетную должность городского претора отдал не ему, а Требонию{441}. Поэтому Целий Руф поставил свое судейское кресло рядом с креслом Требония и объявил, что он готов принимать жалобы всех тех, кто будет обжаловать решения третейских судей, касающиеся оценки имущества и уплаты долгов в духе последних распоряжений Цезаря{442}. Однако эта акция успеха не имела и никаких апелляций к Целию Руфу не поступало. Тогда он выдвинул законопроект об уплате долгов в течение тести лет, причем за эти годы запрещалось начислять проценты. Когда против этого законопроекта ополчились консул Сервилий и другие магистраты, то Руф взял его обратно, но "для возбуждения страстей" выдвинул два новых законопроекта: один из них, предусматривающий отмену квартирной платы за целый год, был, видимо, рассчитан на широкие слои населения; другой, провозглашавший чуть ли не полную кассацию долгов (tabulae novae), - главным образом на должников из числа римской знати. Благодаря этому Руфу удалось организовать какую-то группу приверженцев и с ее помощью прогнать Требония после кровопролитной схватки с трибунала{443}. Возможно, что число сторонников Руфа было не столь незначительно, как пытается внушить своим читателям Цезарь, и движение приобрело довольно широкий размах, вызвав определенные отклики на юге Италии. Да и в самом Риме действия консула Сервилия свидетельствовали о том, что ситуация расценивалась как весьма опасная. Заседание сената было созвано под защитой находившихся недалеко от Рима и верных Цезарю войск. Целию было предложено взять обратно его законопроекты. Когда он отказался это сделать, был принят сенатусконсульт, на основании которого Сервилий отрешил Целия Руфа от должности, запретил ему посещать заседания сената, запретил созывать народные сходки (contio) и даже отдал распоряжение сломать его судейское кресло. Тогда Целий покинул Рим и направился на юг Италии. Туда же он вызвал из изгнания Милона; с ним он был связан еще во время третьего консулата Помпея. Милон, собрав отряд из своих бывших гладиаторов и беглых пастухов и провозгласив, что он действует от имени и по поручению Помпея, осадил крепость [247] Косу в Турийской области. Однако осада завершилась для него трагически: он был убит камнем, пущенным в него со стены. Целий пытался сначала произвести переворот в Капуе, когда же ему это не удалось, направился в Турии. В Туриях он стал подстрекать к возмущению жителей города и хотел подкупить стоявших здесь гарнизоном всадников Цезаря. Но из этих попыток тоже ничего не получилось - всадники его убили. Таков конец движения Целия Руфа, которое все же вызвало, как вынужден был признать сам Цезарь, "немалое волнение в Италии"{444}. Тем временем продолжали развертываться военные действия на Балканском полуострове. Прибыл с подкреплением Марк Антоний, произошло неудачное для Цезаря сражение под Диррахием, и, наконец, исход кампании был решен знаменитой Фарсальской битвой. Мы знаем, что Помпей бежал, когда солдаты Цезаря ворвались в лагерь{445}. Дальнейшая судьба его сложилась трагически. Помпей прибыл сначала в Митилену на Лесбосе, где в то время находились его жена Корнелия и один из сыновей. Затем он некоторое время еще продолжал плавание. У него возник довольно фантастический план искать прибежища в Парфии, где, по его мнению, он мог стать во главе огромного войска. Однако этот план, когда он поделился им с ближайшими друзьями, был категорически отвергнут. Взяло верх предложение отправиться в Египет - богатую страну, находившуюся сравнительно близко, малолетний правитель которой Птолемей был сыном царя Птолемея Авлета, обязанного своим троном в значительной мере именно Помпею. Кораблю Помпея и нескольким кораблям, на которых находились его спутники (свита его за это время увеличилась, среди спутников Помпея были снова военачальники и сенаторы), удалось пересечь море беспрепятственно. Узнав, что Птолемей стоит с войском у города Пелусия (он вел тогда войну против своей сестры Клеопатры), Помпей направился именно туда, выслав предварительно послов. Известие, принесенное послами, поставило в весьма сложное и затруднительное положение не столько мальчика-царя, сколько его советников - евнуха Потина, воспитателя царя Теодота и военачальника Ахиллу. [248] На совещании этих трех влиятельных лиц, представлявших собой фактически египетское правительство, высказывались различные точки зрения. В конечном счете было принято предложение Теодота о том, чтобы пригласить Помпея, но затем его убить. Выполнение коварного замысла возлагалось на Ахиллу. Взяв с собой некоего Септимия, бывшего когда-то военным трибуном у Помпея, затем центуриона Сальвия и нескольких слуг, Ахилла вышел из гавани на рыбачьей лодке навстречу кораблю римлян. Когда Помпей стал спускаться в эту лодку, он вдруг, повернувшись к жене и сыну, процитировал два стиха Софокла. Смысл стихов сводился к тому, что, как только свободный человек вступает в дом тирана, он сразу же превращается в раба. Тем временем на берегу выстроился крупный отряд египетского войска во главе с облаченным в пурпур царем. Корнелия и знатнейшие спутники Помпея наблюдали с борта корабля, как лодка приближалась к берегу. Тогда на глазах у тех и других Септимий нанес Помпею первый предательский удар в спину, затем обнажили мечи Ахилла и Сальвий. Увидев все это, римляне поспешно подняли якоря и устремились в открытое море. Помпей погиб примерно через два месяца после сражения при Фарсале. Цезарь же начал его преследовать буквально на третий день после этой битвы. Сначала он надеялся захватить Помпея в Амфиполе, но, узнав, что его здесь нет, начал готовиться к переправе через Геллеспонт. За неимением больших военных кораблей переправу (двух легионов!) пришлось организовать на небольших легких судах, даже челноках. Во время этой операции легкие суда Цезаря неожиданно столкнулись с эскадрой помпеянцев, которой командовал Кассий, Казалось, положение Цезаря безнадежно, но Кассий даже и не попытался затеять сражение, наоборот, просил о помиловании и сам передал Цезарю весь свой флот. Таков был резонанс блестящей победы при Фарсале. Прибыв в Малую Азию и еще точно не зная, куда направился его бывший соперник, Цезарь занялся устройством некоторых неотложных дел. Во-первых, он назначил для провинции Азия (Вифинии, Пафлагонии, Киликии и Понта) наместника, причем его выбор пал [249] на Домиция Кальвина, только что отличившегося под Фарсалом. Видимо, в это же время (а скорее всего перед переправой через Геллеспонт) был назначен правителем Ахайи (т. е. фактически Греции!) другой легат Цезаря - Фуфий Кален. Сам же Цезарь прежде всего отправился в Илион (Троя) - город его легендарного предка Энея, сына Афродиты (Венеры). В знак этого посещения он, как некогда Александр Македонский, осыпал город милостями и привилегиями: даровал жителям самоуправление, освободил их от налогов. Так же он поступил в отношении города Книда, родины своего ученого друга Теопомпа, а что касаемся других городов и общин Малой Азии, то для всех жителей налоги были снижены на одну треть. По всей вероятности, с пребыванием Цезаря на эллинистическом Востоке совпадают первые свидетельства, первые симптомы его обоготворения. В городах начинают воздвигать статуи с надписями, подчеркивающими его божественное происхождение, происхождение от Ареса и Афродиты (т. е. Марса и Венеры){446}. Несомненно, что подобным проявлениям верноподданнических чувств на "эллинистический лад" содействовал и сам Цезарь, когда он предпринимал такие демонстративные шаги, как посещение Илиона. Не случайно также и то, что он специально и подробно останавливается в своих "Записках о гражданской войне" на чудесных знамениях, возвестивших во многих городах и общинах Азии о его победе в Фарсальской битве якобы в тот же самый день{447}. Кстати, об этой победе Цезарь предпочитал оповещать в той или иной форме всех, кроме самих римлян. Это ведь была победа в междоусобной войне, победа над своими же соотечественниками и согражданами. Поэтому в Рим Цезарь даже не направил официального донесения{448}. Тем не менее, когда слух о Фарсале достиг Рима, то народ разбил статуи Суллы и Помпея, стоявшие на рострах. Более осторожный сенат выждал сообщения о гибели Помпея, и только после этого Цезарю был декретирован ряд почестей и полномочий. Ему было дано право предпринимать по отношению к помпеянцам любые меры, право объявления войны и заключения мира без санкции сената и народа, право в течение ближайших пяти лет ежегодно выставлять свою кандидатуру на консульских выборах, [250] рекомендовать на выборных комициях народу своих кандидатов (кроме народных трибунов) н распределять преторские провинции не по жребию, а по своему собственному усмотрению. Ему даже было декретировано право на будущий (!) триумф в будущей (!) войне против нумидийского царя Юбы. Кроме всего прочего Цезарь получил и пожизненное право восседать на скамье народных трибунов, т. е. быть почитаемым во всех отношениях наравне с трибунами. Это был, однако, не только почет, но и реальная власть, т. е. та трибунская власть (tribunicia potestas){449}, которая стала в дальнейшем неотъемлемой и важнейшей составной частью власти римских императоров. И наконец, Цезарь был вторично провозглашен диктатором, причем срок диктаторских полномочий, видимо, на сей раз даже не оговаривался. Урегулировав наиболее неотложные дела в Азии и узнав о том, что Помпеи отправился в Египет, Цезарь отплыл на Родос. Здесь он не стал задерживаться, и поскольку вызванное им войско прибывало частями, то, собрав наличные силы, он сел на триремы, взятые им у Кассия и частично у родосцев. В самом начале октября 48 г. тридцать пять кораблей Цезаря, на которых находилось 3200 легионариев и 800 всадников, появились в гавани Александрии. Здесь Цезарь узнал о гибели Помпея. Ему услужливо была преподнесена голова Помпея и его перстень. Но он не принял страшный дар, отвернулся и, взяв в руки как будто только перстень с печатью, прослезился. Почти всех приближенных Помпея, оказавшихся в Египте, Цезарь помиловал и даже старался приблизить к себе. В этом отношении он оставался верен себе, и лозунг милосердия (dementia) становился все более и более твердой основой его поведения по отношению к политическим противникам. Появление Цезаря с незначительными военными силами в Египте по существу с самого начала было встречено крайне недружелюбно{450}, так что ему пришлось срочно вызвать из Азии еще два легиона. Возможно, что Цезарь первоначально не намеревался надолго задержаться в Египте - в его "Записках" говорится о том, что, мол, неблагоприятные ветры делали невозможным в то время отплытие из Александрии{451}. Однако он был крайне заинтересован в получении денежных [251] средств, необходимых ему для содержания войска. Дело в том, что за Птолемеем Авлетом, т. е. отцом нынешнего египетского царя, числился огромный долг в 17 миллионов денариев. Эту огромную сумму он в свое время получил в Риме сначала при помощи Рабирия Постума, а затем и самого Цезаря. Цезарь простил теперь детям царя часть долга, но требовал возврата 10 миллионов. Потин, фактический глава египетского правительства, к тому же министр финансов, чинил всяческие препятствия и вел себя вызывающе : велел кормить солдат Цезаря черствым хлебом, говоря, что они должны быть довольны и этим, поскольку едят чужое, а самому Цезарю и его приближенным выдавал к столу только глиняную или деревянную посуду, уверяя, что золотая и серебряная пошла якобы на уплату долгов. Все это, вместе взятое, послужило причиной или только желанным предлогом для активного вмешательства Цезаря во внутренние дела египетского государства. Согласно завещанию Птолемея Авлета, египетский престол должны были занять совместно Птолемей Дионис и его старшая сестра и супруга Клеопатра. Однако между братом и сестрой началась вражда, и Клеопатра была изгнана из Александрии при непосредственном участии Потина. Теперь в пику последнему Цезарь тайно пригласил ее к себе. При первом же свидании он был очарован ее умом, красотой, смелостью и, выступив в качестве посредника между братом и сестрой, добился их примирения. В ответ на это Потин вызвал в Александрию войска из-под Пелусия; этими войсками командовал его сторонник Ахилла. Появление в Александрии армии в 20 тысяч человек, возвращение в гавань 50 военных судов, посланных в свое время на помощь Помпею, - все это создавало для Цезаря с его явно недостаточными военными силами крайне опасное, даже критическое положение. Вскоре римляне оказались фактически на положении осажденных в той части города, где находился дворец. Пришлось вести уличные бои; кроме того, Цезарь удерживал при себе в качестве полупленника или заложника юного египетского царя. Ахилла занял своими войсками почти всю территорию города и пытался отрезать Цезаря от моря. Бой шел как на улицах, так и в районе гавани. Цезарю [252] пришлось пойти на то, чтобы поджечь корабли, в том числе и те, которые находились в доках. Распространившийся отсюда пожар охватил знаменитую александрийскую библиотеку. После этого Цезарь для сохранения надежной связи с морем спешно высадил своих солдат на Фаросе, занял этот остров, соединенный дамбой с Александрией, и закрепился на нем. Борьба продолжалась с переменным успехом. Потин, главный инициатор и фактический руководитель всех антицезарианских сил, был схвачен и казнен. Но это мало что изменило в общем положении и расстановке сил. Младшая дочь царя Арсиноя бежала к Ахилле и вместе с ним начала весьма энергично руководить военными действиями. Однако вскоре их отношения испортились, возникли трения, и Ахилла был по ее распоряжению убит. Командование армией Арсиноя поручила своему воспитателю евнуху Ганимеду. Военные действия затягивались. Становилось ясно, что без основательной помощи извне не обойтись. Тогда Цезарь направил Митридата Пергамского, одного из своих наиболее приближенных и наиболее доверенных лиц, в Сирию и Киликию для срочной организации подкреплений. Митридат, принадлежавший у себя на родине к высшей знати, известный своим мужеством и знанием военного дела, бывший к тому же, по слухам, незаконнорожденным сыном знаменитого Митридата Понтийского, пользовался большой популярностью в различных азиатских городах и общинах и потому как нельзя более подходил для выполнения возложенной на него миссии. Кстати говоря, выбор Митридата и характер данного ему поручения еще раз свидетельствуют о важной и вместе с тем активной роли местных общин в ходе гражданской войны. Однако вопрос об использовании подкреплений был для Цезаря пока еще вопросом будущего. Сейчас следовало рассчитывать лишь на наличные силы. Тем не менее, когда к берегам Африки пристали корабли с хлебом, оружием (вплоть до метательных машин), людьми (37-й легион, состоявший из бывших помпеевых солдат), направленные к Цезарю Домицием Кальвином, все же удалось принять весь этот транспорт и использовать его, обезопасив от нападения врагов. Не менее удачными были действия флота, который еще оставался [253] в распоряжении Цезаря, особенно родосских кораблей - ими командовал весьма опытный в морском деле грек Эвфранор. Но вместе с тем Цезарь потерпел чувствительную неудачу при попытке овладеть мостом неподалеку от дамбы, ведущей на Фарос. В этом сражении он потерял 400 легионеров и примерно столько же матросов и гребцов. Ему самому пришлось спасаться вплавь, и древние авторы рассказывают об этом эпизоде с любопытными подробностями. Цезарь плыл с поднятой рукой, в которой он держал свои записные книжки, а свой пурпурный плащ полководца он, по одной версии, тащил за собой, закусив его зубами, дабы не оставлять врагам в качестве трофея, по другой же версии, плащ все-таки достался александрийцам{452}. Вскоре после этих событий к Цезарю обратились александрийские уполномоченные с просьбой вернуть им царя, освободив его из-под охраны. Им, мол, надоели своевольное правление девчонки и жестокая тирания Ганимеда, и они готовы беспрекословно повиноваться царю, а следовательно, и Цезарю. И хотя Цезарь сомневался в искренности этих заверений, как и в благоприятной для римлян позиции юного царя, несмотря на все его клятвы и слезы, тем не менее он пошел по ряду причин навстречу пожеланиям александрийцев. Но сомнения все же оказались совсем не напрасными: царь, "словно его выпустили из клетки на арену, столь энергично повел войну против Цезаря, что, видимо, пролитые им при прощании слезы были скорее слезами радости"{453}. Положение снова резко ухудшилось. Силы Цезаря по-прежнему были недостаточны для ведения серьезной войны, для крупного полевого сражения вне стен города, а, видимо, только такое сражение могло привести к окончательной развязке. Вести уличные бои и выдерживать осаду в городе с почти полумиллионным населением можно было, конечно, сравнительно недолго. Вместе с тем все мыслимые сроки уже подходили к концу. И вот в этот критический момент произошел наконец перелом. Он произошел потому, что Митридат Пергамский блестяще справился со своей задачей. Причем он не только организовал большие силы, с которыми и подступил к Пелусию, но ему удалось энергичным и [254] неожиданным штурмом взять этот сильно укрепленный город. Оставив там свой гарнизон, он поспешил затем в Александрию на соединение с Цезарем, легко покоряя различные общины, лежавшие на его пути. Решающее сражение произошло в дельте Нила. Египтяне направили сюда крупные силы против Митридата, вскоре прибыл и сам царь. Однако Цезарю, хотя он и избрал кружной путь по морю, удалось объединиться с Митридатом, и теперь соотношение сил становилось более приемлемым. В двухдневном сражении египетское войско не только потерпело неудачу, но на второй день был штурмом взят и лагерь. Царю пришлось бежать на корабль, который вскоре вместе с ним затонул. Сражение закончилось 27 марта 47 г., и Цезарь в тот же вечер во главе своей конницы прибыл в Александрию, где принял капитуляцию населения. Овладев, таким образом, этим городом и Египтом, как пишет неизвестный автор "Александрийской войны", Цезарь возвел на царский престол тех, о ком говорил в своем завещании Птолемей Авлет, заклинавший римский народ не нарушать его воли. Однако одно отклонение было неизбежным: поскольку старший из сыновей погиб, престол пришлось передать Клеопатре и другому, младшему сыну{454}. И хотя этот вопрос был урегулирован, а военные действия окончены, Цезарь еще оставался в Египте больше двух месяцев, причем совершил за это время в обществе Клеопатры путешествие по Нилу вплоть до южной границы государства, предаваясь при этом, как пишет Аппиан, "и другим наслаждениям"{455}. Цезарь пробыл в Египте в общей сложности девять месяцев. Еще в древности эта египетская экспедиция, а точнее говоря, египетская авантюра вызывала весьма разноречивые оценки и высказывания. Плутарх, который, видимо, в свое время уже мог подвести некий итог всем разногласиям, писал: "Одни писатели не считали войну необходимой и говорили, что единственной причиной этого опасного и бесславного для Цезаря похода была его страсть к Клеопатре, другие выставляли виновниками войны царских придворных, в особенности могущественного евнуха Потина, который незадолго до этого убил Помпея, изгнал Клеопатру и теперь злоумышлял против Цезаря"{456}. Следует отметить, [255] что и в новой историографии египетская авантюра Цезаря вызывает не только разногласия, но и откровенное недоумение. Например, такой серьезный исследователь, как М. Гельцер, прямо говорит: "Девятимесячное египетское интермеццо задает любому наблюдателю жизненного пути Цезаря более чем просто загадку"{457}. И дальше он высказывает крайнее удивление по поводу того, что Цезарь столь отчаянно и легкомысленно ставил в Александрии на карту все то, что дала ему великая Фарсальская победа, сокрушается, что спасение Цезаря - диктатора римского народа! - зависело от варварского войска, набранного Митридатом. Клеопатру именует "демонической женщиной", привлекавшей Цезаря именно этими качествами, а не только тем, что она принадлежала к династии последних диадохов{458}. Нам трудно, конечно, в настоящее время судить, кого имел в виду Плутарх, говоря о различных авторах, высказывавших свои оценки причин Александрийской войны. Скорее всего речь идет о высказываниях, до нас не дошедших. Что касается неизвестного нам автора сохранившегося сочинения "Александрийская война", то он по существу этот вопрос обходит. Сам Цезарь в конце своих "Записок", посвященных гражданской войне, объясняет свое появление в Египте тем, что он отправился туда вслед за Помпеем и сразу же столкнулся с крайне недружелюбным отношением населения Александрии, а затем с открыто враждебными действиями Потина. Он же сам выступал якобы Б качестве искреннего друга и посредника, желая лишь уладить распри между наследниками Птолемея и тем самым обеспечить реализацию его завещания{459}. Все это, вместе взятое, не дает, конечно, никакого вразумительного ответа на целый ряд вопросов. Почему, располагая столь незначительными силами. Цезарь рискнул ввязаться в столь опасную и затяжную войну? Какую цель он преследовал, идя на такой риск, тем более что он, видимо, с самого начала не стремился к превращению Египта в новую римскую провинцию? Была ли у него не только цель, но и какой-то определенный план действий в Египте, или, другими словами, какое место должна занять египетская экспедиция в общей картине, общем ходе гражданской войны? И наконец, чем объяснить, что он, стремящийся всегда [256] доводить начатое дело до конца, в особенности когда речь шла об уничтожении противника, на сей раз как бы сознательно давал возможность недобитому еще противнику оправиться, собраться с силами, и даже когда оканчиваются связывавшие его военные действия в Египте, он и тогда отнюдь не спешит вернуться к выполнению (вернее, к завершению!) основной своей задачи? По всей вероятности, если и возможен ответ на эти вопросы, он должен иметь какой-то негативный, вернее, неблагоприятный для обычных наших представлений о Цезаре характер. Да, в Александрийской войне Цезарь явно шел на малооправданный риск, действовал легкомысленно и даже далеко не всегда разумно. Почему? Это неизвестно, да и едва ли поддается выяснению. Какова была его цель в этой войне и имел ли он вообще какую-то перспективную цель, реализация которой предполагала именно военные действия? Скорее всего такой цели у него не было (если отвлечься от наличия совсем иной задачи: выпутаться из крайне затруднительного положения). Был ли у Цезаря определенный, заранее разработанный план действий? Безусловно, такого плана у него не было, и потому египетская экспедиция выглядела какой-то случайностью, авантюрой, а в общем ходе гражданской войны - неожиданным и незакономерным отклонением. Почему, наконец, он отказался от своей обычной тактики, от быстроты и внезапности действий и почти на год как бы вовсе забыл о выполнении своей основной задачи, незавершенность которой ему была, конечно, достаточно ясна? На этот вопрос тоже, если только не сводить все к демоническим чарам Клеопатры, нет удовлетворительного ответа. Подобные негативные заключения представляются на первый взгляд малоубедительными, противоречивыми и уж во всяком случае разочаровывающими. Но если не поддаваться первому впечатлению, то следует, пожалуй, признать, что они противоречат не столько фактам, сколько определенному, сложившемуся и, безусловно, предвзятому представлению о самом Цезаре. Согласно этому представлению, Цезарь просто не может действовать без цели и плана, не может совершать необдуманных или неразумных поступков, не способен на беспочвенные авантюры и всегда - как, кстати, и [257] сказано выше! - действуя быстро и решительно, доводит начатую им борьбу до победного конца. Но так ли это было на самом деле? Не грешит ли опять подобная оценка личности Цезаря явными чертами телеологизма? Пытаясь обосновать все его действия высоким рационализмом, "плановостью", целенаправленностью, не уподобимся ли мы тем исследователям, которые, например, упорно считают Цезаря непричастным к так называемому делу Веттия только на том основании, что вся история с Веттием выглядела слишком авантюрной и слишком неуклюже разыгранной{460}. Вот поистине классический пример спасительного применения argumentum ad hominem! Нет, Цезарь не был безупречно и безошибочно действующей машиной, он не руководствовался везде и всюду только определенным расчетом, не преследовал только далеко идущие перспективные цели чуть ли не глобального масштаба, но это был живой человек, которому все человеческое было отнюдь не чуждо, и уж если пытаться представить его себе как личность, то, быть может, все своеобразие и даже некое обаяние этой личности именно в том, что он при всех своих прочих качествах был способен на риск, на промахи, ошибки, а порой и на безрассудные поступки. Потому и не обязательно было Клеопатре обладать какой-то демонической притягательной силой, дабы соблазнить Цезаря на совместное путешествие по Нилу, которое еще в меньшей степени, чем египетская экспедиция в целом, нуждается в каком бы то ни было рациональном оправдании. За то время, что Цезарь еще находился в Египте, к нему начали поступать различные сведения с других театров гражданской войны. Как правило, это были малоприятные новости. Так, например, в Малой Азии создалось чрезвычайно сложное и опасное положение. К Домицию Кальвину, наместнику Азии, обратился царь Дейотар (бывший сторонник Помпея, перешедший на сторону Цезаря после Фарсала) с просьбой защитить его царство Малую Армению, а также Каппадокию (царство другого союзника Цезаря - Ариобарзана) от покушений Фарнака, сына Митридата Великого. Дело в том, что Фарнак решил попытаться, используя римские междоусобицы, восстановить могущественную державу отца, а потому кроме Каппадокии [258] и Малой Армении он метил еще на Вифинию и Понт. Все это уже непосредственно затрагивало римские интересы на Востоке. В ответ на обращение Дейотара Домиций Кальвин немедленно направил к Фарнаку гонцов с требованием очистить Армению и Каппадокию. Считая вместе с тем, что это требование не мешает подкрепить более ощутимым проявлением римского могущества, он, имея в своем распоряжении один римский легион, два галатских легиона от Дейотара и еще один легион, спешно набранный в Понте, направился в Малую Армению. Решающее сражение произошло около Никополя, города, основанного в свое время Помпеем в честь победи над Митридатом. Фарнаку удалось взять как бы реванш: Домиций потерпел серьезное поражение, вынужден был увести остатки разбитого войска обратно в Азию, а Фарнак после этого захватил Понт и двинулся в Вифинию. Довольно неутешительные известия поступали и из провинции Иллирик. Цезарь считал положение этой провинции (на побережье Адриатики) стратегически важным и поручил ее охрану квестору (с полномочиями претора) Квинту Корнифицию. Но так как в этом районе маневрировал с большим флотом помпеянец Октавий и, кроме того, на территории Иллирика собрались кое-какие уцелевшие после Фарсала отряды вражеских войск, то Цезарь распорядился направить сюда на подмогу Корнифицию несколько легионов под командованием известного и опытного полководца Авла Габиния (бывшего в 57 г. проконсулом Сирии). Но Габиний воевал в Иллирике очень неудачно. В конце концов он потерпел серьезное поражение от местных племен и вскоре умер в прибрежном городе Салона. Его неудачи, а затем и его смерть привели к активизации действий флота Октавия, которому удалось приобрести расположение и даже поддержку местного населения. Спас положение Публий Ватиний, комендант Брундизия. Он вывел оттуда наспех собранную эскадру, состоявшую в основном из легких весельных судов, несравненно более слабую, чем флот Октавия, рискнул на неравный бой и блестяще его выиграл. Благодаря этой победе Адриатика была полностью очищена от вражеского флота, [259] Не очень благоприятная ситуация сложилась тем временем и в Испании. Квинт Кассий Лонгин, бывший здесь когда-то квестором Помпея, а ныне назначенный Цезарем в качестве наместника Дальней Провинции, возбудил своими действиями всеобщее недовольство. Его ненавидело местное население, которое он душил налогами и поборами, так как отличался необузданным корыстолюбием; не пользовался он уважением и популярностью также среди своих приближенных. На него даже было совершено покушение, правда неудавшееся. Кассий жестоко расправился с участниками заговора, за исключением тех, кто сумел откупиться деньгами{461}. Вскоре после того, как Кассий оправился от ран в результате покушения и возобновил политику поборов, в Испании вспыхнуло восстание. Его начал так называемый Туземный легион, к которому затем присоединились и другие. Движение приобрело сначала антицезарианский характер, солдаты даже стали писать на своих щитах имя Помпея, но затем, когда во главе восставших встал Марк Марцелл и когда восставшие убедились, "что для преследования Кассия вовсе нет надобности в имени и памяти Помпея"{462}, дело свелось к борьбе между Марцеллом и Кассием. Фактически в Испании началась новая гражданская война. Последствия ее могли быть весьма опасны для дела Цезаря, но благодаря вмешательству и посреднической роли проконсула Ближней Испании М. Эмилия Лепида дело до крупных сражений не дошло. А когда в Дальнюю Испанию прибыл новый проконсул Гай Требоний, то Кассий, разместив находившиеся под его командованием легионы и конницу по зимним квартирам, сам отправился в Малаку и,предусмотрительно забрав все свое имущество, погрузился на корабль с намерением отплыть домой, в Италию. Но плавание оказалось несчастливым, корабль затонул во время бури, и Кассий погиб. Все же его краткое управление Дальней Провинцией принесло делу Цезаря большой вред; оно укрепило позиции помпеянски настроенных кругов населения. Примерно в это же время, к весне 47 г., наблюдается явное оживление и на другом театре войны - в Северной Африке. Здесь происходит постепенная концентрация, сосредоточение крупных антицезарианских [260] сил. После Фарсала многие крупные деятели, приближенные Помпея, оказались сначала на юге Балканского полуострова. Но, убедившись в ближайшее же время, что они не располагают силами, которые могли бы быть противопоставлены силам Фуфия Калена, наместника Ахайи, Катон, а вместе с ним такие известные военачальники, как Лабиен, Афраний, Петрей, с небольшим количеством оставшихся в их распоряжении войск переправились в Киренаику. Здесь им стало известно о гибели Помпея (от его сына Секста). Политическим и идейным вождем антицезарианского движения становится теперь Катон. Верховное командование над всеми вооруженными силами было поручено Метеллу Сципиону, прибывшему в Африку даже раньше Катона и других видных помпеянцев. Аттий Вар, бывший до того времени фактическим наместником в Африке, и нумидийский царь Юба, старый приверженец Помпея, признали верховное руководство Сципиона и объединили с ним свои силы. Таким образом, под командованием Сципиона оказалась большая армия: 10 римских легионов, четыре легиона Юбы, крупный отряд конницы и даже 120 слонов. Помпеянцы располагали также довольно сильным флотом, который время от времени совершал налеты на берега Сицилии и Сардинии, установили связи со своими сторонниками в Испании и даже готовились, по некоторым сведениям, к вторжению в Италию. Это в общем была вполне реальная опасность. И наконец, тревожные известия начали поступать к Цезарю из самого Рима. Когда он в Египте узнал о своем вторичном провозглашении диктатором, то назначил начальником конницы (т. е. своим заместителем) Марка Антония, который после Фарсала был им отправлен с частью войск в Италию. Кроме того, Цезарь, используя права диктатора, отложил выборы магистратов в Риме (на предстоящий 47 г.) вплоть до своего возвращения. В силу этого Марк Антоний оказался на положении как бы единодержавного правителя Рима: с начала 47 г. рядом с ним не было ни одного высшего магистрата (за исключением народных трибунов). Однако если за последние годы он проявил себя как деятельный, опытный и популярный среди солдат [261] военачальник, то как политический руководитель он не смог удержаться на должной высоте. Благодаря кутежам, пьянству, скандальным похождениям с женщинами легкого поведения он не пользовался должным авторитетом. Как писал Плутарх, "взор римлян оскорбляли и золотые чаши, которые торжественно несли за ним, словно в священном шествии, и раскинутые при дороге шатры, и роскошные завтраки у реки или на опушке рощ, и запряженные в колесницу львы, и дома достойных людей, отведенные потаскухам и арфисткам"{463}. Вскоре, однако. Марку Антонию пришлось прервать это столь беззаботное времяпрепровождение. Один из народных трибунов решил возобновить агитацию за предложения, выдвинутые год назад Целием Руфом. Это был Публий Корнелий Долабелла, зять Цицерона, сначала сторонник Помпея, а затем Цезаря. В 49 г. он командовал эскадрой в Адриатическом море, но довольно неудачно; в 48 г. сопровождал Цезаря в Грецию. Для того чтобы иметь право домогаться трибунской должности, он перешел, как некогда Клодий, из патрициев в плебеи. Будучи избран трибуном, Долабелла выступил с повторением обоих законопроектов Целия Руфа{464}. Его коллега по трибунату Луций Требеллий применил интерцессию. Сенат высказался против всяких законопроектов и нововведений до возвращения Цезаря. Но так как в городе уже начинались волнения, то сенат разрешил Антонию ввести войска, поручив ему и восьми трибунам (кроме Долабеллы и Требеллия) охрану порядка. Однако Антонию пришлось в это время уехать из Рима в Кампанию, где стояли легионы ветеранов и где из-за отсутствия Цезаря также было неспокойно. Вместо себя префектом города Антоний оставил консуляра Луция Цезаря (который был легатом Цезаря в Галлии). В отсутствие Антония борьба между Долабеллой и Требеллием обострилась. Дело доходило до вооруженных стычек. Когда Антоний вернулся, он занял в первые дни неопределенную позицию. Сначала он даже как будто склонялся на сторону Долабеллы, который был его старым приятелем, но затем резко изменил ориентацию. Плутарх уверяет, что это произошло потому, что Антоний заподозрил в измене [262] собственную жену, причем в измене именно с Долабеллой{465}. Когда форум был занят сторонниками Долабеллы, а мятежный трибун пытался провести выдвинутые им законопроекты силой, то Антоний завязал форменное сражение и разогнал своими солдатами народное собрание, причем было много убитых и раненых. Хотя в этом случае Антоний поступил в полном соответствии с решением сената, тем не менее это не увеличило ни его акций среди сенаторов, ни его популярности (тем более!) в народе и даже не привело к ликвидации конфликта как такового: волнения продолжались вплоть до возвращения в Рим Цезаря. Но как ни требовали все эти обстоятельства скорейшего его возвращения. Цезарь, однако, предпочел сначала окончательно разобраться с еще более неотложными жгучими делами на Востоке. К числу таких неотложных дел относилась прежде всего угроза со стороны Фарнака, которую необходимо было срочно ликвидировать. Поэтому Цезарь направился в Понт через Сирию и Киликию. По дороге он стремился урегулировать дела этих провинций и укрепить в них римскую власть и влияние. Как сообщается в "Александрийской войне", в Сирии он побывал во всех значительных городах, определяя всем тем, кто оказал ему содействие, награды и привилегии, производя расследования и вынося приговоры по прежним местным тяжбам; соседним же царям и династам, "которые все поспешили к нему, он обещал свое покровительство, возложив на них обязанность охранять и защищать провинцию"{466}. Прибыв морем в Киликию, Цезарь созвал в Тарсе, наиболее крупном и известном городе, совещание вождей и представителей всех общин провинции. Помимо урегулирования местных вопросов он провел здесь несколько встреч с видными помпеянцами, решившими прибегнуть к его теперь уже широко известному милосердию. Недаром вскоре после Фарсала Цезарь сам писал друзьям в Рим, что для него кет и не может быть большей радости от побед, чем возможность дарить прощение своим согражданам. Среди видных помпеянцев, обратившихся к нему, он особенно рад был не только помиловать, но и принять в круг своих приближенных Гая Кассия. Этому [263] содействовал другой помпеянец, перешедший на сторону Цезаря сразу же после Фарсала, сын его старой возлюбленной Сервилии, а по некоторым, впрочем малодостоверным, слухам, даже его незаконнорожденный сын Марк Юний Врут. Они оба. Врут и Кассий, - будущие убийцы Цезаря. Когда Цезарь подошел к границам Галатии, здесь его встретил Дейотар, тетрарх Галатии и царь Малой Армении. Он тоже искал его милости и даже прибыл на свидание с Цезарем не только без знаков царского достоинства, но в одежде подсудимого, поскольку долгое время находился на стороне Помпея. Цезарь не принял его оправданий, однако благодаря почтенному возрасту царя и многочисленным ходатайствам его друзей, в том числе снова Брута, даровал ему прощение. Но приведенный Дейотаром легион, вооруженный и обученный на римский лад, а также всю конницу Цезарь потребовал предоставить в его распоряжение для ведения войны с Фарнаком. Прибыв в Понт, Цезарь собрал все свои силы воедино. Он располагал в общей сложности четырьмя легионами; из них боевыми качествами и опытом отличался лишь 6-й легион ветеранов, приведенный им из Александрии, но значительно поредевший из-за трудностей похода. Фарнак, стремясь избежать решительного сражения, направлял к Цезарю посольства и подарки, не скупился и на обещания. Имея сведения о положении в Риме, о возникших там волнениях и зная, что Цезарь спешит туда вернуться, Фарнак рассчитывал на то, что Цезарь, быть может, ограничится переговорами и, поверяв его обещаниям, покинет Азию. Но то были, конечно, беспочвенные надежды: он плохо знал Цезаря. Фарнак стоял лагерем неподалеку от понтийского города Зела на том самом месте, где его отец одержал когда-то крупную победу над одним из римских военачальников. Цезарь разбил свой лагерь сначала на расстоянии около 7 километров от расположения Фарнака, а затем, убедившись в удобстве местности, перенес его гораздо ближе. Сражение произошло 2 августа 47 г., причем по инициативе слишком самоуверенного после недавней победы над римлянами Фарнака. Однако на сей раз бой развернулся совершенно по-другому. В ожесточенной рукопашной схватке [264] отличился 6-й легион, действия которого и решили исход сражения. Армия Фарнака была разгромлена, укрепленный лагерь взят штурмом, сам Фарнак едва успел спастись бегством. Цезарь сообщил в Рим об этой победе в письме своему другу Матию вошедшими затем в поговорку тремя краткими словами: "Veni, vidi, vici" (пришел, увидел, победил). Кроме того, в дальнейшем он не раз иронически замечал, что Помпей имел особое счастье стяжать славу великого полководца, добиваясь побед над такими противниками, которые по существу не умели-воевать{467}. Буквально на следующий день после сражения Цезарь, оставив два легиона в Понте, вернув Дейотару его войска и приказав ему легиону отправляться в Италию для получения наград и отличий, сам с легкой конницей двинулся обратно в провинцию Азия. По дороге он снова занялся разбором спорных дел, определяя права царей, тетрархов, городов. Митридат Пергамский за свои заслуги был провозглашен царем и получил в свое владение одно из галатских княжеств, а также Боспор, принадлежавший до этого времени Фарнаку; Ариобарзану была передана Малая Армения, а Дейотар сохранил власть над большей частью Галатии. После этого Цезарь направился в Рим. Он выбрал путь через Афины и даже посетил развалины Коринфа. 26 сентября он высадился в Таренге. По дороге из Тарента в Брундизий его встретил Цицерон, который хоть и вернулся от Помпея в Италию после фарсальской катастрофы, но не осмеливался появиться в Риме до возвращения Цезаря. Цицерон и страстно желал и боялся этой встречи, но Цезарь был так любезен, оказал ему такие знаки внимания, что после свидания с ним Цицерон уже совершенно безбоязненно направился в Рим. Общее положение в городе изменилось как по волшебству. Стоило только Цезарю показаться в Риме, как все беспорядки, все вооруженные столкновения между Долабеллой, Требеллием и Антонием прекратились. Но Цезарь, видимо учитывая обстановку и разбираясь в ней лучше, чем Антоний, отнюдь не поддержал его действий. Более того, он фактически отстранил Антония от выполнения его обязанностей, да и сам [265] в ближайшее же время сложил диктаторские полномочия. Это видно из того, что он провел выборы всех магистратов на остающиеся три месяца 47 г. Таким путем Цезарь почтил и отметил ряд своих сподвижников. Консулами были избраны: Публий Ватиний, бывший его легатом еще в Галлии и оказавший ему весьма существенную помощь в ходе гражданской войны, особенно во время Балканской кампании, и Фуфий Кален, тоже бывший легатом в Галлии, а после Фарсала назначенный наместником Ахайи{468}. На должности преторов, курульных эдилов, квесторов Цезарь, пользуясь предоставленным ему правом, рекомендовал опять-таки кое-кого из своих сторонников. Так, например, претором был избран Г. Саллюстий Крисп, известный всем как цезарианец, причем недавно исключенный из числа сенаторов за безнравственность. Что же касается движения Долабеллы, то Цезарь пошел на частичную реализацию его программы. Был принят специальный закон, согласно которому снижалась задолженность по квартирной плате за год, причем для живущих в самом Риме - в объеме до 2 тысяч сестерциев, а в других городах Италии - до 500 сестерциев. На полную отмену долгов (tabulae novae) Цезарь снова не пошел, но проведенный им ранее закон о кредитных отношениях{469} получил теперь новое толкование: из оцененного арбитрами имущества, которым расплачивались должники, в их пользу (т. е. в счет погашения долга) засчитывались выплаченные уже проценты. Кроме того, людям, располагавшим большими средствами, т. е. заимодавцам, предписывалось часть этих средств вкладывать в земельное имущество. Наряду с этими мероприятиями финансово-экономического характера был проведен ряд законов, касающихся чисто административных проблем. По одному из них увеличивалось число преторов (с 8 до 10), по другим увеличивалось число эдилов, квесторов и даже авгуров, понтификов и квиндецемвиров (с 15 до 16). Возникшие таким путем вакансии заполнялись в основном креатурами Цезаря, не говоря уже о проведенном им в это время пополнении состава сената (lectio senatus){470}. Но если одно появление Цезаря в Риме прекратило волнения среди гражданского населения, то значительно [266] сложнее оказалась ситуация, возникшая в результате мятежного настроения ветеранов. Они выражали возмущение по поводу того, что им не выплачены обещанные еще перед Фарсалом награды, не выделены земельные участки и что они не получили до сих пор законного увольнения. В результате поездки к ним Антония наступило лишь временное затишье. Цезарь, пока он еще находился в Азии, отдал распоряжение перевести солдат из Кампании в Сицилию. Однако это распоряжение не было выполнено, а передавший его войскам П. Корнелий Сулла подвергся всяческим оскорблениям и угрозам. Посланный Цезарем после него претор Саллюстий спасся поспешным бегством, а два других посланца-сенатора были убиты. Солдаты двинулись на Рим и собрались на Марсовом поле. Выступление Цезаря перед солдатами описывает - неясно, насколько правдиво и точно, но зато наиболее подробно - Аппиан. По его словам. Цезарь вопреки советам друзей, опасавшихся за его жизнь, смело направился к бунтовавшим солдатам и внезапно появился среди них. Солдаты с шумом, но без оружия сбежались к трибуне, на которой появился Цезарь, и, увидев своего императора" приветствовали его. Тогда Цезарь спросил их, чего они хотят. Не осмелившись в его присутствии говорить о вознаграждении, солдаты, зная, как Цезарь нуждается в них для предстоящей кампании в Африке, стали требовать лишь увольнения. К их крайнему удивлению, Цезарь, не колеблясь" отвечал: "Я вас уволоняю". После этого в наступившей мертвой тишине он добавил: "И выдам все обещанное, когда буду справлять триумф с другими войсками". Кроме того, он с этого момента, обращаясь к ветеранам, стал называть их не "солдатами", как обычно, но "гражданами". Одним этим словом, уверяет Светоний, Цезарь окончательно переломил настроение солдат; они стали умолять его о прощении, изъявлять готовность понести любое наказание, лишь бы он согласился взять их с собой в Африку. По одной версии, после довольно долгих колебаний, прежде всего по отношению к своему любимому 10-му легиону. Цезарь всех простил и тут же направил в Африку; по другим сведениям, он все же покарал [267] главных мятежников, сократив им на треть обещанные награды{471}. Но как бы то ни было, чреватый немалыми опасностями конфликт оказался разрешенным быстро, окончательно и безболезненно. Перед отъездом на африканскую войну Цезарь провел выборы магистратов на 46 г. На сей раз он воспользовался предоставленной ему привилегией выдвигать свою кандидатуру в течение пяти ближайших лет{472}. Итак, консулами на 46 г. были избраны сам Цезарь и Марк Эмилий Лепид, который приобрел доверие Цезаря своими успешными действиями в Испании во время волнений, вызванных Кассием. Были избраны и другие магистраты. Избрание одним из преторов Авла Гиртия заставляет предполагать, что и в данном случае среди избранных имелось достаточное число сторонников Цезаря. Кроме того, под непосредственным его руководством и наблюдением было проведено назначение во все провинции новых наместников. Цезарь отправлялся в Африку в декабре 47 г., проведя, таким образом, в Риме около трех месяцев. Сначала он прибыл на Сицилию, в Лилибей, откуда и намеревался отплыть к берегам Африки. Однако отплытие задерживалось из-за неблагоприятной погоды. Дабы подчеркнуть свое желание и готовность начать африканскую кампанию как можно скорее. Цезарь распорядился поставить его палатку у самого моря, так что волны прибоя почти разбивались об нее{473}. 25 декабря он наконец вывел свой флот, имея на борту кораблей - военных и грузовых - 6 легионов пехоты (из них 5 легионов состояли из новобранцев) и 2 тысячи всадников. Пункт высадки на Африканском побережье не был, да и не мог быть намечен заранее, поскольку ни одна гавань не казалась безопасной и следовало рассчитывать лишь на счастливый случай. Но все же такой случай подвернулся, и Цезарь с частью своих сил высадился в районе Гадрумета. Однако силы Цезаря оказались невелики: с ним было лишь 3 тысячи пехотинцев и 150 всадников, остальные корабли рассеялись, их отнесло к северу. Светоний рассказывает: высаживаясь с корабля, Цезарь оступился и упал, что у римлян считалось скверным предзнаменованием. Но он сумел этот незначительный инцидент обратить себе на пользу. Обхватив [268] руками землю, на которую он упал. Цезарь воскликнул: "Ты в моих руках, Африка!" Светоний приводит данный случай как доказательство того, что Цезарь не был суеверен. Он рассказывает и о том, как Цезарь в насмешку над пророчествами, сулившими удачу и непобедимость на земле Африки всем тем, кто носит имя Сципиона, держал при себе в лагере представителя этого славного рода, некоего Сципиона Саллютиана, человека ничтожного и всеми презираемого{474}. Но пожалуй, все эти примеры свидетельствуют скорее о том, что если Цезарь и не придавал большого значения приметам, предзнаменованиям и пророчествам, то он весьма считался с тем, какое это может произвести впечатление на окружающих, и прежде всего на его солдат. Так как Гадрумет был хорошо укрепленным городом, то начинать его осаду со столь незначительными силами было бессмысленно. Один из цезаревых легатов пытался вступить в переговоры с Г. Консидием, который командовал гарнизоном Гадрумета, но попытка оказалась безуспешной. Тогда Цезарь решил сняться с лагеря. Но как только он выступил, на его арьергард совершенно неожиданно напала конница нумидийского царя Юбы. "И тут произошло, - пишет неизвестный нам автор "Африканской войны", - нечто невероятное: галльские всадники числом менее двухсот разбили двухтысячную мавретанскую конницу и отбросили ее в город"{475}. Направившись на юг, Цезарь у города Лептиса был встречен специальной делегацией, заверившей его в том, что жители города изъявляют полную покорность и готовы выполнить все его желания. Поэтому он не стал занимать Лептиса, наоборот, поставил у ворот сторожевые посты, дабы солдаты самовольно не проникали за городские стены и не чинили обид населению. Сам же он расположился лагерем неподалеку от города. Простояв здесь некоторое время, Цезарь двинулся в сторону города Руспины, на север, и выбрал для разбивки лагеря подходящее место па побережье. Он никак не хотел отойти от моря, так как ожидал прибытия остальных своих сил. По некоторым сведениям, он с небольшим отрядом лично выходил в море на кораблях, дабы встретить сбившийся с пути транспорт. [269] Это удалось, и наконец-то прибыло долгожданное подкрепление. 4 января 46 г., в день прибытия транспорта, произошло неожиданное столкновение с противником, которое могло окончиться трагически для Цезаря. Взяв с собой 30 когорт пехотинцев, 400 всадников и 150 лучников, он отправился добывать хлеб для войска. Когда с этими довольно незначительными силами он отошел от лагеря уже на большое расстояние, конные разведчики вдруг донесли ему о приближении неприятеля. Это был сильный отряд кавалерии и легковооруженной пехоты под командованием Лабиена. Произошло упорное сражение. В какой-то момент боя конница Лабиена, используя свое численное превосходство, сумела окружить солдат Цезаря, которым пришлось сбиться в тесное каре. Проведя удачный маневр. Цезарь прорвал своими флангами кольцо окружения и, отрезав одну часть от другой, обратил неприятеля в бегство. Однако, не увлекаясь преследованием и боясь засады, он решил отступить в лагерь. Но в этот момент неожиданно появился новый большой отряд отборных нумидийских всадников и пехоты под началом Марка Петрея. Бой разгорелся снова и длился до захода солнца, видимо, с крайним напряжением. Уже под покровом темноты солдатам Цезаря удалось отступить к своему лагерю. Процезариански настроенный автор "Африканской войны", как предполагают, один из штабных офицеров Цезаря, изображает это сражение как некую второстепенную стычку. Кроме того, он ни словом не упоминает о панике, возникшей среди новобранцев Цезаря, особенно после появления Петрея с его войском. Гораздо решительнее об этом пишет Аппиан, считая, что Лабиен и Петрей одержали полную победу над Цезарем, обратив его солдат в бегство. Во время преследования цезарианцев раненая лошадь сбросила Лабиена; тогда Петрей сам подал знак прекратить преследование, сказав: "Не будем отнимать победы у нашего полководца Сципиона". Аппиан рассказывает и о том, что во время паники Цезарь лично пытался остановить бегущих, а одного из знаменосцев, схватив за плечи, повернул обратно со словами: "Вот где враги!"{476} [270] Как бы то ни было, но при этом столкновении с противником повторилась в меньших масштабах та же ситуация, что впервые возникла под Диррахием: как тогда Помпей по своей инициативе прекратил сражение и не довершил победы, так теперь поступил помпеянец Петрей. В принципе оба раза враги Цезаря имели возможность полностью его разгромить и уничтожить, пока он еще недостаточно прочно обосновался на новом для него театре войны и находился явно в невыгодном положении, но оба раза эта возможность была упущена. Малочисленность прибывшего подкрепления, неудачное сражение, наконец, общая ситуация в Африке - все это свидетельствовало о внушающем тревогу несоответствии между силами Цезаря и масштабами стоящих перед ним задач. Но не сумели пока объединиться и его враги. Правда, Сципиону, который, оставив в Утике большой гарнизон, выступил с восемью легионами и тремя тысячами всадников, удалось подойти к Лабиену и Петрею. Примерно в трех милях от расположения Цезаря они разбили общий лагерь. Сюда же должен был подойти с большими силами конницы и пехоты царь Юба. Если бы это произошло, положение Цезаря стало бы критическим. Но когда Юба подходил к назначенному месту встречи, ему стало известно, что мавретанский царь Бокх в союзе с бывшим катилииарием, командиром крупного отряда добровольцев Публием Ситтием вторгся в пределы его страны, захватил несколько городов, в том числе и главный город Нумидии - Цирту. Тогда Юба, решив, что, пожалуй, лучше позаботиться о себе и своем царстве, чем идти на риск быть изгнанным из него ради желания помочь другим, повернул обратно и даже вскоре отозвал вспомогательные войска, отправленные им ранее Сципиону. Таким образом, объединения сил противника пока не произошло. Цезарю же не оставалось ничего другого, как форсировать присылку новых подкреплений, и он отдает грозные приказы и распоряжения, как можно скорее переправить ему войска из Сицилии, предупреждая, что он не собирается делать никаких скидок на зиму или плохую погоду. Провинция Африка, сообщает он, погибает, и враги разоряют ее вконец; если не прийти [271] ей сейчас на помощь, то во всей стране не останется ничего, кроме голой земли, не уцелеет ни одной кровли, под которой можно было бы укрыться{477}. Военные действия тем не менее на какое-то время затихли, противники ограничивались взаимными демонстрациями и мелкими стычками. Примерно в середине января прибыл второй транспорт; силы Цезаря были дополнены двумя легионами (13-й и 14-й легионы) ветеранов, 800 всадниками и 1000 стрелков и пращников. Почти одновременно с этим претор Саллюстий, захватив на острове Керкина (Малый Сирт) большие запасы хлеба, отправил его на грузовых судах в лагерь Цезаря под Руспиной. Получив подкрепления и обеспечив себя на некоторое время продовольствием. Цезарь, к удивлению своих противников, неожиданно снялся с лагеря и двинулся по направлению к городу Узита (к югу от Руспины). Еще на марше произошло довольно крупное кавалерийское сражение, в котором была разбита и обращена в бегство вражеская конница (ею командовал Лабиен). Попытка Цезаря вызвать Сципиона на решающую встречу в районе Узиты, однако, успеха не имела: Сципион предпочитал пока оборонительную тактику и проявлял крайнюю осторожность. Он неоднократно обращался к Юбе с требованием помощи. Несколько уладив дела в собственном царстве, Юба наконец откликнулся на призыв и появился перед лагерем Сципиона, приведя с собой три легиона пехоты, 30 слонов и большое количество всадников и легковооруженных. Снова произошло несколько крупных кавалерийских стычек, причем, как правило, цезарева конница брала верх, но решающего сражения противник по-прежнему избегал{478}. Тем временем к Цезарю прибыли из Сицилии еще два легиона ветеранов - 9 и и 10-й. Несколько раз возникала такая ситуация, что противники выводили свои войска из лагерей, строили их в боевом порядке друг перед другом и, прождав несколько часов, расходились. Тогда Цезарь, который считал теперь свои силы уже достаточными и для которого затягивание военных действий становилось явно невыгодным, решается на довольно радикальное изменение тактического плана военных действий. [272] Не задерживая отныне легионы долгое время на одном и том же месте, перебрасывая их под предлогом добывания провианта от одного пункта к другому, он наконец находит то, что искал, и располагается лагерем у прибрежного города Тапса. В тот же день он начинает обносить город осадными укреплениями. Такая явная демонстрация и стремление захватить этот важный и хорошо укрепленный город, кстати говоря уже блокированный флотом Цезаря с моря, имели смысл прежде всего как дерзкий вызов противнику, вызов, на который уже невозможно было не реагировать. Знаменитое сражение при Тапсе произошло 6 апреля 46 г. И хотя оно действительно знаменито, а по своему значению для общего хода гражданской войны не уступает Фарсальской битве, картина его во многом остается неясной. Конечно, следует исходить из описания этого сражения автором "Африканской войны", поскольку он не только современник, но, по всей вероятности, очевидец и участник сражения. Но тем не менее его описание вызывает некоторое недоумение: оно слишком лапидарно, значение самой битвы никак не подчеркнуто, много внимания уделено случайным эпизодам. Сципион не успел еще полностью укрепить свой новый лагерь, как неожиданно развернулось сражение. Солдаты Цезаря заметили растерянность и страх застигнутого, видимо, врасплох противника и начали умолять своего полководца немедленно подать сигнал к бою. Цезарь сопротивлялся, даже уверял, что не желает сражения, как вдруг без всякого его приказа на правом фланге войск прозвучал боевой сигнал. По этому сигналу когорты со знаменами ринулись вперед; попытки центурионов удержать легионариев от самовольной атаки оказались безуспешными, и тогда сам Цезарь, дав пароль "Счастье", поскакал на врага. Сражение, по данной версии, было быстротечным, а победа - полной. Когда остатки разгромленного войска пытались спастись бегством в лагерь, то оказалось, что оба более отдаленных лагеря (Афрания и Юбы) тоже уже захвачены цезаревыми солдатами. Ожесточившиеся ветераны никому не давали пощады; потери врага только убитыми достигли 10 тысяч человек, потери же Цезаря были ничтожны. [273] Таков рассказ автора "Африканской-войны". Описания этого сражения более поздними авторами еще лаконичнее (быть может, только за исключением Диона Кассия), но содержат ряд "разночтении" и заставляют предполагать использование нескольких источников, до нас явно не дошедших. Так, Аппиан в отличие от вышеизложенной версии говорит о затяжном характере сражения (до позднего вечера) и о победе, давшейся с трудом. Плутарх прямо указывает на существование различных версий: по одной из них Цезарь вообще не принимал никакого участия в деле, так как перед началом боя у него начался припадок эпилепсии. Тот же Плутарх приводит несомненно преувеличенную цифру потерь помпеянцев убитыми: 50 тысяч человек{479}. Оставив после сражения три легиона у Тапса для дальнейшей осады города (и два легиона у г. Тиздры), Цезарь с остальными силами спешно двинулся по направлению к Утике. Это был последний оплот помпеянцев. Комендант Утики Катон сумел превратить город в надежную крепость и собирался, видимо, оказать Цезарю стойкое сопротивление. Но население Утики ему не сочувствовало, а все те, кто открыто поддерживал помпеянцев, были в панике и помышляли о бегстве. Учтя общую ситуацию, Катон понял бесперспективность и безнадежность сопротивления. С этого момента он не пытался никого переубеждать или задерживать, наоборот, оказывал содействие всем, кто хотел бежать, выделяя суда, снабжая припасами на дорогу. Когда к Утике подошел помпеянец Марк Октавий с уцелевшими двумя легионами и направил к Катону своего человека с предложением о разделе власти и командования, то Катон только сказал, обращаясь к друзьям: "Можно ли удивляться тому, что наше дело погибло, если властолюбие не оставляет нас даже на самом краю бездны!"{480} Трагический и вместе с тем славный конец этого стойкого и последовательного борца за сенатскую республику, этого непримиримого врага Цезаря, этого ярого адепта стоического учения произвел на современников (да и на ближайших потомков!) неизгладимое впечатление. Последние часы Катона описаны в [274] источниках куда более подробно и более красочно, чем, например, битва при Тапсе. Поужинав, как обычно, с друзьями и отправляясь ко сну, Катон, ни в чем не отступая от своих привычек, обнял сына и сердечно попрощался с присутствующими. Войдя в спальню, он обнаружил, что меч, всегда висевший в его изголовье, куда-то исчез. Тогда он стал требовать, чтобы меч ему вернули, и в гневе кричал, что домашние предают его врагам, ибо чем он сможет защитить себя, если враг внезапно вторгнется ночью. Убедив вернуть ему меч (или кинжал), он спокойно лег и перед сном решил перечитать диалог Платона о бессмертии души (т. е. "Федон"). После этого он крепко заснул: даже за дверьми спальни слышен был его храп, а проснувшись под утро, нанес себе удар мечом в живот, ниже груди. Однако ему не удалось убить себя сразу. В предсмертных муках он упал с кровати, опрокинув стоявший рядом столик. Рабы, дежурившие у дверей, услыхав шум, подняли тревогу, в спальню ворвались сын и друзья. Катон лежал на полу, в луже крови, с вывалившимися внутренностями. Но он еще был жив, и врачи попытались его спасти. Его уложили в постель, вправили внутренности и даже зашили рану. Но, очнувшись, он сумел улучить момент и, разорвав швы, разбередил свою рану, "как зверь", разбросал внутренности и в страшных мучениях испустил дух{481}. Покончив таким образом счеты с жизнью, Катон, несомненно, лишил Цезаря огромного нравственного наслаждения даровать ему эту жизнь. Он предвидел возможность такого акта милосердия со стороны Цезаря и еще раньше говорил, что не хочет быть обязанным благодарностью тирану, тем более что любой поступок тирана не может считаться ни законным, ни справедливым{482}. Судьба остальных видных помпеянцев была различной. Многие из них, отнюдь не по примеру Катона, решили все же прибегнуть к испытанному милосердию Цезаря и получили прощение, но наиболее непримиримые бежали, рассчитывая продолжать борьбу. Однако не всем это удалось. Фауст Сулла и Луций Афраний, пытавшиеся через Мавританию добраться до Испании, попали в руки Публия Ситтия, который, разбив одного из полководцев Юбы, двигался по направлению [275] к Утнке. По приказу Цезаря они оба были умерщвлены. В руки того же Ситтия попался в результате морского сражения и главнокомандующий всеми силами помпеянцев - Метелл Сципион. Он пытался достичь Испании морским путем, но, попав теперь в плен, покончил с собой. Что касается царя Юбы, то он вместе с Петреем бежал в одну из своих резиденций, в город Заму, где находились его жены и дети и куда были свезены все его богатства. Однако жители Замы отказались впустить в город царя и его спутников и даже обратились к Цезарю за помощью. Ни один город, ни одна община не приняли беглецов, и они оба решили покончить жизнь единоборством. Удалось благополучно достичь Испании лишь Лабиену, Атию Вару и обоим сыновьям Помпея - Гнею и Сексту. Африканская кампания была окончена. Следовало урегулировать некоторые дела и отношения, что Цезарь и выполнил со свойственной ему быстротой и определенностью. Нумидийское царство, т. е. бывшие владения Юбы, было превращено в провинцию "Новая Африка", и наместником этой провинции в ранге проконсула назначен Саллюстий. Некоторые области Нумидии были отданы в управление Ситтию как награда за помощь и за успешную борьбу с Юбой. На ряд африканских городов и общин была наложена солидная контрибуция: жители Утики (в основном богатые граждане, содержавшие войско помпеянцев) должны были выплатить 200 миллионов сестерциев в течение трех лет, жители Тапса также выплачивали контрибуцию в 200 миллионов сестерциев, а, например, жители Лептиса были обложены ежегодными поставками трех миллионов фунтов (10 тысяч гектолитров) масла. Как и в начале гражданской войны, так и теперь, в ходе африканской кампании, отношение отдельных общин и городов продолжало оказывать существенное влияние на ход самой кампании. Так, городские власти и население Гадрумета явно поддерживали помпеянцев{483}. Но зато, когда войско Цезаря двигалось от Гадрумета к Руспине, к нему начали обращаться посольства из ряда городов и укрепленных пунктов, обещая выполнить все его требования, предлагая помощь продовольствием. То же самое повторилось под Лептисом{484}. [276] Когда Цезарь разослал по городам провинции специальные письма, подтверждающие его прибытие в Африку, то к нему из разных мест стали сбегаться "знатные люди", к которым его противники относились якобы с большой жестокостью{485}. Неоднократны сообщения о перебежках к Цезарю нумидийцев и гетулов, бывших в свое время клиентами Мария{486}. Цезарь опирался в этих случаях на наиболее знатных и "образованных", направляя их с письмами к согражданам, причем в конечном счете эти акции привели к выступлению гетулов против Юбы. Заключительным аккордом событий была перебежка в лагерь Цезаря знатных гетулов из царской конницы со своей прислугой и лошадьми{487}. Еще до битвы при Тапсе к Цезарю обратились жители города Ваги, обещая помощь и прося о присылке гарнизона. Табенцы, обитавшие в самой дальней приморской области царства Юбы, неожиданно восстали, перебили царский гарнизон и направили к Цезарю послов с просьбой о поддержке{488}. После Тапса переход на сторону Цезаря, как и всякие посольства, обращения, просьбы о помощи, - все это приобрело массовый характер. Жители Замы, не пуская в город своего царя Юбу, направили срочное посольство к Цезарю, дабы он избавил их от осады города царскими войсками. Цезарь откликнулся на этот призыв и выступил с конницей по направлению к Заме. По дороге к нему обращалось "много вождей и царского войска", а когда он прибыл в Заму, то к нему явились "почти все царские всадники". Смерть Юбы окончательно решила и эти вопросы{489}. Итак, война, казалось, была окончена. Еще до возвращения домой в самой Африке Цезарь провел частичную демобилизацию. По всей вероятности, он увольнял из армии тех, кого считал наиболее беспокойным элементом, и поселил уволенных в двух приморских городах в качестве римских колонистов. После этого он 13 июня отплыл из Утики, провел около двух недель в Сардинии, оттуда направился уже в Италию, но вследствие плохой погоды и бурь, которые подолгу задерживали его в гаванях, прибыл в Рим довольно поздно: только 25 июля 46 г.{490} [277]
 Диктатура Цезаря То, чего Цезарь с присущей ему энергией, умом, а также неразборчивостью в средствах добивался еще в годы своего постоянного пребывания в Риме - власти и первенствующего положения, и то, чем ему, несмотря на все старания, так и не удалось тогда овладеть, было потом достигнуто сравнительно легко и без каких-либо срывов или неудач за время его отсутствия. Как это ни парадоксально звучит, но Цезарь овладел Римом, только покинув Рим{491}. И действительно, после своего отъезда в Провинцию в марте 58 г. Цезарь не появлялся в Риме целых девять лет - вплоть до того момента, когда он вступил в город после бегства Помпея из Брундизия, т. е. фактически уже став господином всей Италии. Но на этот раз он пробыл в городе, как уже говорилось, всего несколько дней! В дальнейшем, в ходе гражданской войны, он появлялся в Риме еще несколько раз, но всегда на недолгие сроки. Так, второй раз за время войны он оказался в Риме в конце 49 г., после завершения испанской кампании. Здесь он вступил в свои диктаторские полномочия; пробыв, однако" диктатором всего одиннадцать дней, Цезарь отбыл в Брундизий, откуда 4 января 48 г. переправился на Балканский полуостров (Эпир). Значительно дольше, с сентября по декабрь 47 г., пробыл Цезарь в Риме после победы над Фарнаком, и, наконец, теперь 25 июля 46 г. он снова вернулся в Рим, одержав решающую победу в африканской кампании. Этот последний крупный успех знаменовал собою окончательный перелом в ходе гражданской войны: хотя [278] помпеянцы еще и теперь не были полностью разбиты и уничтожены, борьба перешла в завершающую стадию. Остановимся на событиях этого нового периода более подробно. Возвратившись после Тапса и Утики в Рим, Цезарь прежде всего позаботился о том, чтобы произвести благоприятное впечатление и повлиять определенным образом на общественное мнение. Он выступал перед народом и в сенате, подчеркивая отсутствие каких-либо тиранических намерений и свои заботы об улучшении благосостояния народа за счет покоренных территорий. В августе 46 г. Цезарь отпраздновал пышный четверной триумф: над Галлией, Египтом, Понтом и Африкой{492}. Празднества длились четыре дня (еще один день выделялся для отдыха). В триумфе были проведены знатные пленники: Верцингеторикс, Арсиноя, сестра Клеопатры, и четырехлетний сын царя Юбы. Общая стоимость, продемонстрированных за эти дни сокровищ достигала 65 тысяч талантов, причем среди них находилось 2822 золотых венка (весом в 20414 фунтов!), поднесенных Цезарю различными правителями и городами. Из этих средств сразу же после триумфа Цезарь стал щедро расплачиваться с войском. Каждый рядовой воин получил 5 тысяч аттических драхм, каждый центурион - вдвое больше, трибуны и начальники конницы - вчетверо. Затем жителям Рима было выдано по 400 сестерциев каждому и кроме хлеба, полагавшегося по обычной раздаче, еще по 10 модиев зерна и 10 фунтов масла. Для народа было устроено грандиозное угощение на 22 тысячах столов, а также различные зрелища, игры, в которых участвовали пехотинцы, конница и даже боевые слоны. Согласно обету, данному перед Фарсалом, Цезарь воздвиг храм в честь Венеры-прародительницы (Venus Genetrix) и устроил вокруг храма священный участок (forum Iulium). Вскоре после празднеств была произведена перепись населения, причем оказалось, что численность его уменьшилась более чем вдвое. Так что и Аппиан и Плутарх вынуждены заканчивать свои торжественные описания триумфа, игр и зрелищ меланхолическим вздохом по поводу бедствий, причиняемых народу междоусобными войнами. [279] И хотя успехи Цезаря были блестящи, положение его - вне сомнений, а триумф - великолепен, все же античная историография сохранила нам первые признаки недовольства и оскорбленной народной гордости, проявившихся во время этих празднеств, поскольку всем было ясно, что четвертый триумф - не столько триумф над Африкой и Юбой, сколько над побежденными согражданами, и в частности над Катоном и Метеллом Сципионом{493}. Но Цезарь мог еще пока не придавать серьезного значения этим отдельным проявлениям недовольства, как и насмешливым стихам, которые распевались солдатами по его адресу во время триумфа. Все это были мелочи, несоизмеримые с теми грандиозными почестями и с той реальной властью, которой он ныне обладал. После Тапса сенат вынес решение о сорокадневном молебствии, о праве Цезаря сидеть на курульноы кресле между обоими консулами, о замене имени Катула в посвятительной надписи Капитолийского храма на имя Цезаря, о даровании Цезарю почетной колесницы (tensa) и о воздвижении его статуи, у ног которой лежала бы сфера, а надпись гласила: "Полубогу". Еще более существенным было то, что Цезарь провозглашался диктатором на 10-летний срок с правом иметь 72 ликтора (по 24 ликтора - за две прежних и за нынешнюю диктатуру!), и ему вручалась на двойной (следовательно, на трехлетний) срок praefectura morum, т. е. по существу неограниченная цензорская власть, контроль над частной жизнью граждан. Следует помнить, что Цезарь обладал еще (с 48 г.!) трибунской властью (tribunicia potestas) и неоднократно избирался консулом. А если, несколько забегая вперед, учесть те почести, которые были ему декретированы после Мунды, - десятилетнее консульство (от чего он, кстати говоря, решительно отказался) и титулы императора (как praenomen), отца отечества (раrens patriae), освободителя (liberator), то станет ясным необычайно широкий и вместе с тем экстраординарный характер его власти. Вопрос о характере власти Цезаря и в особенности о значении некоторых его отдельных полномочий или почетных титулов неоднократно дебатировался в научной литературе. Наибольший интерес, пожалуй, [280] представляет толкование и оценка специфического значения титула imperator. Моммзен в свое время совершенно недвусмысленно утверждал, что если положение Цезаря как главы государства формально определялось в первую очередь диктаторскими полномочиями (dictator perpetuus){494}, то для обозначения монархической сущности его власти гораздо "пригоднее" был титул императора, который впервые у Цезаря приобрел характер постоянного наименования (praenomen) и в отношении которого была оговорена возможность передачи его по наследству. В дальнейшем Моммзен выражался еще категоричнее; он считал, что новая власть императора была не чем иным, как восстановленной древнейшей царской властью, и что Цезарь решился присвоить себе именно эту царскую власть, избегая слова "царь" (rex) и потому используя титул императора{495}. В настоящее время эта "крайняя" точка зрения Моммзена на значение титула imperator разделяется немногими. Пожалуй, ближе всех к ней Грант, который считает, что этот титул превратился при Цезаре в термин, определяющий сферу компетенции. Самая же власть Цезаря зиждилась, по его мнению, на imperium maius, якобы новом типе империя, игравшем теперь первенствующую роль{496}. Другие исследователи или находят, что титул imperator сохранял свое прежнее (республиканское!), идущее со времен Сципиона Африканского значение и при Цезаре (например, Эдкок){497}, или не придают этому титулу и связанному с ним формальноюридическому анализу серьезного значения (Эд. Мейер){498}, или, наконец, вообще отрицают монархические устремления Цезаря (Сайм){499}. Н. А. Машкин, уделяя большое внимание вопросу о характере власти Цезаря и давая обзор существующих точек зрения, сам тем не менее не приходит ко вполне определенным выводам. Он считает, что "Цезарь в ином значении, чем прежде, принимает титул императора", но вместе с тем пишет: "Нет, по нашему мнению, оснований усматривать в этом "имени-титуле" указания на верховную власть, на то, что Цезарь был носителем imperium maius, что почетный титул "imperator" превратился в термин, указывающий на сферу компетенции"{500}. Одновременно Н.А. Машкин подчеркивает, что Цезарь открыто стремился [281] к монархической власти, к тому, чтобы его провозгласили царем. С нашей точки зрения, нет ни нужды, ни необходимости вкладывать какой-то новый, особый и явно монархический смысл в термин imperator по сравнению с его прежним, т. е. "республиканским", значением. Во всяком случае этого не следует делать применительно ко времени Цезаря. На каком основании возникла в современной историографии версия об особом и к тому же монархическом характере цезарева почетного титула? Она, видимо, базируется на показаниях двух источников: свидетельстве Светония о том, что титул imperator превратился в praenomen Цезаря{501}, и свидетельстве Диона Кассия, подчеркивающего, кроме того, наследственный характер титула{502}. Но если оба этих свидетельства с большей или меньшей точностью подтверждают тот факт, что ныне, т. е. со времени Цезаря, титул императора стал применяться и использоваться особым образом, несколько иначе, чем до сего времени, то они вовсе но являются доказательством принципиального изменения (в "монархическом направлении"!) внутреннего содержания самого понятия. В крайнем случае показания наших источников, и главным образом Диона Кассия, свидетельствуют лишь о том, что значительно позднее Август, претендуя на наследование титула, мог вкладывать в свои устремления, как и в свое отношение к титулу, "расширительные" требования, совершенно, конечно, несвойственные обстановкой положению дел при Цезаре. Как же следует понимать смысл термина imperator, когда он из старореспубликанского, общеизвестного и по существу временного титула все-таки превратился в praenomen imperatoris? Нам кажется, что в принципе внутреннее содержание его не изменилось. Термин imperator по-прежнему означал высшего военного начальника, распоряжавшегося своими подчиненными, но поскольку он стал постоянным, то почетное звание "главнокомандующего" носитель данного титула сохранял теперь не только в военное, но и в мирное время. Решающим в смысле подтверждения высказанного взгляда является тот факт, что Цезарь имел диктаторские полномочия, которых, как известно, Август не [282] имел, и потому при Цезаре титул императора вовсе и не должен был принимать то широкое, почти всеобъемлющее значение, которое он приобретает у позднейших принцепсов (начиная с того же Августа). Изложенная нами трактовка титула imperator применительно к Цезарю и его времени не предполагает - во всяком случае в достаточно осознанной и подчеркнутой форме - стремления самого Цезаря к царской власти. На вопрос о субъективных устремлениях Цезаря, связанных с царским венцом, мы попытаемся ответить - если это вообще возможно сделать - несколько ниже. Перейдем теперь к обзору внутриполитической и реформаторской деятельности Цезаря после битвы при Тапсе. Прежде всего поражают необычайная интенсивность и размах этой деятельности. После пышных празднеств, наград и угощений в связи с триумфом Цезарь приступил к реализации одной из важнейших задач - к наделению ветеранов землей, причем, когда вставал вопрос о неотчуждаемости участков, руководствовался, видимо, своим же аграрным законом от 59 г.{503} Наделение земельными участками производилось постепенно и осторожно, в соответствии с той программой, которую сам Цезарь изложил еще в предыдущем году бунтующим солдатам. Аппиан приписывает ему следующие обещания: "Я всем дам землю, и не так, как Сулла, отнимая ее у частных владельцев и поселяя ограбленных рядом с ограбившими, чтобы они пребывали в вечной вражде друг с другом, но раздам вам землю общественную и мою собственную, а если будет нужно, то еще и прикуплю"{504}. В различные области Италии Цезарь направил специальных уполномоченных, и несомненно, что чрезвычайно сложная работа по наделению земельными участками не могла быть выполнена в течение того же, т. е. 46, года. Нам известны в отдельных случаях места дислокации цезаревых ветеранов. Так, например, солдаты 7-го и 8-го легионов были поселены в Кампания, а еще точнее говоря, в городах Казилине и Калатии{505}. Затем Цезарь организует проведение всеобщего ценза. Однако это мероприятие, видимо, тоже осталось незавершенным. Одним из подготовительных к проведению ценза актов было, по всей вероятности, принятие муниципального закона. Правда, по поводу даты [283] опубликования этого закона существуют разногласия. Так, Моммзен относит дату опубликования и 45 г.; Эд. Мейер присоединяется к этой точке зрения{506}. Существуют и другие, более "крайние" взгляды: так, иногда полагают, что lex Julia municipaiis был издан Антонием только после смерти Цезаря, или, наоборот, отодвигают датировку закона вглубь, считая, что издание его относится к 54 г., т. е. к консульству Луция Юлия Цезаря. Не претендуя на окончательное решение этого действительно далеко не ясного вопроса, мы тем не менее наиболее естественной считаем возможность датировать закон 46 или 45 г. Причем отдаем предпочтение 46 г., поскольку Цицерон в одном из своих писем (январь 45 г.) говорит уже о законе (lex), а не о законопроекте (rogatio){507}.
 Иды марта. Итоги и выводы Парадоксальность положения, сложившегося в Риме после битвы при Мунде, заключалась в том, что позиции Цезаря именно в тот момент, когда он находился на вершине славы и видимого могущества, когда гражданская война была победоносно закончена, оказались не укрепившимися, а, наоборот, весьма существенно ослабленными. Как же это произошло? С момента возвращения Цезаря из Испании и до роковых ид марта 44 г. прошло всего пять месяцев. За это время не было никаких крупных событий, тем более конфликтного характера. Внешне все обстояло благополучно. Именно в этот период Цезарь выдвинул ряд широких планов, о которых нам уже приходилось упоминать, - от войны с парфянами и вплоть до осушения Помптинских болот{578}. В ответ на все эти проекты сенат декретировал ему новые почести. Однако наряду с перспективными мероприятиями не были забыты и более неотложные дела. Цезарь провел очередное пополнение сената: исключив из состава сенаторов ряд лиц, он пополнил сенат своими креатурами, не останавливаясь перед дарованием сенатского звания даже отпущенникам и солдатам, в том числе происходящим из Галлии и только недавно получившим римское гражданство. Очевидно, в это время число сенаторов было увеличено и доведено до 900{579}. Затем были организованы выборы должностных лиц на 44 г. Во время этих выборов Цезарь, конечно, снова действовал на основании того самого установления, согласно которому он рекомендовал половину кандидатов. Выборы состоялись [320] в декабре. Консулами были избраны сам Цезарь и Марк Антоний. В числе 16 преторов избранными оказались М. Юний Брут и Г. Касоий Лонгин, причем первому из них Цезарь вручил городскую претуру, а второму - разбор дел, касающихся иностранцев. Затем состоялись выборы эдилов и квесторов. Во время последних произошел такой инцидент: когда 31 декабря были созваны трибутные комиции, стало известно, что умер консул 45 г. Кв. Фабий Максим. По распоряжению Цезаря трибутные комиции были превращены в центуриатные, и на последний день истекающего года консулом был избран Г. Каниний Ребил, легат Цезаря в африканской и испанской кампаниях. Эта избирательная комедия дала пищу как для острот Цицерона, так и для общественного мнения, складывавшегося не в пользу Цезаря и обвинявшего его в "тиранических" замашках. В 44 г. Цезарь стал диктатором в четвертый раз{580}, а консулом - в пятый. Положение его казалось бесспорным; новые почести, декретированные сенатом, соответствовали уже не просто царскому достоинству, но открытому обожествлению. Так, теперь во время занятий государственными делами он мог пользоваться не просто курульным, но позолоченным креслом, мог не только носить красные сапоги, как это делали некогда цари Альбы-Лонги, но даже имел право надевать царское облачение. Было постановлено, чтобы дни побед Цезаря ежегодно отмечались как праздники, а каждые пять лет жрецы и весталки совершали молебствия в его честь; клятва именем Цезаря считалась юридически действительной, а все его будущие распоряжения заранее получали правовую силу благодаря тому, что магистраты при вступлении в должность присягали не противодействовать ничему из того, что постановит Цезарь. Цезарю определялась почетная стража из сенаторов и всадников, причем сенаторы должны были поклясться охранять его жизнь. Для одного из самых старинных праздников - для Луперкалий наряду с коллегиями Luperci Quintiliani и Fabiani создавалась теперь третья коллегия - Luperci Iuliani. Во всех святилищах и публичных местах совершались жертвоприношения и посвящения Цезарю; по всей Италии, в провинциях и во всех государствах, которые состояли [321] с Римом в дружбе, устраивались в его честь различные игры. Месяц квинтилий переименовывался в июль, одна из триб получала имя Iulia, и, наконец, Цезарю посвящался ряд храмов, в том числе один из них общий - Цезарю (как Iuppiter Julius) и dementia (как богине милосердия). Все эти почести было решено записать золотыми буквами на серебряных колоннах, поставленных у подножия Юпитера Капитолийского. Таким образом, фактическое обожествление Цезаря не вызывает особых сомнений. Этот вопрос не раз затрагивался в новейшей историографии, причем наиболее спорным можно, пожалуй, считать следующий момент: стремился ли сам Цезарь к тому, чтобы его считали богом еще при жизни, или он все же оставался в рамках традиций и не терял политической рассудительности и такта? Иногда находят, что идея обожествления - всего лишь оборотная сторона страстной мечты Цезаря о царской диадеме. X. Геше в работе, специально посвященной изучению этого круга проблем, приходит к довольно убедительным и интересным, на наш взгляд, выводам. Во-первых, она вполне правильно указывает на то, что в термин "обожествление" различные авторы часто вкладывают различное содержание или, точнее, подразумевают под данным термином акты весьма разнообразного характера и значимости. Поэтому, говорится затем, целесообразно использовать два термина: "обожествление" и "обоготворение", установив между ними определенное и твердое различие{581}. В чем же оно должно заключаться? Под "обожествлением" автор предлагает понимать присуждение почестей в таком же духе, как это делается по отношению к богам, однако почитаемый в сакрально-правовом смысле не включается в состав государственных богов, достигая лишь особого почета и "повышения ранга". Под "обоготворением" же следует понимать официальное, санкционированное сакральным правом и по инициативе государства проведенное включение в состав государственных богов. Причем в этом случае должны быть выполнены все те требования, которые характеризуют положение остальных государственных богов, т. е. должны существовать: 1) культовое имя, 2) место культа и, наконец, 3) функционирующий, т. е. отправляемый жрецом, культ. Этим [322] формальным условиям в Риме придавалось исключительно важное значение, и без выполнения всех трех указанных предпосылок "обоготворение" не могло иметь места{582}. Как же обстояло дело в "случае" с Цезарем? Тщательно анализируя все решения и декреты, все почетные постановления и относя их ток "обожествлению", а то к "обоготворению", автор приходит к выводу, что в источниках содержится указание на декрет, которым осуществлялось обоготворение Цезаря еще при его жизни и в котором упоминались все три необходимых предпосылки или условия{583}. Вместе с тем автор подчеркивает существенное противоречие: несмотря на наличие подобного декрета или постановления, нам известно, что до смерти Цезаря фактически не было места культа, и Антоний, считавшийся жрецом Цезаря, не приступал к выполнению своих обязанностей. Общий вывод таков. Решения (или декреты), осуществлявшие "обоготворение" Цезаря, были приняты, как и свидетельствуют источники, еще при его жизни, но их осуществление началось лишь после его смерти. В этом по существу нет противоречия: возможно, что все принятые постановления были рассчитаны именно на будущее. Подобная практика вполне "вписывается" в историческую обстановку и в свойственные той эпохе представления. Собственное поведение Цезаря и оказанные ему почести как бы предполагали подобную форму апофеоза, тем более что уже существовало и было распространено мнение относительно того, что государь, который был хорошим правителем, а не тираном, заслуживает посмертного обоготворения (апофеоза){584}. И наконец, мнение автора о посмертном обоготворении Цезаря подсказывается не только конкретными данными источников, оно основано на параллелях, примерах, на существовавших в те времена представлениях об апофеозе человека, имеющего определенные заслуги перед государством. Это - награда (praemium), и о ней - хотя она могла быть реализована лишь посмертно - награждаемый, в данном случае Цезарь, имел право и возможность узнать еще при жизни. Но, с другой стороны, если "обоготворение" - лишь посмертная награда, то, конечно, монархические претензии [323] Цезаря, его стремление к царскому титулу и диадеме не должны были проявляться, как считают некоторые исследователи, в совершенно "безрассудных" действиях и поступках, открыто нарушавших римские политические традиции{585}. Тем не менее нет ничего удивительного в том, что в условиях бесконечных почетных актов и решений, в обстановке всеобщего сервилизма начинают все чаще возникать разговоры о Цезаре и царском венце, причем ближайшее окружение диктатора своими иногда чуть ли не провокационными действиями давало достаточно серьезные основания для подобных слухов и разговоров. Так, например, кто-то, как говорит Аппиан, из тех, кто особенно поддерживал слух о стремлении Цезаря быть царем, украсил его изображение лавровым венком, обвитым белой лентой. Трибуны Марул и Цезетий разыскали этого человека и арестовали его под тем предлогом, что они этим делают нечто угодное Цезарю, который уже и раньше протестовал, если о нем говорили как о царе. По свидетельству того же Аппиана. Цезарь реагировал на этот инцидент вполне спокойно, и, только когда при его возвращении из Альбы в Рим он был у городских ворот снова приветствуем как царь и когда народные трибуны снова разыскали инициатора этих приветствий и арестовали его, он, "потеряв терпение", выступил перед сенатом, обвинив трибунов в том, что они коварно навлекают на него подозрение в стремлении к тирании, и заявил, что считает их заслуживающими смерти, однако ограничивается лишением должности и удалением из сената{586}. Отрешение от должности трибунов, власть которых всегда считалась священной и неприкосновенной, произвело крайне неблагоприятное впечатление. Вскоре после этих событий Цезарь был провозглашен диктатором без ограничения срока. Началась подготовка к парфянской войне. В Риме стали распространяться слухи о том, что в связи с походом столица будет перенесена в Илион или в Александрию, а для того, чтобы узаконить брак Цезаря с Клеопатрой, будет предложен законопроект, согласно которому Цезарь получает разрешение брать себе сколько угодно жен, лишь бы иметь наследника. [324] Новый инцидент, как будто подтверждающий монархические устремления и "замашки" Цезаря, произошел 15 февраля, во время празднования Луперкалий. Марк Антоний, который был не только консулом, но и магистром Lupercorum Iulianorum, во время игр подбежал к Цезарю и хотел увенчать его голову диадемой. Раздались довольно жидкие и, как пишет Плутарх, заранее подготовленные аплодисменты. Когда же Цезарь отверг диадему, то рукоплескал весь народ. Эта игра повторялась дважды, и Цезарь, учтя реакцию присутствующих, отдал распоряжение отнести диадему в' Капитолий, в храм Юпитера{587}. Однако все это, вместе взятое, создавало вполне определенную атмосферу недовольства. При выборах консулов на 43 г. большое количество голосов было подано за Марула и Цезетия - трибунов, столь несправедливо отстраненных Цезарем от должности; на статуе полулегендарного Брута появилась надпись: "О, если бы ты жил!", а его потомок и носитель его славного имени обнаруживал на своей судейской трибуне, которую он занимал как городской претор, такие воззвания: "Ты спишь, Брут!" или: "Ты не Брут!", что, конечно, не могло не оказать своего действия. Формировалось общественное мнение, формировался если еще не конкретный заговор, то во всяком случае довольно явно выраженная оппозиция. Одним из наиболее ранних проявлений этой оппозиционности, которому следует придать определенный вес и значение, как то было сделано самим Цезарем, можно считать опубликование Цицероном его сочинения о Катоне. Это произошло, как уже говорилось, вскоре после отъезда Цезаря на испанскую войну и было наиболее злободневной сенсацией того времени{588}. Влияние этого произведения на римское общественное мнение было очень велико. Известно также, что сочинение Цицерона не только встретило благожелательный прием, но и вызвало к жизни ряд произведений подобного же направления, в том числе и "Катона" М. Юния Брута{589}. Чрезвычайно интересно отметить тот факт, что в растущих и ширящихся оппозиционных настроениях все более и более определенно начинает проступать некая демократическая струя. Например, не следует забывать, [325] что М. Юний Брут, т. е. один из главных руководителей будущего заговора, в соответствии с традициями той ветви рода Юниев, к которому он принадлежал, был убежденным сторонником "демократической партии". Совершенно справедливо указывает Эд. Мейер и на то, что оппозиционные настроения, постепенно расширяясь, распространились не только на таких сторонников сенатской республики, которые сделали попытку примириться с режимом Цезаря, но и на "демократов", разделявших взгляды Саллюстия, и даже на определенную часть явных приверженцев Цезаря{590}. Тот же Эд. Мейер в качестве примера подобных настроений ссылается на один из "демократических" памфлетов против Цезаря{591}. В этом произведении использован рассказ о процессе Луция Сципиона Азиатского. Когда этот последний был взят под стражу, то прибывший из Этрурии его брат, Сципион Африканский, силой вырвал его из рук служителей и трибунов. Тиберий Гракх, бывший в то время тоже трибуном, произнес речь, в которой он протестовал против подобной дискредитации трибунской власти и достоинства со стороны частного лица. Оратор вспоминал о том, что когда-то сам Сципион держался совершенно иначе, он даже упрекал народ за то, что его хотели сделать пожизненным консулом и диктатором, а его статуи собирались воздвигнуть на комиции, рострах, в курии, Капитолии и часовне (cella) Юпитера. Он возражал и против того, чтобы его изображение (imago) в триумфальном одеянии выносилось из храма Юпитера. А теперь, мол, он полностью разложился и переступил всякие границы. Излагая этот инцидент, Эд. Мейер, очевидно, вполне резонно замечает, что почти все перечисленные в рассказе почести были немыслимы во времена Сципиона и потому под Сципионом Африканским на самом деле следует иметь в виду Цезаря. Появление же самого памфлета Эд. Мейер относит к 44 г., т. е. считает, что он стал известен не ранее, чем Цезарь был объявлен dictator perpetuus{592}. Все это поясняет, на наш взгляд, с достаточной очевидностью то парадоксальное положение, в котором Цезарь оказался, вернувшись в Рим с испанской войны. Мы уже говорили об ошибочности его "политики [326] милосердия", во всяком случае по отношению к сенатским кругам, к староримской курульной знати{593}. Что касается новых фракций господствующего класса, т. е. руководящих кругов муниципиев, богатых отпущенников, посаженных на землю ветеранов, то хотя Цезарь и являлся в какой-то мере их "патроном", но в это время они только (и, в частности, благодаря Цезарю!) еще "набирали силу" и не могли служить достаточно прочной опорой, как, впрочем, и сам Цезарь не мог еще стать достаточно решительным и последовательным проводником их специфических интересов. Предпринятое пополнение сената было малоудовлетворительным (и даже жалким) паллиативом, если иметь в виду достаточно сложный вопрос о социальной опоре. Именно поэтому Цезарю приходилось лавировать между этими homines novi и представителями староримских родов, заигрывая с последними и всячески привлекая их к себе, в особенности после окончания гражданской войны. Неизменной основой экономического и политического веса этих "староримлян" продолжало оставаться крупное землевладение, наиболее основательно подорванное лишь после экспроприаций, проведенных уже в период второго триумвирата. "Демократические" слои населения в силу ряда упоминавшихся причин не могли представлять для Цезаря в то время сколько-нибудь серьезной политической опоры. Более того, оппозиция режиму Цезаря, переросшая затем в заговор против него, в значительной мере питалась именно этими "демократическими" кругами. И наконец, монархические "замашки" Цезаря, то ли существовавшие на самом деле, то ли приписываемые ему общей молвой - в данном случае это безразлично! - оттолкнули от него не только бывших "республиканцев", которые одно время рассчитывали на возможность примирения и альянса, но даже явных приверженцев Цезаря. Таким образом и создалась та парадоксальная ситуация, при которой всесильный диктатор, достигший, казалось бы, вершины власти и почета, на самом деле очутился в состоянии политической изоляции, а возникший против него и успешно реализованный заговор был закономерным проявлением слабости установленного им режима. [327] Как ни странно, но в огромной литературе о Цезаре до сих пор недостаточно четко отмечалось то обстоятельство, что заговор, осуществленный в иды марта, был далеко не первым, и наши сведения о готовящихся против Цезаря заговорах восходят по крайней мере к 46 г. Так, в упоминавшейся уже речи Цицерона за Марцелла содержится ясное указание на то, что Цезарь обратился в сенат с "жалобой" на готовящееся против него покушение, причем намекал, что оно исходит от лиц, принадлежащих к его ближайшему окружению{594}. Известно также, что в 45 г. один из видных офицеров Цезаря, Гай Требоний, замышлял покушение, рассчитывая убить Цезаря при его возвращении из Испании. Он даже пытался по этому поводу вступить в контакт с Марком Антонием, однако тот не пошел ему навстречу, но вместе с тем и не выдал его Цезарю. Примерно в это же время подобными мыслями начал тешить себя Цицерон, правда чаще всего в плане сравнительно безопасных острот в частных письмах к друзьям{595}. Тем не менее эти его новые настроения стали довольно широко известны, и неслучайно в сентябре 44 г. Марк Антоний причислял его к идейным вдохновителям убийства Цезаря, хотя заговорщики так и не решились доверить Цицерону свои замыслы. Последний заговор на жизнь Цезаря сложился в самом начале 44 г.{596} В него было вовлечено более 60 человек. Интересен состав заговорщиков: кроме главарей заговора М. Юния Брута, Г. Кассия Лонгина и таких видных помпеянцев, как Кв. Лигарий, Гн. Домиций Агенобарб, Л. Понтий Аквила (и еще нескольких менее заметных фигур), все остальные участника заговора были до недавнего прошлого явными сторонниками Цезаря: Л. Туллий Кимвр, один из наиболее близких к диктатору людей, Сервий Гальба, легат Цезаря в 56 г. и его кандидат на консульство в 49 г., Л. Минуций Базил, тоже легат Цезаря и претор 45 г., братья Публий и Гай Каска, причем первый из них был уже избран трибуном на 43 г. Еще более симптоматичным явлением следует считать вступление в число заговорщиков только что упоминавшегося Г. Требония и, наконец, Д. Юния Брута, весьма близкого к Цезарю именно в это время. [328] То, что его жизни угрожает опасность, Цезарь, видимо, знал или догадывался. И хотя он отказался от декретированной ему почетной стражи, сказав, что он не желает жить в постоянном страхе, тем не менее, когда его предостерегали относительно Антония и Долабеллы, он отвечал, что не боится людей, которые любят жизнь и умеют наслаждаться ею, однако ему внушают более серьезное опасение люди бледные и худощавые. В данном случае Цезарь явно намекал на Брута и Кассия. Тем временем подготовка к новой, т. е. парфянской, войне шла полным ходом. Прежде всего предусматривалось упорядочение текущих дел на время похода. Видимо, в конце февраля состоялись комиции, на которых были избраны консулы на 43 и 42 гг.; что касается преторов и других должностных лиц, то они были определены лишь на текущий год. В основном закончились и чисто военные приготовления: в Иллирии, Ахайе и Македонии в общей сложности уже было сосредоточено 16 легионов пехоты и 10 тысяч всадников{597}. Цезарь намечал свой отъезд к войску на 18 марта (в Македонию), а 15 марта предполагалось заседание сената, во время которого квиндецемвир Л. Аврелий Котта (консул 65 г.) должен был, основываясь на предсказании, найденном в сивиллиных книгах, относительно того, что парфян может победить лишь царь, провести в сенате решение о награждении Цезаря соответствующим титулом. Плутарх и Аппиан сообщают про несколько смягченный вариант этого проекта решения сената: титул царя присваивался Цезарю, так сказать, по отношению к провинциям и союзным государствам, по отношению же к Риму (и Италии) Цезарь оставался по-прежнему императором и диктатором{598}. Заседание сената 15 марта в помещении курии Помпея было избрано заговорщиками в качестве дня и места приведения их планов в исполнение, дабы не голосовать за проект Л. Котты. Убийство Цезаря и предшествующие ему чудесные предзнаменования весьма драматично описаны рядом древних авторов{599}. Например, все они единодушно указывают на многочисленные явления и знаки, начиная от самых невинных, вроде вспышек света на небе, внезапного шума по ночам и вплоть до таких страшных признаков, как [329] отсутствие сердца у жертвенного животного, или печально-трогательного рассказа о том, что накануне убийства в курию Помпея влетела птичка королек с лавровой веточкой в клюве; ее преследовала стая других птиц, которые ее здесь нагнали и растерзали. Накануне рокового дня Цезарь обедал у Марка Эмилия Лепида, и, когда случайно речь зашла о том, какой род смерти самый лучший. Цезарь воскликнул: "Неожиданный!" Ночью, после того как он уже вернулся домой и заснул в своей спальне, внезапно растворились все двери и окна. Разбуженный шумом и ярким светом луны, Цезарь увидел, что его жена Кальпурния рыдает во сне: ей привиделось, что мужа закалывают в ее объятиях и он истекает кровью. С наступлением дня она стала просить Цезаря не выходить из дому и отменить заседание сената или по крайней мере посредством жертвоприношений выяснить, насколько благоприятна обстановка. Видимо, и сам Цезарь начал колебаться, ибо он никогда раньше не замечал у Кальпурнии склонности к суеверию и приметам. Однако когда Цезарь решил направить в сенат Марка Антония, дабы отменить заседание, то один из заговорщиков и в то же время особенно близкий Цезарю человек. Децим Брут Альбин, убедил его не давать новых поводов для упреков в высокомерии и все же самому отправиться в сенат хотя бы для того, чтобы лично распустить сенаторов. По одним сведениям, Брут вывел Цезаря за руку из дома и вместе с ним пошел в курию Помпея, по другим данным, Цезаря несли в носилках. Но как бы то ни было, по дороге он был преследуем все новыми предостережениями и предзнаменованиями. Во-первых, ему встретился гадатель Спуринна, который предостерег его когда-то от опасности, угрожавшей в мартовские иды. "А ведь мартовские иды наступили", - шутливо сказал Цезарь, повстречав гадателя. "Да, наступили, но еще не прошли", - спокойно ответил тот. По дороге к Цезарю пытался обратиться какой-то раб, якобы осведомленный о заговоре, но, оттесненный окружавшей Цезаря толпой, он не смог сообщить ему об этом. Он вошел в дом и заявил Кальпурнии, что будет дожидаться возвращения Цезаря, так как хочет сообщить ему нечто чрезвычайно важное. Артемидор [330] из Книда, гость Цезаря и знаток греческой литературы, также имевший достоверные сведения о заговоре, вручил Цезарю свиток, в котором было изложено все, что он знал о готовящемся покушении. Заметив, что Цезарь все свитки, вручавшиеся ему по дороге, передает окружавшим его доверенным рабам, Артемидор якобы подошел к диктатору вплотную и сказал: "Прочитай это, Цезарь, сам, не показывая никому другому, и немедленно! Здесь написано об очень важном для тебя деле". Тогда Цезарь взял в руки свиток, однако прочесть его так и не смог из-за множества просителей, хотя неоднократно пытался это сделать. Он вошел в курию Помпея, все еще держа в руках свиток. Но если обстоятельства складывались таким образом, что предостережения не доходили до Цезаря, то и заговорщикам не раз казалось: все висит на волоске, они - на грани провала и будут вот-вот разоблачены. Один из сенаторов, взяв за руку заговорщика Публия Сервилия Каску, сказал ему: "Ты от меня, друга, скрываешь, а Брут мне все рассказал". Каска в смятении не знал, что ответить, но тот, смеясь, продолжал: "Откуда ты возьмешь средства, необходимые для должности эдила?" Сенатор Попилий Лена, увидев в курии Брута и Кассия, беседующих друг с другом, неожиданно подошел к ним и сказал, что желает им успеха в том, что они задумали, и посоветовал торопиться. Они были чрезвычайно напуганы этим пожеланием, тем более что, когда появился Цезарь, Попилий Лена задержал его при входе каким-то серьезным и довольно длительным разговором. Испуганные заговорщики уже готовились убить друг друга, прежде чем их схватят, но в этот момент Попилий Лена окончил разговор и простился с Цезарем. Стало ясно, что он обращался к Цезарю с каким-то делом, возможно просьбой, но только не с доносом. Существовал обычай, что консулы при входе в сенат совершают жертвоприношения. И вот именно теперь жертвенное животное оказалось не имеющим сердца. Цезарь, пытаясь рассеять удручающее впечатление, произведенное на жреца таким мрачным предзнаменованием, смеясь, сказал, что нечто подобное с ним уже случалось в Испании, во время войны с сыновьями Помпея. Жрец отвечал, что он и тогда [331] подвергался смертельной опасности, сейчас же все показания еще более неблагоприятны. Цезарь приказал совершить новое жертвоприношение, но и оно оказалось неудачным. Не считая более возможным задерживать открытие заседания. Цезарь вошел в курию и направился к своему месту. Перед входом в сенат заговорщики поручили Требонию (по другим данным. Дециму Бруту) задержать Марка Антония, которого они опасались. Приветствуя Цезаря, сенаторы в знак уважения поднялись со своих мест. Дальнейшие события в описании Плутарха выглядели следующим образом. "Заговорщики, возглавляемые Брутом, разделились на две части: одни стали позади кресла Цезаря, другие вышли навстречу вместе с Тулием Кимвром просить за его изгнанного брата; с этими просьбами заговорщики провожали Цезаря до самого кресла. Цезарь, опустившись в кресло, отклонил их просьбы, а когда заговорщики приступили к нему более настойчиво, выразил свое неудовольствие". "Тогда Тулий схватил обеими руками тогу Цезаря и начал стаскивать ее с шеи, что было знаком к нападению. Каска первым нанес удар кинжалом в затылок, рана эта, однако, оказалась неглубокой и несмертельной: Каска, по-видимому, вначале был смущен дерзновенностью своего ужасного поступка. Цезарь, повернувшись, схватил и задержал кинжал. Почти одновременно оба вскрикнули: раненый Цезарь по-латыни: "Негодяй Каска, что ты делаешь?" - а Каска по-гречески, обращаясь к брату: "Брат, помоги!" Не посвященные в заговор сенаторы, пораженные страхом, не смели ни бежать, ни кричать, ни защищать Цезаря. Все заговорщики окружили его с обнаженными кинжалами: куда бы он ни обращал взор, он, подобно дикому зверю, окруженному ловцами, встречал удары кинжалов, направленные ему в лицо, так как было условлено, что все заговорщики примут участие в убийстве и как бы вкусят жертвенной крови". "Поэтому и Брут нанес Цезарю удар в пах. Некоторые писатели рассказывают, что, отбиваясь от заговорщиков, Цезарь метался и кричал, но, увидев Брута с обнаженным кинжалом, накинул на голову тогу и подставил себя под удары. Либо сами убийцы [332] оттолкнули тело Цезаря к цоколю, на котором стояла статуя Помпея, либо оно там оказалось случайно. Цоколь был сильно забрызган кровью. Можно было подумать, что сам Помпей явился для отмщения своему противнику, распростертому у его ног, покрытому ранами и еще содрогавшемуся. Цезарь, как говорят, получил двадцать три раны. Многие заговорщики, направляя удары против одного, в суматохе переранили друг друга"{600}. Эта драматическая сцена убийства изображается античными историками довольно согласно, за исключением отдельных деталей, как правило малозначительных. Так, Светоний уверяет, что Цезарь, защищаясь, пронзил руку Каски, нанесшему ему первый удар, острым грифелем ( "стилем"), а увидев среди своих убийц Марка Юния Брута, якобы сказал по-гречески: "И ты, дитя мое!" - и после этого перестал сопротивляться. Деталь эффектная, но все же малоправдоподобная, рожденная на свет в связи с известной нам светской сплетней. Более существенна в рассказе Светония другая подробность: сообщение о том, что из всех рай, нанесенных Цезарю, только одна оказалась смертельной{601}. Когда убийство было совершено, в сенате началась настоящая паника. Из попытки Брута обратиться к сенаторам с речью ничего не получилось, так как все в страхе разбежались. Паника и смятение быстро распространились и в городе. Все закрывали наглухо двери, приготовляясь защищаться даже с крыш, хотя никто не знал, на кого нападают и от кого следует защищаться. Многие лавки были разграблены. Антоний и Лепид, как люди, наиболее близкие к Цезарю, укрылись в чьих-то чужих домах. Заговорщики же, пытаясь привлечь к себе сочувствие населения, торжественно направились на Капитолий, крича, что они уничтожили тирана, призывая к восстановлению "строя отцов". Но народ, как говорит Аппиан, "за заговорщиками не последовал"{602}. Труп заколотого кинжалами заговорщиков диктатора оставался лежать у подножия статуи Помпея, восстановленной в курии по распоряжению самого Цезаря. Только через какойто, и, видимо, немалый, срок появилось трое рабов; спи взвалили Цезаря на носилки, с которых бессильно свесилась его рука, и [333] отнесли тело домой. Об этом рассказывает Светоний{603}, и эта подробность с бессильно свесившейся рукой придает живую и жуткую правдоподобность описанию событий, происходивших более двух тысяч лет назад. А Аппиан, рассказывая о том же, заключает изложение такой меланхолической фразой: "Из всех тех, кто обычно сопровождал Цезаря - должностных лиц, горожан и приезжих, рабов и вольноотпущенников, - остались теперь только трое, так как все разбежались; они положили тело на носилки и понесли, но не так, как это бывало раньше, - только трое несли теперь домой того, кто еще несколько часов тому назад был властелином вселенной"{604}. Теперь, очевидно, следует подвести некоторые итоги, дать общую оценку жизни и деятельности Цезаря. Чтобы эта оценка приобрела какие-то живые черты и вышла за рамки чисто "кабинетных" реконструкций, попытаемся воссоздать хотя бы в доступной степени приближения исторический образ Цезаря. Но что есть исторический образ? Понятие достаточно сложное, а в данном случае, когда речь идет о Цезаре, даже противоречивое, ибо, как мы уже могли убедиться, перед нами по крайней мере два различных образа. Цезарь, каким его знали современники, а также ближайшие потомки, и Цезарь новейшей историографии никак не совпадают. Это действительно два различных образа. Может возникнуть вопрос: какой же из них следует считать подлинным? Однако такой вопрос, на наш взгляд, незакономерен. Мы ведь не стоим перед альтернативой, перед обязательным выбором одного из двух "вариантов" (образов); мы скорее хотим создать новый, свой "вариант". А для этого надо использовать обе уже существующие возможности: и интегрированный самими столетиями образ Цезаря со всеми его "историографическими наслоениями", и те живые черты более "личного", человеческого образа, сохраненные для нас древними авторами. Казалось бы, составить живое представление о человеке, который отделен от нашего времени не одним десятком столетий, дело безнадежное. Однако Цезарю [334] в этом смысле как-то особенно повезло, и нам известно о нем многое - вплоть до самых мелких, но живых и колоритных подробностей. Это объясняется в первую очередь тем, что самая его личность была, видимо, настолько яркой и впечатляющей, что рассказы о нем, изобилующие пусть никогда не свершавшимися поступками и лишь приписываемыми ему афоризмами, передавались из уст в уста и дошли, обрастая все новыми и новыми красочными деталями, до довольно отдаленных потомков. Такой ли в этих рассказах Цезарь, каким он был "на самом деле", или он в какой-то мере уже "мифологизирован", выяснять теперь не только невозможно, но и едва ли целесообразно. Наше живое представление о Цезаре, кроме того, определяется - и мы должны быть в данном случае только благодарны - особенностями жанра античной исторической биографии. "Мы создаем не историю, - писал Плутарх, - а жизнеописания, и не всегда в самых главных деяниях бывает видна добродетель или порочность, но часто какойнибудь ничтожный поступок, слово или шутка лучше и яснее обнаруживают характер человека, чем битвы, в которых гибнут десятки тысяч, чем командование огромными армиями и осады городов"{605}. Вот почему и биография, написанная Плутархом, и биография, принадлежащая перу Светония, насыщены живыми подробностями, бытовыми штрихами и деталями, рисующими нам Цезаря-человека со всеми его достоинствами и недостатками, так сказать, во весь его рост. Особенный интерес представляет для нас подробная, как бы имеющая обобщающее значение характеристика Цезаря в жизнеописании Светония. Мы уже упоминали о ней в свое время{606}. Остановимся теперь на этой характеристике более основательно, уделив главное внимание тем ее аспектам, которые касаются именно человеческих черт Цезаря и таких особенностей его личности, которым мы до сих пор не придавали решающего значения{607}. Цезарь, по словам Светония, был высокого роста, хорошо сложен, имел лицо несколько полное, кожу светлую, глаза черные и живые. Он отличался превосходным здоровьем; лишь под конец жизни стал подвержен внезапным обморокам и дважды испытал припадки падучей. Это утверждение Светония несколько расходится [335] с тем, что говорит Плутарх. Цезарь якобы имел слабое телосложение и лишь непрерывными походами, скудным питанием и постоянным пребыванием под открытым небом сумел его укрепить{608}. Цезарь весьма тщательно следил за своей внешностью: волосы не только стриг, брил, но и выщипывал; он страдал из-за безобразившей его лысины и потому с удовольствием пользовался присвоенным ему правом постоянно носить лавровый венок. Одевался он тоже по-особенному: носил сенаторскую тунику с бахромой на рукавах и слегка ее подпоясывал. По слухам, еще Сулла советовал оптиматам, сторонникам сената, опасаться плохо подпоясанного юнца. Светоний особо подчеркивает страсть Цезаря "к изысканности и роскоши". Он упоминает о вилле около озера Неми, о тратах огромных сумм на покупку красивых и ученых рабов{609}, о любви Цезаря к жемчугу, что было якобы одной из причин вторжения в Британию, о собирании резных камней, чеканных сосудов, статуй и картин. Упоминается и о том, что Цезарь возил с собой в походы дорогие мозаичные полы. Большое внимание уделяет Светоний тому, что он сам называет "любовными утехами" Цезаря. Совершенно справедливо отмечалось, что об этих любовных утехах он пишет гораздо подробнее, чем, например, о завоевании Галлии{610}. "Единственным пятном" на репутации Цезаря Светоний считает его сожительство в юные годы с вифинским царем Никомедом, но с явным удовольствием и даже оттенком восхищения говорит о том, что Цезарь был любовником "многих знатных женщин". Например, выясняется, что Цезарь не только был инициатором "союза трех", но и находился в связи с женами обоих своих сотоварищей по триумвирату - Красса и Помпея. Но больше всех он якобы любил Сервилию, мать Брута: еще в свое первое консульство он подарил ей жемчужину стоимостью в 6 миллионов сестерциев, а в гражданскую войну, не считая других подарков, устроил ей за бесценок покупку с аукциона богатейших поместий. С не меньшим удовольствием Светоний говорит о том, что среди любовниц Цезаря были и царицы: Эвноя, жена мавретанского царя Богуда, и Клеопатра. При этом довольно подробно обсуждается вопрос, можно ли Цезариоиа на самом деле считать сыном Цезаря. [336] Приводятся также насмешливые песенки, которые распевали в триумфах солдаты и в которых поминался то Никомед, то другие любовные похождения Цезаря, а сам он именовался "лысым развратником". Специально подчеркивается, что Цезарь пил очень мало и редко; приводится даже высказывание Катона о том, что "Цезарь один из всех взялся произвести государственный переворот, будучи трезвым". Отмечается и крайняя неприхотливость в еде: на одном обеде, где было подано несвежее масло, Цезарь, дабы не обидеть хозяина, спокойно ел его, хотя другие гости не были столь же вежливы. Светоний упрекает Цезаря в корыстолюбии: так, в Испании он, как нищий, выпрашивал деньги у союзников для уплаты своих долгов, в Галлии грабил храмы и разорял города ради обогащения. Он торговал союзами и царствами, а впоследствии лишь неприкрытые грабежи дали ему возможность вынести огромные издержки гражданских войн, триумфов и роскошных зрелищ. Далее идет перечисление и анализ таких особенностей личности Цезаря, на которых мы уже в какой-то мере останавливались. Это дает нам право быть более краткими. Так, например, Светоний переходит к характеристике Цезаря как оратора и писателя. Ограничимся лишь ссылкой на то, что в первом случае он приводит весьма высокий отзыв Цицерона, во втором - отзывы того же Цицерона, Гиртия, Асиния Поллиона (критический отзыв!) на мемуары Цезаря и затем перечисляет другие его литературные произведения: трактаты "Об аналогии", "Анти-Катон", поэму "Путь", а также юношеские сочинения "Похвала Геркулесу", трагедию "Эдип" и "Собрание изречений". Упоминаются и донесения Цезаря сенату, письма Цицерону и близким, причем известно, что Цезарь пользовался иногда тайнописью, т. е. неким шифром, изобретенным им самим. Довольно подробно Цезарь характеризуется как полководец и знаток военного искусства. Светоний, как, кстати, и другие авторы, отмечает не только быстроту действий Цезаря, но и его личную храбрость, присутствие духа, презрение к разного рода суевериям и, наконец, его огромное влияние на солдат, его умение обращаться с ними, о чем уже достаточно подробно [337] говорилось выше.{611} Приводится много примеров выступлений Цезаря перед солдатами в случае их недовольства или даже возмущения, а также примеров мужества и преданности солдат во время сражений. Особо подчеркивается верность Цезаря своим клиентам, забота о них, а также внимательное и доброе отношение к друзьям. Однажды, когда он ехал с Гаем Оппием ночью через лес и тот внезапно заболел, он уступил другу единственный кров и помещение, оставшись сам ночевать на голой земле, под открытым небом. Плутарх, рассказывая о том же самом эпизоде, вкладывает в уста Цезаря следующее изречение: "Почетное надо предоставлять сильнейшим, а необходимое - слабейшим"{612}. Светоний, помимо всего прочего, отмечает и природную, по его мнению, мягкость Цезаря, которую тот проявлял якобы даже в отмщении. Особенно он превозносит умеренность и милосердие Цезаря в ходе гражданской войны и после окончательной победы. Речь идет об амнистии всех политических противников, разрешении вернуться в Италию, и здесь же говорится о восстановлении по приказанию Цезаря статуй Помпея и даже Суллы. В заключение Светоний останавливается на такой черте характера Цезаря, как властолюбие. Он перечисляет те почести, которые Цезарь допускал и принимал "сверх меры", приводит многочисленные примеры его своевластных поступков, нарушавших "отеческие обычаи". Он приводит также весьма надменные, а с точки зрения старореспубликанских традиций, недопустимые высказывания Цезаря: "Республика - ничто, пустое имя без тела и вида"; "Сулла не разбирался даже в азах политики, если решил отказаться от диктаторской власти"; "Люди должны теперь говорить с ним. Цезарем, более осторожно и считать его слова законом". А Дион Кассий сообщает еще об одном высказывании, которое, если только считать его достоверным, свидетельствует, что по крайней мере в вопросе о соотношении сил Цезарь разбирался прекрасно и не имел никаких иллюзий. "Он говорил, - сообщает Дион, - что есть две вещи, которые утверждают, защищают и умножают власть: войско и деньги, причем друг без друга они немыслимы"{613}. Но "величайшую, смертельную ненависть" Цезарь [338] навлек на себя своими монархическими замашками оскорбительным отношением к сенату, презрением к народным трибунам. Поэтому когда Светоний говорит, что Цезаря "считают повинным в злоупотреблении властью и убитым заслуженно", то можно не без оснований предполагать, что сам Светоний тоже разделяет эту точку зрения. Теперь нам, очевидно, придется вернуться к тому, о чем говорилось в начале книги, и даже в какой-то степени повторить сказанное. Поскольку в приведенной характеристике личности Цезаря мы следовали главным образом за Светонием - а он избран нами, конечно, не случайно, - необходимо снова затронуть вопрос об его оценках и критериях. На наш взгляд, мы имели возможность с предельной наглядностью убедиться в том, что Светоний, рисуя образ Цезаря, говорит о чем угодно - начиная от внешности Цезаря и кончая его властолюбием, - но только не о нем как государственном деятеле. Точнее, Светоний отмечает как положительные, так и отрицательные качества Цезаря-политика: с одной стороны, его незлобивость и тактику dementia, с другой - его надменность, своевластие и монархические устремления в последние годы жизни, но о Цезаререформаторе и "восстановителе государства" после потрясений гражданской войны в самой характеристике не говорится ни слова. Правда, Светоний сообщает об "устройстве государственных дел" Цезарем, включая даже неосуществленные проекты, но он явно воздерживается от каких-либо оценок. Очевидно, по этой же причине вопрос о Цезаре как государственном деятеле не присутствует в самой характеристике, где нельзя было бы избежать оценочного момента. Однако те отрицательные черты Цезаря-политика, которыми и завершается характеристика в целом, дают нам, как уже отмечалось, представление об истинном отношении Светония к этому вопросу{614}. Быть может, избегая в своей развернутой, всесторонней характеристике оценки Цезаря как государственного деятеля, Светоний был не так уж не прав. Суть вопроса, на наш взгляд, конечно, не в том, чтобы положительно или, наоборот, отрицательно отнестись к этой деятельности, но в том, что Светонию удалось - случайно или не случайно - нащупать наиболее слабое место Цезаря. Ибо в противовес существующей со [339] времен Моммзена и до сих пор широко распространенной в западной историографии точке зрения, согласно которой Цезарь должен быть включен в сонм величайших государственных деятелей, пролагателей новых путей, строителей новых политических систем, мы хотим обосновать несколько иной взгляд. Начнем, как и Светоний, с того, что, так сказать, "лежит на поверхности": с личности Цезаря. Цезарь - и это не вызывает никаких сомнений - блестящий, широко и разносторонне одаренный человек. Но такая широкая одаренность в самой себе уже таит некую опасность. Опасность эта заключается в том, что при таком многообразии талантов и занятий в чем-то, в какой-то области неизбежно приходится быть дилетантом. В чем же? Естественно предположить, что в том, в чем нет ни достаточного опыта, ни подготовки. Цезарь как полководец был профессионально подготовлен, опытен; как политический деятель форума - умелый интриган, боец, приученный не падать духом от неудач; как дипломат - достаточно гибок и коварен, и только как государственный деятель он не имел ни времени, ни практики, ни опыта. Да и как он мог все это иметь или приобрести, если после начала гражданской войны он пробыл в Риме немногим более года. А "государственный деятель" - это такая профессия, которая, быть может, больше, чем любая другая, требует помимо природных качеств и склонности еще огромного практического опыта. Пожалуй, целесообразно провести некоторое разграничение между понятиями "политическая" и "государственная" деятельность. Всякий государственный деятель (если только он деятель!) - политик, но далеко не всякий политик - государственный деятель. Цезарь, как нам прекрасно известно, имел довольно большой опыт политической деятельности и карьеры, но это был опыт сенатских закулисных интриг, в лучшем случае опыт боевых схваток на форуме, а когда он вдруг оказался в роли главы государства, то, во-первых, он не был к этому достаточно подготовлен, а во-вторых, мог заниматься "устройством государственных дел" лишь урывками, почти все время в ходе военных действий (за исключением последних пяти месяцев). Вот почему как государственный деятель он [340] оказался дилетантом (пусть даже талантливым дилетантом!), а в какомто смысле даже и "неудачником". Но все это соображения сугубо предварительного характера. Гораздо важнее для подтверждения нашей оценки Цезаря решить вопрос о том, ставил ли он перед собой как цель создание империи, думал ли он о себе как о монархе, о царе. Строго говоря, это даже не один, но два, и притом различных, вопроса. И нам представляется, что на первый вопрос может быть дан только отрицательный ответ. Мы не сомневаемся, что перед умственным взором Цезаря, реального политика, активного практического деятеля, никогда не возникала, да и не могла возникнуть концепция "демократической монархии" или "принципата" или даже идеал монархии эллинистического типа, ибо все это - лишь ретроспективные построения новейших историков, типичные "кабинетные" измышления. Что же касается другого вопроса, т. е. намерений и стремлений Цезаря, связанных с царским венцом, то здесь, пожалуй, труднее прийти к какому-то определенному выводу. По всей вероятности, Цезарь, пусть даже с известными колебаниями, все же примерялся к этой роли и не исключал подобного варианта. Для нас в данном случае представляет интерес не само это намерение, как таковое, но два связанных с ним момента. Во-первых, следует со всей определенностью подчеркнуть, что стремление к царскому венцу (если таковое даже имелось!) вовсе не равнозначно наличию идеи или "концепции" империи (если под последней подразумевать некое теоретическое построение). Во-вторых, достаточно хорошо известно, что не Цезарь был создателем системы, характеризующей государственный строй так называемой ранней империи. Но если это так и если Цезарь не был, вопреки всем существующим утверждениям, творцом империи, так сказать, на деле, то нельзя ли его считать творцом в потенции, т. е. считать, что, не создав империю как реальность, он тем не менее создал ее как возможность? Да, империя как возможность, скорее даже как неизбежность во времена Цезаря уже стояла "в порядке дня", но создавали ее, конечно, не Цезарь, не Антоний, не Август - ее "создавала" сама история, сама диалектика развития римской политической жизни и борьбы. В этой связи возникает вопрос, который всегда активно [341] обсуждался (и ныне еще обсуждается) как в зарубежной, так и в отечественной историографии. Это вопрос о характере перехода от республики к империи. Как известно, в зарубежной историографии широко распространена точка зрения, в соответствии с которой гражданские войны, особенно второй половины I в. до н. э., рассматриваются как революция, а Цезарь, Марк Антоний, Октавиан - как революционные вожди{615}. В советской историографии такая точка зрения широкого хождения не имеет. Наиболее решительно против нее выступал в свое время Н.А. Машкин, считая, что поскольку "ни Октавиан, ни его союзники не ставили своей целью установление качественно нового социального строя", то переход к империи нельзя считать революцией{616}. Но дело, конечно, не в целях и задачах, которые в данном случае ставились Октавианом или кем-либо из его "союзников". С нашей точки зрения, вполне допустимо и правомерно говорить о революционном характере перехода от римской республики к империи. Вопрос заключается лишь в том, к каким именно событиям следует прилагать понятие революции. Нам представляется, что это понятие должно быть приложено не к гражданским войнам середины и конца I в. до н. э., непосредственно приведшим к установлению политического режима империи, но к более ранним событиям, начиная от движения Гракхов и вплоть до так называемой Союзнической войны. Причем есть все основания считать эту войну - грандиозное восстание италийского крестьянства - высшим этапом развития движения. Каков же был характер революции? Начавшись в эпоху Гракхов в сравнительно узкой, локальной среде римского крестьянства, движение ко времени Союзнической войны приобрело общеиталийский размах. Почти с самого начала оно имело тенденцию перерасти в гражданскую войну (события, связанные с деятельностью Гракхов, и т. д.). Что касается внутреннего содержания движения, то оно, на наш взгляд, может быть определено как революция против Рима-полиса, против староримской аристократии, против крупного землевладения, или, иными словами, как борьба италийского крестьянства за землю и политические права. Это была - mutatis mutandis - в своей [342] основе та же борьба, которую вели некогда римские плебеи против патрициев, с той, конечно, существенной разницей, что она возродилась в новых условиях и на расширенной основе (т. е. в общеиталийском масштабе). И если борьба патрициев и плебеев завершилась в свое время отнюдь не победой широких слоев плебса, но более компромиссным результатом, а именно слиянием патрицианско-плебейской верхушки, то нет ничего удивительного, что и в данном случае плодами революции воспользовались не сами широкие массы, но некоторые - в то время наиболее деятельные и "перспективные" - фракции господствующего класса. Дело революции в принципе было завершено Союзнической войной, а гражданские войны второй половины I в. до н. э. - это уже последствия революции, ибо теперь борьба шла за то, в интересах какой группировки или фракции господствующего класса будут использованы и окончательно "приспособлены" завоевания революции. Такова, как известно, судьба не только этой, но и многих других революций, направленных, говоря словами Энгельса, в защиту "собственности одного вида" против "собственности другого вида"{617}. Поэтому они обладают - опять-таки mutatis mutandis - рядом сходных черт. Вероятно, и те события, которые мы в противовес господствующей в зарубежной историографии точке зрения не можем отнести к фактам и событиям самой революции, имеют, условно говоря, своих "аналогов" в истории позднейших революционных движений. В этом смысле римская революция II - I вв. до н. э. знала свой термидор (переворот Суллы), свое 18 брюмера (диктатура Цезаря) и, наконец, длительную и прочную реставрацию (принципат Августа). Существует и поныне пользуется довольно широким распространением понятие "цезаризм". Оно имеет много различных толкований. Однако, вместо того чтобы присоединиться к одному из них или дать какую-то собственную интерпретацию, мы считали бы более правильным выступить против этого понятия вообще. И в самом деле, каково его содержание? Что именно понимается под словом "цезаризм" и насколько то, что подразумевается под этим словом, имеет в действительности отношение к Цезарю? [343] Если под "цезаризмом" подразумевается насильственный захват единоличной власти, захват власти при опоре на армию, то разве Цезарь был первооткрывателем этого пути? Он имел немало предшественников, причем не только в Риме (Сулла), но - в других условиях и в другом масштабе - среди поздних (Дионисий) и даже ранних греческих тиранов. Принцип, как таковой, был известен, "открыт" задолго до Цезаря. Если "цезаризм" не только военная диктатура, но и лавирование между различными классами общества, попытка примирения всех "партий" под эгидой надклассового властителя{618}, то, даже предположив, хотя это далеко не бесспорно, что Цезарь стремился к такой цели, эксперимент в итоге оказался, как мы знаем, настолько неудачным, что едва ли заслуживал быть названным по имени того, кто столь неумело его провел. И наконец, если считать, что под "цезаризмом" следует главным образом понимать захват власти не только ради ее самой, но ради реализации какой-то высокой идеи, например идеи новой мировой державы, то все, что говорилось выше о конкретной деятельности Цезаря и о связи ее с подобными идеями, лишь еще раз подтверждает бессодержательность самого понятия и неправомерность наименования. Н.А. Машкин в "Принципате Августа" отмечает, что понятие и термин "цезаризм" были широко распространены в политической литературе середины XIX в. и часто употреблялись как синоним понятий "бонапартизм" и "империализм". Затем автор вполне справедливо ссылается на известные слова К. Маркса из предисловия к "Восемнадцатому брюмера Луи Бонапарта": "В заключение выражаю надежду, что мое сочинение будет способствовать устранению ходячей - особенно теперь в Германии - школярской фразы о так называемом цезаризме"{619}. Не менее справедливо автор подчеркивает, что Маркс отказывался от употребления понятия "цезаризм" как общеисторической категории. Но вместе с тем Н. А. Машкин, на наш взгляд не совсем последовательно, считает, что "римский цезаризм имеет некоторые общие черты с бонапартизмом", возникая в результате узурпации, опираясь на армию, лавируя "между различными социальными [344] группами". Наиболее глубокое различие, по мнению Н.А. Машкина, между цезаризмом и бонапартизмом "заключается в отношении их к классам современного им общества"{620}. Из высказанных нами соображений о понятии и термине "цезаризм" следует, что мы склонны занять куда более крайнюю позицию: не искать черт сходства между цезаризмом и бонапартизмом, но, наоборот, взять под сомнение правомерность существования самого понятия "цезаризм". Более того, мы склонны считать, что это понятие, малосодержательное по существу, служит лишь как бы иноназванием или "псевдонимом" понятия бонапартизм, да и возникло оно впервые, видимо, в эпоху наполеоновских войн и империи. Выше было упомянуто и о том, что вовсе не Цезарю должна быть приписана честь создания политической системы, характеризующей строй ранней империи. Очевидно, эта историческая заслуга принадлежит его преемнику, т. е. Августу. Кстати, подобное утверждение, и об этом тоже говорилось{621}, полностью соответствует римской исторической традиции. Поэтому любая оценка Цезаря как государственного деятеля будет неполной, недостаточной и, вероятно, даже не объективной, если отказаться от попытки сравнительной характеристики, сопоставления "режимов" Цезаря и Августа. По всей вероятности, такого рода сопоставление, проводимое основательно и детально, требует особого исследования, но мы в данном случае ограничимся соображениями и выводами самого общего характера{622}. Причем, говоря "режим Цезаря" или "режим Августа", мы пользуемся этими терминами условно, с той оговоркой, что рассматриваем данные "режимы" не как продукт деятельности вышепоименованных исторических личностей, но как порождение определенной обстановки и условий социальнополитической борьбы. Учитывая данную оговорку, мы считаем вполне допустимым утверждать в противовес наиболее распространенной точке зрения, существующей со времени выхода в свет неоднократно цитированной нами работы Эд. Мейера о монархии Цезаря, тот факт, что Август в принципе был последовательным учеником и продолжателем Цезаря. Однако, не говоря уже [345] о различии темпераментов, следует прежде всего подчеркнуть различие методов, по поводу которых один немецкий историк не без остроумия заметил, что Август как бы затормозил темпы развития, взятые в свое время Цезарем, причем в такой степени, что создавалось впечатление: он не столько продолжает политическую линию Цезаря, сколько противопоставляет себя ей. Этот же историк говорит о крайней "осторожности" Августа, часто заставлявшей предполагать противоположное тому, что он желал на самом деле. Но историк не отрицает того, что Август во "многих отношениях" был продолжателем Цезаря{623}. Рассуждая в этом плане об Августе, очевидно, следует иметь в виду по крайней мере два обстоятельства: а) Август отнюдь не огульно продолжал все то, что в свое время было сделано или только намечено Цезарем, но, так сказать, "творчески" отбирал (кое-что отбрасывая) отдельные элементы этого наследства; б) нечто, уже "отобранное", что у Цезаря, как правило, было вызвано к жизни "текущими потребностями", а потому и выглядело лишь намеком или довольно изолированной акцией, он развивал в систему. В основе этих методов и особенностей лежало по существу более глубокое различие - различие между действиями "политика" и "государственного деятеля". Отношение к власти тоже было различным: если один из них лишь пользовался сосредоточенной в его руках неограниченной властью и пользовался, так сказать, "персонально", то другой был занят тем, что упорно и последовательно создавал аппарат власти. Именно поэтому режим Цезаря был не чем иным, как суммой отдельных мероприятий (пусть порой очень своевременных, даже имевших важное государственное значение), но отнюдь не системой и, строго говоря, не "режимом", в то время как "режим" Августа - это уже явно государственная система. "Режим" Августа отличался от цезарева хотя бы тем - и этот момент отнюдь не следует считать легковесным, побочным, не заслуживающим серьезного внимания, - что система (или форма) правления, установившаяся при Августе, получила официально признанное наименование. Это была "восстановленная республика" (res publica restituta), и подобное утверждение поддерживалось всей мощью правительственной [346] пропаганды. Кстати сказать, именно при Августе политической пропаганде начинает придаваться чрезвычайно важное значение и она впервые приобретает черты государственного предприятия. Следовательно, всякое открытое несогласие с официальным названием существующего режима могло рассматриваться как вредное инакомыслие, как своего рода фронда, а потому в зависимости от воли принцепса могло более или менее решительно подавляться. Во всяком случае был дан заверенный государством эталон. Роковой же ошибкой Цезаря как государственного деятеля было то досадное обстоятельство, что его "режим" не имел никакого официально выраженного наименования и, следовательно, возможность его определения предоставлялась как бы самим гражданам. Эти же последние почему-то довольно единодушно определяли его не иначе как "царство" (regnum), "тирания" и т. п.{624} Соответствовало ли то официальное название, которое присвоил Август своему режиму, его внутреннему содержанию? Конечно, нет! Это великолепно понимал сам Август, это понимали или во всяком случае могли понимать его современники и подданные, но это уже не имело решающего значения. Едва ли на самом деле важно, насколько всерьез современники Августа верили в то, что он является богом, важно лишь то, что официально он считался таковым и в его честь воздвигались вполне реально существовавшие жертвенники и храмы. Так же обстоит дело с лозунгом res publica restituta, который был уже не только лозунгом, но и официально признанным определением реально существовавшего государственного строя{625}. Однако при подобном понимании "режима" Августа, т. е. сущности "принципата", становится более чем очевидным второстепенное, подсобное значение тех его атрибутов, которые нередко принимались за "чистую монету". К такого рода атрибутам, безусловно, относится и пресловутая auctoritas Августа, которая давно уже пребывает в центре внимания всех исследователей принципата и которая то признается, то, наоборот, не признается государственно-правовой основой этого политического режима{626}. То же самое может быть сказано и по поводу всех других [347] попыток уяснить существо принципата, исходя при этом из формально-юридических критериев и понятий, а не из его социально-политической сущности. В заключение еще один вопрос, относящийся к личности Цезаря и оценке ее исторического значения, вопрос, который, на наш взгляд, открывает возможность какогото нового, не совсем обычного аспекта этой оценки. Несомненно, что в эпоху революционных потрясений, когда смещаются целые пласты событий, когда идет ломка устоявшихся отношений, обычаев, институтов, когда, наконец, в эту ломку втянуты большие массы людей, как и было в Риме в эпоху перехода от республики к империи, совершенно неизбежны жертвы, и, разумеется, не малые. Но жертвы жертвам рознь: бывают жертвы хотя и неизбежные, но как бы бесцельные, необязательные, и вместе с тем всегда бывают нужные, даже необходимые жертвы. Причем это жертвы, так сказать, "с той и с другой стороны баррикад". Но они действительно необходимы, ибо не только отличают, знаменуют собой смену эпох, но и содействуют этой смене. В Риме были, конечно, такие необходимые жертвы "со стороны" республики, и это были люди, которые слишком долго, упорно, а главное, с явным опозданием вели борьбу, отстаивая обреченное дело. Поэтому их ждала гибель. Они и гибли: одни - более ярко и драматично, другие - незаметно, не оставив никаких следов в истории. К числу наиболее ярких, трагических и вместе с тем необходимых жертв обреченного дела принадлежал Цицерон. Но были в Риме необходимые жертвы и с другой стороны. Это те, кто вольно или невольно, сознательно или безотчетно, но слишком рано выступал "со стороны" грядущей империи, "предвосхищал" события и искал опоры в чем-то еще неоформившемся, неустоявшемся. К числу таких необходимых и неизбежных жертв принадлежал Цезарь. Вот почему "проблема" Цезаря, быть может, вовсе не проблема "тирании", или "бонапартизма", или "идеальной монархии", но в большей степени проблема подготовки почвы для новой политической системы. Это - одна из необходимейших жертв в общеисторическом плане. Что же касается трагедии Цезаря как личности, то она заключалась в том, что эта яркая, [348] импульсивная, "волюнтаристская" личность была абсолютно противопоказана надвигающейся бюрократической, бездушной и все нивелирующей системе. Здесь требовался уже не блеск, но умеренность, не талант, но здравый смысл, не озарение, но расчет. Октавиан Август, который был лишь бледной тенью на фоне Цезаря, который был всегда холоден и осторожен, который был воплощением здравомыслия и торжеством рассудочности, который не совершил ни одной ошибки, ни одного тактического промаха, который даже со своей женой Ливией в какихто случаях говорил по заранее заготовленному конспекту{627} и который, в соответствии со своими собственными предсмертными словами, играл всю жизнь намеченную роль и был непревзойденным лицедеем, - вот кто не просто подходил, но был нужен, даже необходим системе империи, кто стал первым римским императором в совершенно новом значении этого слова - и по имени, и по существу.
 Примечания {1} Suet., Jul., 56. {2} См. стр. 114 - 116. {3} J. P. V. D. Balsdon. Julius Caesar. A Political Biography. New York, 1967, p. 104-105. {4} H. Willrich. Cicero und Caesar. Zwischen Senatsherrschaft und Gottkonigtum. Gottingen, 1944; F, Lossman. Cicero und Caesar im Jahre 54. Wiesbaden, 1962; M. Gelzer. Cicero und Caesar. Wiesbaden, 1968. {5} Plut., Caes., 3; ср. Cic., 39. {6} См. стр. 86 - 87. {7} Cic. Q. fr., 3, 1, 18; cp. fam., 7, 5, 1. {8} Cic. fam., 16, 11, 3; 12, 2. {9} Cic. Att., 7, 18, 2. {10} Cic. prov. cons., 22. {11} Cic. prov. cons., 35. {12} Cic. Marc., 12. {13} См. стр. 291 - 292. {14} Ed. Meyer. Caesars Monarchie und das Prinzipat des Pompeius. Stuttgart und Berlin, 1922, p. 406 - 407. {15} Plut., Cic., 39. {16} Cic., Lig., 18. {17} Cic., Att., 14, 62; 15, 1; Fam., 11, 8, 1; 27, 8; 12,1, 1; Brut., 251 etc {18} Cic., de off., I, 26; 2, 26 - 29. {19} Cic., Phil., 2, 116. {20} Cic., Phil., 5, 18. {21} Plut., Caes., 4. {22} Suet., Jul., 9 (ссылка на письма Цицерона). {23} Plut., Cic., 25. {24} См. стр. 287 - 291. {25} Sall., Ep. II, 1. {26} См. стр. 287 слл. {27} Sall., Ep. I, 1. {28} Sall., Ep. I, 6. {29} Sall., Cat., 53. {30} Sall., Cat., 54. {31} Ibidem. {32} Ibidem. {33} App., b. с., 2, 149. {34} Арр., b. с., 2, 152 - 154. {35} Plut., Caes., 15 - 17. {36} Plut., Caes., 58. {37} См. стр. 22. {38} Plut., Caes., 1; 3; 4; 11; 28; 60. {39} Plut., Caes., 69. {40} См. М.Л. Гаспаров. Светоний и его книга, - "Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей". М., 1964, стр. 270. {41} М.Л. Гаспаров. Указ. соч., стр. 276. {42} Н. Strassburger. Caesar im Urteil der Zeitgenossen. - "Historische Zeitschrift", 1953, N 175, p. 225 - 264. {43} К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 119, 120. {44} Там же, стр. 120. {45} Napoleon III. Histoire de Jules Cesar, vol. I - III. Paris, 1865 - 1866. {46} W. Drumman. Geschichte Roms in seinem Ьbergange von der republikanischen zur monarchischen Verfassung. 1 Aufl. 1834 - 1844; 3 Aufl. W. Drumman - P. Groebe, I - VI, 1899 - 1929. {47} Т. Моммзен. История Рима, т. III. М., 1941, стр. 379 - 474. {48} Г. Ферреро. Величие и падение Рима, т. II. М., 1916, passim. {49} Р.Ю. Виппер. Очерки истории Римской империи. М., 1908 (изд. 2-е, 1923), стр. 258 - 281. {50} Ed. Meyer. Op. cit., p. 472, 321 - 345. {51} A. Syme. Roman Revolution. Oxford, 1939, р. 11 - 59. {52} Ibid., p. 113, 121-122. {53} Об этом подробнее см. стр. 321 - 323. {54} Н.А Машкин. Принципат Августа. М. - Л., 1949, стр. 64 - 74. {55} См. стр. 342 - 344. {56} Н.А. Машкин. Принципат Августа, стр. 74 - 110. {57} Е. Kornemann. Rцmische Geschichte, Bd. I, 3 Aufl. Stuttgart, 1954, p. 520 - 521; J. Vogt. Rцmische Geschichte. Erste Hдlfte. Die rцmische Republik. Freiburg, 1955, p. 272 идя более ранние труды "Cambridge Ancient History", IX, 1932, р. 740; Histoire generale G. Glotz. Histoire Romaine, v. II, 2-e partie. Paris, passim (Cesar, par J. Carcopino). {58} M. Gelzer. Julius Caesar. Mьnchen, 1940 (6-e Aufl., Wiesbaden, 1960), p. 332 - 337. {59} J. P. V. D. Balsdon. Op. cit, p. 155 - 178. {60} См. стр. 26; ср. также: J. Н. Collins. Caesar and the Corruption of the Power. - "Historia", 1955, N 4, p. 445 - 465. {61} Serv., Aen., VI, 799. {62} H. Bengtson. Caesar. Sein Leben und seine Herrschaft. Kleine Schriften zur alten Geschichte. Mьnchen, 1974, p. 427. {63} Suet., Jul., 6; Plut, Caes., 5. {64} Suet., Jul., 1; Plut., Caes., 1. {65} Suet., Jul., 49. {66} App., b. c., 1, 107; Flor., 3, 23, 6. {67} Suet., Jul., 3. {68} Арр., b. с., 1, 108 - 115; Plut., Sert., 18 - 26. {69} Тас., dial., 34; Gell., 4, 16, 8. {70} Plut., Caes., 4. {71} Suet., lul., 4. {72} Plut., Caes., 1 - 3. {73} M. Gelzer. Caesar. Der Politiker und Staatsmann. Munchen, 1940, p. 25 - 26. {74} Suet., Jul., 4. {75} Plut., Caes., 5. {76} Тас., dial., 21; ср. Cic., Cluent., 59, 161. {77} Plut., Caes., 5. {78} M. Gelzer. Die Nobilitдt der Rцmischen Republik. Leipzig - Berlin, 1912, passim. {79} M. Gelzer. Cicero. Wiesbaden, 1969, p. 13, 15. 22, 45, 63. {80} Н.А. Машкин. Римские политические партии в конце II и в начале I в. до н. э. - ВДИ, 1947, № 3, стр. 126 - 139. {81} Chr. Meier. Res publica amissa. Eine Studie zu Verfassung und Geschichte der spaten Romischen Republik. Wiesbaden, 1966 p. 8, 10, 15 - 21. {82} J. P. V. D. Balsdon. Op. cit., p 29 {83} См. стр. 12. {84} M. Gelzer. Julius Caesar, p. 26 - 27. {85} Plut., Crass., 9. {86} Oros., 5, 24; Eutr., 6, 7. {87} Plut., Crass., 11; Pomp., 21. {88} Suet., Jul., 6. {89} Plut., Caes., 4. {90} Suet., Jul., 46 - 47. {91} Plut., Caes., 5. {92} Если Цезарь родился в 100 г., то ему было в это время 33 года - возраст, в котором Александр Македонский умер. {93} Suet., Jul., 7 - 8; Плутарх, сообщая о высказывании Цезаря и о вещем сне, относит все это к более позднему времени (Plut., Caes., 11; 32). {94} Suet., Jul., 8. {95} M. Gelzer. Julius Caesar, p. 34. {96} Plut., Pomp., 24. {97} Plut., Pomp., 25. {98} Ibidem. {99} Plut., Luc., 33 - 35; Pomp., 30; ср. Dio С., 36, 4, 16; Арр., Mithr., 90. {100} Cic., pro Man., 6, 15; 7, 17 - 19. {101} J. P. V. D. Balsdon. Op. cit., p. 36. {102} Sall., Cat., 18. {103} Suet., Jul., 9. {104} Sall., Cat., 18. {105} Dio C., 36, 44. {106} Sall., Cat., 19. {107} Suet., Jul., 9. {108} Cic., Sull., 4, 12. {109} Sall., Cat., 18 - 19; Dio C., 36, 44; Suet., Jul., 9. {110} Plut., Caes., 6. {111} Ascon., p. 84; 92 - 93. {112} Ibidem; cp. Sall., Cat., 17. {113} Cic., leg. agr., 2, 8; 20; 23; 50; 98. {114} Cic., Att.. 1, 20, 3. {115} Suet., Jul., 71. {116} M. Gelzer. Julius Caesar, p. 46. {117} См. стр. 44; 47. {118} Dio C., 37, 26 - 28. {119} Suet., Jul., 13; Plut., Caes., 7. {120} Подробнее об этом см. С.Л. Утченко. Цицерон и его время. M., 1972, стр. 154 - 168. {121} Cic., Mur., 51; Sall., Cat., 31. {122} Sall., Cat., 36. {123} Sall., Cat., 47; ср. Cic., Cat., 3, 9; 4, 2. {124} Plut., Cic., 22. {125} См. стр. 17 - 21. {126} Sall., Cat., 49. {127} Sall., Cat., 52. {128} Plut., Cato min., 23. {129} Suet., Jul., 17. {130} H Strassburger. Caesars Eintritt in die Geschichte. Munchen, 1938, p. 126 - 127. {131} Т. Моммзен. Указ. соч., т. III, стр. 154. {132} R. Syme. Roman Revolution, p. 20; 23 - 25. {133} Cic., fam. 5, 2, 6. {134} Plut., Cic., 23; Арр., b. с. 2, 7. {135} Dio C., 37, 42. {136} См., например, поведение Kpacca (Plut., Pomp., 43; ср. Cic., pro Flacco, 32). {137} Suet., Jul., 15. {138} Ed. Meyer. Op, cit., p. 40. {139} Плутарх относит действия Катона к более раннему времени, к концу 63 г. (Plut., Cato min., 26; Caes., 8); ср. Ed. Meyer. Op cit., p. 40. {140} Plut., Caes., 8. {141} Sall., Cat., 56. {142} Sall., Cat., 59 - 61. {143} Т. Моммзен. Указ. соч., т. III, стр. 82 - 84, 88, 162 - 166. {144} Ed. Meyer. Op. cit., p. 431. {145} Ibid., p. 3. {146} Ibid., p. 4 - 5. {147} Ibid., p. 91. {148} M. Gelzer. Pompeius. Munchen, 1949, p. 259 - 263. {149} Plut., Pomp., 46. {150} Т. Моммзен. Указ. соч., т. III, стр. 164 - 165. {151} См. стр. 32. {152} Cic., ad Att., 1, 16, 5; Schol. Bob., p. 330. {153} Cic., ad Att., 1, 16, 6; 1, 18, 3. {154} Plut., Caes., 5; 11; Crass., 7; Арр., b. с., 2, 1, 8. {155} Plut., Caes., 11. {156} Cic., ad. Att., 1, 14, 2. {157} Plin., n. h. 37, 2; 6; 12; App., Mithr., 116 - 117; Plut., Pomp., 45; ср. Dio С., 37, 21; Liv., ep. 103; Vell., 2, 40; Vall., Max., 8, 15, 8; Zon., 10, 5. {158} Plut., Cato min., 30; Pomp., 44. {159} Dio C., 37, 49; Plut., Luc., 42; Pomp., 46; Cato min., 31; App., b. с., 2, 9; Vell., 2, 40; Suet., Jul., 19. {160} См. стр. 87. {161} Plut Caes 12 {162} Dio C., 37, 54; 44; 41; Plut., Caes., 13; Cato min., 31; Suet., Jul., 18; Арр., b. с. 2, 8. {163} Ed. Meyer. Op. cit., p. 59 - 60. {164} Cic., ad Att., 2, 3, 3. {165} Vell., 2, 44; Plut., Caes., 13 sqq.; Cato min., 31; App., b. c. 2, 9 Liv., ep. 103; Dio C., 37, 54; Suet. Jul., 19. {166} J. Carcopino. Histoire Romaine. Paris, 1936, v. II, p. 677 sqq; E. Kornemann: Rцmische Geschichte, Bd. I. Mьnchen, 1938, p. 572, R. Syme. Roman Revolution, p. 35; E. Ciaceri. Cicerone e i suoi tempi, 1941, 11/2, p. 3; Ed. Meyer. Op. cit., p 60; E. Schwartz. Cassius Dio. - PWRE, III, 2. {167} R. Hanslik. Cicero und das erste Triumvirat. - "Rheinisches Museum fьr Philologie", 98, 4. N. F. Frankfurt am Main, 1955 p 324-334. {168} Ср. H. A. Sanders. The so-called first Triumvirate. - "Mem. of the Amer. Acad. in Rome". 1932, X, p. 55 sqq. {169} См. стр. 79. {170} Cic., ad Att., 2, 1, 8. {171} Cic., ad Att.. 1, 17, 8; 1,18, 3; 2, 1, 7 - 8. {172} См. стр. 12. {173} Plut., Caes., 13. {174} Т. Моммзен. Указ. соч., т. III, стр. 171 - 173. {175} J. Glotz. Histoire generale, hist. ancienne, hist. Romaine. Paris, 1935, II, passim. {176} Н.А. Машкин. Принципат Августа, стр. 21 - 22. {177} Plut., Pomp. 47; Caes., 13. {178} S. I. Oost. The Date of the Lex Iulia de repetundis. - "American Journal of Philology", LXXVII, 1956, p. 19 - 27. {179} Ed. Meyer. Op. cit., p. 62 - 631. {180} Plut., Caes., 14; ср. Pomp., 47; Cato min., 52. {181} Dio С., 38, 3; Plut., Caes., 14; Cat. min., 31; Арр., b. с., 2, 10; Suet., Jul., 20. Плутарх, кстати, относит эпизод с Катоном то к стычке в народном собрании, то к обсуждению вопроса о пезаревых провинциях. {182} Cic., ad Att., 2, 9, 1 - 2. {183} Cic., ad Att , 2, 16, 1; ср. 1, 17, 1. {184} Арр., b. с., 2, 10. {185} См. стр. 94. {186} Арр., b. с., 2, 13. {187} Suet., Jul., 20. {188} Plut., Caes., 14; ср. Арр., b. с., 2. 14. {189} См. стр. 91. {190} О датировке lex Vatinia CM. Chr. Meier. Zur Chronologiе und Politik in Caesars erstem Konsulat. - "Historia", Bd X, H. 1, 1961, S. 69 - 75. {191} Plut., Cat. min. 33; ср. Crass., 14. {192} Ed. Meyer. Op. cit., p. 91. {193} S. I. Oost. Op. cit., p. 19. {194} Ibid., p. 20-23. {195} Cic., ad Att., 2, 18, 1; 2, 19, 3. {196} Т. Моммзен. Указ. соч., т. III, стр. 176. {197} J. Carcopino. Op. cit., II, p. 681 sqq. {198} Ed. Meyer. Op. cit., p. 84 - 87, p. 87 1. {199} Lily Ross Taylor. The Date and the Meaning of the Vettius Affair - "Historia", H. I, 1950, p. 45-51; ср. Chr. Meier. Op. cit., p. 89 - 96. {200} См. стр. 70 - 71. {201} Ed. Meyer. Op. cit., p. 82. {202} Chr. Meier. Op. cit., p. 95 - 96. {203} Cм. стр. 99. {204} Suet., Jul., 20; cp. Dio С., 37, 51. {205} См об отношении триумвиров к Клодию Cic., ad Att , 2, 7, 3; об отношении Клодия к триумвирам - Cic., ad Att., 2, 12, 2. {206} Арр , b. с., 2, 15; ср. Plut, Cic., 30. {207} Dio С., 38, 17. {208} Plut., Caes., 14; Caes., b. g., 1, 6; 7. {209} Plut., Cic., 33. {210} Т. Моммзен. Указ. соч., т. III, стр. 250 - 255. {211} J.W. Heaton. Mob violence in the late Roman Republic. Urbana (Illinois), 1939. {212} H.А. Машкин. Принципат Августа, стр. 28 - 35. {213} Cic., pro Sest., 39, 85. {214} Cic., pro Mil., 28, 76. {215} См. стр. 86; 87. {216} J. Szidat. Caesars diplomatische Totigkeit im gallischen Krieg. - "Historia". Einzelschriften, H. 14 Wiesbaden, 1970, p. 5. {217} M. Gelzer Julius Caesar, p. 181. {218} J. Szidat. Op. cit., p. 153 - 154. {219} Cic., Brut., 262; cp. Suet., Jul., 56. {220} Caes., b. g., 8, prooem.; cp. Suet., Jul., 56. {221} Suet., Jul., 56. {222} J. P. V D. Balsdon. Op. cit., p. 104 - 105. {223} См. стр. 5. {224} Начиная с упоминавшегося выше трехтомного труда Наполеона III, классического труда Дельбрюка и кончая некоторыми современными работами, как, например, J. Harmand. Une campagne cesarienne, Alesia. Paris, 1967, где высказываются весьма парадоксальные взгляды, в соответствии с которыми Верцингеторикс выступает чуть ли не агентом Цезаря. {225} J. Szidat. Op. cit., p. 8. {226} G. Schulte-Holtey. Untersuchungen zum gallischen Widerstand gegen Caesar. Munster (Westf.), 1969, p. 24 - 25; cp. J. Могеаu. Die Welt der Kelter. Stuttgart, 1958, p. 9 sqq.; J. de Vries. Kelten und Germanen. Bern, 1960, p. 34. {227} Caes., b. g., 6, 11 - 12. {228} G. Schulte-Holtey. Op. cit., p. 61. {229} Caes., b. g., 6, 13 - 15. {230} G. Schulte-Holtey. Op. cit., p. 67. {231} G. Schulte-Holtey. Op. cit., p. 40 sqq; cp. St. Piggott. Ancient Europe from the beginning of agriculture to Classical Antiquity. Edinburgh, 1955, p. 266 sqq. {232} Caes., b. g. 1, 10; 39; 2, 2 etc. {233} Caes., b. g., 7, 22 - 23. {234} G. Schulte-Holtey. Op. cit., p. 53 - 54. {235} M. Gelzer. Julius Caesar, p. 107. {236} Caes., b. g., 1, 8. {237} Caes., b. g., 1, 12; ср., Plut., Caes., 18. {238} Caes., b. g., 1, 24 - 26. {239} Caes., b. g., 1, 31. {240} Caes., b. g., 1, 31 - 32. {241} Suet., Jul., 24. {242} J. Szidat. Op. cit., p. 144. {243} Caes., b. g., 1, 39. {244} Plut., Caes., 19. {245} Caes., b. g., 1, 54; 4, 16. {246} Рlut., Caes., 20. {247} Caes., b. g., 2, 11 - 15. {248} Caes., b. g., 2, 20-28; cp. Plut., Caes., 20. {249} Caes., b. g. 2, 35. {250} Caes., b. g., 3, 16. {251} {-36-}Пропуск {252} Caes. b. g., 2, 25; см. стр. 131. {253} См. стр. 299 - 300. {254} Caes., b. g., 1, 8; см. стр. 121. {255} Caes., b. g., 1, 31 - 32; см. стр. 125. {256} Ср., J. Szidat. Op. cit., p. 149 - 153. {257} Caes., b. g., 1, 17 - 20. {258} Caes., b.g., 2, 14. {259} Caes., b. g., 2, 28. {260} Caes., b. g., 2, 31. {261} Caes., b. g., 2, 33. {262} Caes., b. g., 3, 16. {263} Caes., b. g., 3, 19; cp. 4, 5. {264} По менее понятным причинам Дпон Кассий, говоря о некоторых явлениях, связанных с конференцией в Луке (см., например, Dio С., 39, 24 - 26), тоже никак не упоминает о ней. {265} Plut., Caes., 21; Pomp., 51; ср. Арр., b. с., 2, 17. {266} Suet., Jul., 24; Plut., Caes., 21; Pomp., 51; Crass., 14; Cato min., 41; Арр., b. с., 2, 17. {267} Caes., b. g., 4, 6. {268} Caes., b. с., 4, 13. {269} Suet., Jul., 24. {270} Plut., Caes., 22. {271} Caes., b. g., 6, 21 - 24; cp. 6, 11 - 20. {272} См., например, R. Hachmann. Die Germanen. - "Archaeologia Mundi". Nag. - Munchen - Cenf - Paris, 1971. {273} Более подробно об этом см. Н.И. Ергиович. К вопросу о пореходе Цезаря через Рейн. - "Вестник древней истории", № 2, 1968, стр. 120 - 130; ср. Caes., b. g., 4, 17 - 18. {274} См. стр. 141. {275} Cic., prov. cons., 19, 22; 32 - 35; Catull., 11,10. {276} M. Gelzer. Julius Caesar, p. 139 - 140. {277} См. стр. 123. {278} Caes., b. g., 5, 6. {279} Caes., b. g., 5, 12 - 14. {280} Caes., b. g., 5, 22. {281} См. стр. 138. {282} Plut., Crass., 16. {283} Plut., Crass., 17. {284} Plut., Crass., 17 - 33; Dio C., 40, 17 - 28. {285} См. стр. 151. {286} Caes, b. g., 6, 1. {287} App., b. с., 2, 21. {288} App., b. с., 2, 20. {289} Caes., b g. 5, 26 - 37. {290} Caes , b. g. 5, 41. {291} Caes., b g. 5, 44. {292} Caes., b. g. 5, 49 {293} Caes., b. g. 5, 54. {294} Ibidem. {295} См. стр. 153; cp. Caes., b. g., 6, 1. {296} Suet., Jul., 67. {297} Caes., b. g., 6, 8. {298} Caes., b. g., 6, 34. {299} Plut., Caes., 26. {300} Т. Моммзен. Указ. соч., т. III, стр. 230 и cл.; ср. M. Gelzer. Julius Caesar, p. 164. {301} Caes., b. g., 7, 9 - 10. {302} Caes., b. g., 7, 14. {303} Caes., b. g., 7, 17. {304} Caes., b. g., 7, 28. {305} M. Gelzer. Julius Caesar, p. 166. {306} Caes., b. g., 7, 30. {307} Caes., b. g., 7, 37. {308} Caes., b. g., 7, 43. {309} Caes., b. g., 7, 47. {310} Caes., b. g., 7, 51; 52 - 53. {311} Caes., b. g., 7, 66. {312} Caes., b. g., 7, 71. {313} Caes., b. g., 7, 77. {314} Caes., b. g., 7, 85. {315} Caes., b. g., 7, 88. {316} Plut., Caes., 27. {317} Caes., b. g., 7, 90. {318} Caes., b. g., 8, 22. {319} Caes., b. g., 8, 30. {320} Caes., b. g., 8, 44. {321} Caes., b. g., 8, 48-49. {322} Ibidem. {323} M. Gelzer. Julius Caesar, p. 177. {324} Plut., Caes., 15. {325} Suet., Jul., 54. {326} Т. Моммзен. Указ. соч., т. III, стр. 243 - 244. {327} Cic., de prov. cons., 22 - 23. {328} Catul., 29; 57, ср. 11. {329} Suet., Jul., 57 - 58. {330} Suet., Jul., 65 - 69. {331} J. Vogt. Caesar und seine Soldaten. - "Neue Jahrbьcher fur Antike und deutsche Bildung", 1940, Hf. 4. S. 121. {332} Ibid., S. 130 - 131. {333} См. стр. 147. {334} См. стр. 184 - 185. {335} Plut., Caes., 28. {336} Ibidem. {337} Pint., Pomp. 55; App., b. с., 2, 14. {338} См стр. 153; 163. {339} App., b. с., 2, 25. {340} Cic., Att., 2, 1, 8. {341} Plut., Pomp., 54. {342} Suet., Jul., 30. {343} Suet., Jul., 29. {344} [Caes.], b. g., 8, 50 - 51. {345} Plut., Caes., 29; ср. Арр., b. с., 2, 26. {346} Cic., fam., 8, 8, 9. {347} Plut., Pomp., 58; Caes., 29; App., b. с., 2, 25. {348} Dio C., 40, 58; Plut., Cato min., 50. {349} Vell., 2, 48. {350} Cic., fam., 8, 11, 3. {351} Suet., rhet., 1. {352} Plut., Pomp., 57. {353} Cic., fam., 8, 11, 2. {354} Арp., b. с., 2, 27; ср. Dio С., 40, 62; Plut., Pomp., 58; Caes., 30. {355} App., b. с., 2, 28. {356} Ibidem. {357} Арр., b. с., 2, 30; ср. [Caes.], b. g. 8, 52; Plut., Pomp., 58; Caes., 30. {358} [Caes.], b. g., 8, 54-55. {359} Plut., Pomp., 57; ср. Caes., 29; Арр., b. с., 2, 30. {360} Aрр., b. с., 2, 29; 31; Dio С., 40, 66; ср. Cic., Att., 6, 9, 5; 7, 1,1. {361} App., b. с., 2, 31; Plut., Pomp., 59. {362} [Caes.], b. g., 8, 55. {363} Cic., Att., 7, 8, 5; Plut., Pomp., 59; Caes., 30; Ant., 5. {364} Cic., fam. 16, 11, 2. {365} Caes., b. c., 1, 1 {366} App., b. c., 2, 32, Dio C. 41, 1; Suet., Jul., 29; ср. Сiс., fam. 16, 11, 2. {367} Caes., b. с., 1, 1 - 5; App., b. с., 2, 32 - 33; Plut., Caes. 30 - 31; Suet., Jul., 30; Dio C., 41, 2 - 3. {368} Caes., b. с., 1,5; 6. {369} Ibidem. {370} Caes., b. с., 1,7. {371} См., например, Suet., Jul., 33; Dio С., 41, 4. {372} L. Raditsa. Julius Caesar and his Writings. Aufstieg und Niedergang der romischen Welt. Bd.III. Berlin - New York, 1973, p. 441. {373} Plut., Caes., 32; Suet., Jul , 31; App., b. c., 2, 34. {374} Plut., Pomp., 60. {375} Suet., Jul., 32; Plut., Caes., 32. {376} См. стр. 205. {377} Plut., Caes., 29. {378} Plut., Pomp., 57. {379} Арр., b. с., 2, 30. {380} At. Gelzer. Julius Caesar, p. 194 - 196. {381} Caes., b. c., I, 8 - 10. {382} См. стр. 209. {383} Plut., Pomp., 60 - 61; ср. Caes., 33; App., b. c., 36-37; Dio С., 41,4; Cic., Att., 7, 11, 1; fam. 16, 11, 2; 16,12,2. {384} Suet., Jul., 75. {385} Plut., Caes., 34; cp. Pomp., 61; Dio C., 41, 6. {386} "Journal Roman Studies", XXVIII, р. 113 - 125. {387} Caes., b. c., 1, 12 - 13. {388} Cic., Att., 8, 12В; cp. 8. 11 А. {389} Caes., b. c., 1, 16 - 23; App., b. c., 2, 38. {390} Plut., Caes., 35; Pomp., 63. {391} Plut., Pomp., 63. {392} Cic., fam. 16, 11, 3; Att., 7, 11, 3; 7, 13, 1; cp. Plut., Pomp., 63. {393} Cic., Att., 8, 3, 3; 8, 7, 2 {394} Cic., Att., 8, 8, 1. {395} Cic., Att., 9, 18, 1 - 4. {396} Caes., b. c., 1, 32 - 33; Plut., Caes., 35. {397} Dio C., 41, 16; 43, 21; cp. Suet., Jul., 38. {398} Caes., b. c., I, 53; cp. App., b. c., 2, 42. {399} Cic., fam. 8. 16 (Att., 10, 9А); Att., 10, 8В; 10,10,2; 10, 12, 1; 13, 2. {400} M. Gelzer. Julius Caesar, p. 222. {401} Caes., b. c., 2, 17. {402} Caes , b. c., 2, 21. {403} Caes., b. c., 2, 22. {404} M. Gelzer. Julius Caesar, p. 225. {405} Арр., b. с., 2, 47; ср. Dio С., 41, 26 - 35; Suet., Jul., 69. {406} Caes., b. c., 3, 1. {407} Caes., b. c., 3, 1; Suet., Jul., 42; Aрр., b. с., 2, 48; Dio C., 41, 37 - 38. {408} Plut., Pomp., 64. {409} Caes., b. c., 3, 10. {410} Caes., b.с., З, 18-19 {411} Plut., Caes., 38; App.., b. c., 2, 57; Suet., Jul., 58. {412} Caes., b, c., 3, 51 - 53. {413} Caes., b. c., 3, 68 - 70. {414} Plut., Caes., 39; cp. Pomp., 65; App., b. c., 2, 62. {415} Plut., Caes., 39. {416} Caes., b. c., 3, 73. {417} Caes., b. c., 3, 80. {418} M. Gelzer. Julius Caesar, p. 244. {419} Арр., b. с., 2, 67; cp. Caes., b. с., 3, 82 - 83; Plut., Pomp., 66 - 67; Caes., 41. {420} См. стр. 202 - 203. {421} Caes., b. c., 3, 88 - 89; Plut., Pomp., 68 - 72; Caes., 42 - 45; App., b. c., 2, 72 - 82. {422} F. Vittinghoff. Romische Kolonisation und Burgerrechtspolitik unter Caesar und Augustus. Akademie der Wissenschaften und der Literatur. Abhandlungcn der Geistes- und Sozialwissenschaftlichen Klasse. Mainz - Wiesbaden, Jg. 1951, N 14, S. 11. {423} См стр. 185, 196. {424} См. стр. 216. {425} Caes., b. c., 1, 15. {426} См стр. 217 - 218. {427} Caes., b. c., 1, 28. {428} Caes., b. c., 1, 6; Cic. Att., 9, 13, 4. {429} Caes., b. c., I, 30 - 31; cp. 2, 23 sqq. {430} См стр. 221 - 222. {431} См. стр. 222. {432} Caes., b. c., 2, 17 - 20. {433} См. стр. 230. {434} Caes., b. с., 3, 35. {435} Caes., b. с., 3, 55. {436} Caes., b. c., 3, 78 - 79. {437} См. стр. 236. {438} Caes., b. с., 3, 102. {439} Арр., b. с., 2, 70 - 71. {440} См. стр. 244. {441} Dio C., 42, 22. {442} См. стр. 227. {443} Caes., b. с., 3, 21; Dio C., 42, 22. {444} Caes., b. с., 3, 22; Dio C., 42, 24 sqq.; Liv., ep., 111. {445} См. стр. 239. {446} M. Gelzer. Julius Caesar, p. 251 - 252. {447} Caes., b. с., З, 105. {448} Cic., Phil., 14, 23. {449} Dio С., 42, 20; ср. 44, 4. {450} Caes., b. с., 3, 106 sqq; ср. Арр., b. с., 2, 89. {451} Caes., b. с., 3, 107. {452} Suet., Jul., 64; Plut., Caes., 49; ср. Dio С., 42, 46; Арр., b. с., 2, 90. {453} [Caes.], b. Alex., 24. {454} [Caes.], b. Alex., 33. {455} App., b. с., 2, 90. {456} Plut., Caes., 48. {457} At. Gelzer. Julius Caesar, p. 262. {458} Ibidem. {459} Caes., b. с., З, 106 - 109. {460} См. стр. 104. {461} [Caes.], b. Alex., 55. {462} [Caes.], b. Alex., 59. {463} Plut., Ant., 9. {464} См. стр. 245 - 247. {465} Plut., Ant., 9. {466} [Caes.], b. Alex., 65. {467} [Caes.], b. Alex., 69 - 76; Dio C., 42, 47 sqq; Арр., b. с., 2, 91; Mithr., 120; Plut., Caes., 50; Suet., Jul., 35; Liv., ep. 113. {468} См. стр. 249. {469} См. стр. 227. {470} Dio C., 41, 38; 42, 51; Suet., Jul., 41 - 42; Gell., 15, 4, 3. {471} Dio C., 42, 52 - 55; App., b. с., 2, 92 sqq., Plut., Caes., 51; Suet., Jul., 70; Liv., ep., 113. {472} См. стр. 249. {473} [Caes.], b. Afr., 1. {474} Suet., Jul., 59; Plut., Caes., 52. {475} [Caes.], b. Afr., 6. {476} App., b. с., 2, 95; ср. Plut., Caes., 52. {477} [Caes.], b. Afr., 25 - 26. {478} [Caes.], b. Afr., 50 - 52. {479} [Caes.], b. Afr., 79 - 86; App., b. c., 2, 96 - 97; Dio C., 43, 7 sqq.; Suet., Jul., 35; Plut., Caes., 53; Cato min., 58, Liv., ep. 114. {480} Plut., Cato min., 65. {481} Plut., Cato min., 66 - 70; App., b. c., 2, 98 - 99; ср. [Саеs.], b. Afr., 88; Dio С., 43, 10; Liv., ep., 114. {482} Plut., Cato min., 66. {483} [Caes.], b. Afr., 3-6. {484} Ibid., 7. {485} Ibid. 26. {486} Ibid. 32; 35. {487} Ibid. 55 - 56. {488} Ibid. 74; 77. {489} Ibid. 92; 94. {490} Ibid. 98; Cic., fam., 9, 6, 1; 9, 7, 2. {491} См. стр. 221. {492} Plut., Caes.,55; App., b. с., 2, 101 - 102; Suet., Jul., 37 - 38; Dio C., 42, 49; 43, 19; Liv., ep., 115. {493} App., b. c., 2, 101; Dio C., 43, 19. {494} Т. Моммзен. Указ. соч., т. III, стр. 394 - 395. {495} Там же, стр. 400 - 401. {496} M. Grant. From imperium to Auctoritas. Cambridge, 1946, p. 409 sqq. {497} САН, 1932, IX, р. 728. {498} Ed. Meyer. Op. cit., p. 465 - 472. {499} R. Syme. Op. cit., p. 52; ср. его же. Imperator Caesar. A Study in Nomenclature. - "Historia", Bd. VII, H. 2, 1958, p. 178 - 179. {500} H.А. Машкин. Принципат Августа, стр. 64 - 66. {501} Suet., Jul., 76. {502} Dio C., 43, 44. {503} См. стр. 96 - 99. {504} App., b. c.. 2, 94; sp. Suet., Jul., 38. {505} Арр., b. с., 3, 40; Nic. Dam., Caes., 31. {506} Т. Моммзен. Указ. соч., т. III, стр. 448; Ed, Meyer. Op. cit., p. 426 - 427. {507} Cic., fam., 6, 18, 1. {508} Арр., b. с., 2, 102; Plut., Caes., 55. {509} Suet., Jul., 42. {510} См. стр. 265. {511} См. стр. 250. {512} Suet., Jul., 44. {513} См. стр. 14 - 15. {514} Sall., Ep. II, 5. {515} Sall., Ep. II, 10 - 11. {516} Sall., Ep. II, 10. {517} Sall., Ep. II, 7. {518} Sall., Ep. II, 10 - 11. {519} Ed. Meyer. Op. cit., p. 363. {520} Sall., Ep. 1,4. Согласно традиции нумерация "Писем" сохраняет порядок рукописи Vaticanus 3864, где более позднее "Письмо" стоит на первом месте. {521} Sall., Ep. 1, 7. {522} Sall., Ep. 1, 8. {523} CM. Ed. Meyer. Op. cit., p. 404 - 410; M. Geizer. Julius Caesar, p. 284-286. {524} Cic., pro Marc., 27; 28 - 29. {525} Ibid., 29. {526} Cic., pro Marc., 23. {527} Ed. Meyer. Op. cit., p. 407. {528} См. стр. 289. {529} Ed. Meyer. Op. cit., p. 407. {530} Cic., pro Marc., 23; ср. стр. 292. {531} [Caes.], b. Hisp., 42; Dio С., 43, 30. {532} [Caes.], b. Hisp. 2; Dio C., 43, 27 - 28. {533} Г. Ферреро. Указ. соч., т. II, стр. 285, 278. {534} Cic., fam., 6, 1,1; 6, 4, 1. {535} [Caes.], b. Hisp., 3-4. {536} [Caes.], b. Hisp., 19; Dio C., 43, 34. {537} [Caes.], b. Hisp., 30. {538} [Caes.], b. Hisp., 28 - 31; Dio C., 43, 36 - 37; Арр., b. с., 2, 104; Plut., Caes., 56; Suet., Jul., 36; Liv., ep., 115. {539} M. Gelzer. Julius Caesar, p. 299 - 302. {540} Suet., Jul., 83; Vell., 2, 56. {541} Plut., Caes., 54; Cic. 39; Dio C., 43, 13; Арр., b. с., 2, 99; Suet., Jul. 56; Cic., Att., 13, 46, 2. {542} App., b. с., 2, 106. {543} См. стр. 279. {544} Suet., Jul., 76; Dio C., 43, 42 - 45; App., b. с., 2, 106. {545} Plut., Caes., 56. {546} См. стр. 189 - 190. {547} App., b. c., 157. {548} App., b. c., I, 29 - 30; Plut., Маr., 28. {549} Арр., b. c., 1, 55; Plut., Маr., 34 - 35; Sulla, 8 - 9. {550} Арр., b. с., 1, 64; 71; 78; Plut., Маr., 42. {551} См. стр. 98. {552} См. стр. 138. {553} См., например, H. Volkmann. Sullas Marsch auf Rom. Der Verfall der romischen Republik. Munchen, 1958, p. 11; W. Schmitthenner. Politik und Armee in der spдten Rцmischen Republik. - "Historische Zeitschrift", 190, 1960, H. I, p. 2; ср. R. E. Smith. Service in postMarian Roman Army. Manchester, 1968, passim. {554} W. Schmitthenner. Op. cit., p. 4 - 5; 9 - 10. {555} Ibidem. {556} См. стр. 43; 305. {557} Арр., b. с., 1, 78. {558} W. Schmitthenner. Op. cit., p. 4 - 5; 12 - 14; ср. Р.Ю. Виппер. Очерки истории Римской империи, стр. 301. {559} См. стр. 190. {560} F. Vittinghoff. Rumische Kolonisation und Burgerrechtspolitik unter Caesar und Augustus. Akademie der Wissenschaften und der Literatur. Abhandlungen der Geistes- und Sozialwissenschaftlichen Klasse. Mainz - Wiesbaden, Jg. 1951, N 14, p. 51, 63. {561} Suet., Jul., 42. {562} См. стр. 301. {563} F. Vittinghoff. Op. cit., p. 53. {564} См. стр. 224. {565} Ed. Meyer. Op. cit., p. 425. {566} F. Vittinghoff. Op. cit., p. 61. {567} Ibid., p. 60; 62. {568} См. стр. 300 - 301. {569} M. Gelzer. Julius Caesar, p. 249; 283. {570} См. стр. 190. {571} См. стр. 218. {572} Cic., Att., 9, 7с, 1 - 2. {573} Suet., Jul., 75 {574} См. стр. 10. {575} См. стр. 291 - 292. {576} Cic., fam., 4, 12, 1 - 3; Att., 13, 10, 3. {577} Plut., Caes., 57; Suet., Jul., 75. {578} См. стр. 285. {579} Dio C., 43, 47. {580} Cp. Dio C., 43, 49. Дион Кассий утверждает, что Цезарь в 44 г. стал диктатором в пятый раз, но это неверно. {581} H. Gesche. Die Vergottung Caesars. Frankfurter Althistorische Studien (F. A. S.). Kallmьnz Opi, 1968, p. 7 - 9. {582} Ibid., p. 9 - 10. {583} H. Gesche. Op. cit,, p. 38 - 39. К ссылкам автора на Dio С., 44, 64; Cic., Phil., 2, 110 можно добавить еще одну Suet., Jul., 76. {584} H. Gesche. Op. cit., p. 48, 92. {585} Ibid., p. 95 - 97. {586} Арр., b. с., 2, 108; ср. Dio С., 44, 10; 46, 49; Plut., Caes., 60 - 61; Ant., 12; Suet., Jul., 79; Vell., 2, 68; Nic. Dam., vit. Aug., 20. {587} Plut., Caes., 61; Ant., 12; Арр., b. с., 2, 109; Suet., Jul., 79; Dio С., 44, 11; 45, 30; Nic. Dam., vit. Aug., 21. {588} См. стр. 301 - 302. {589} Cic., Att., 12, 21; fam. 7, 24, 25. {590} Ed. Meyer. Op. cit., p. 451; 530. {591} Ibid., p. 531 - 532. Речь идет о "брошюре", включенной в текст повествования Ливия (38, 56, 5 - 13). {592} Ibid., p. 532. {593} См. стр. 316 - 318. {594} Cic., pro Marc., 21 - 23; ср. Suet., Jul., 75. {595} Cic., Att., 12, 45. 3. {596} Plut., Brut., 10. {597} В начале 44 г. римская армия насчитывала 39 легионов (см. Ch. Parain. Jules Cesar. Paris, 1968, p. 238). {598} Plut., Caes., 64; Арр., b. с., 2, 110. {599} Plut., Caes., 62 - 63; 66; Brut., 8; 12; 15; 17; App., b. с., 115 - 116; 122; Suet., Jul., 75; 80 - 82; 85; Dio C., 44, 15 - 19 etc. {600} Plut., Caes., 66. {601} Suet., Jul., 82. {602} App., b. с., 2, 119. {603} Suet., Jul., 82. {604} Арр., b. с., 2, 118. {605} Plut., Alex., 1. {606} См. стр. 25 - 26. {607} Suet., Jul., 44 - 80. {608} Plut., Caes., 17. {609} См. стр. 54. {610} M.Л. Гаспаров. Указ. соч., стр. 270. {611} См. стр. 45; 131; 135; 188 - 189, 231. {612} Plut., Caes., 17. {613} Dio С., 42, 49. {614} См. стр. 25 - 26. {615} См., например, J. Carcopino, Cesar.., p. 260; R. Syme. Op. cit., p. 113; 121 - 122; 207. {616} Н.А. Машкин. Принципат Августа, стр. 296. {617} К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 115. {618} Т. Моммзен. Указ. соч., т. III, стр. 386. {619} К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 375. {620} Н.А. Машкин. Принципат Августа, стр. 74, 80 - 81. {621} См. стр. 28. {622} См. об этом подробнее: С.Л. Утченко. Древний Рим. События. Люди. Идеи. М., 1969, стр. 205 - 215. {623} L. Wickert. Caesars Monarchie und das Prinzipat des Augustus. Neue Jahrbьcher fьr Antike und deutsche Bildung, 1941, Hf. 1, p. 20. {624} См., например, Cic., fam., 11, 27, 8; Plut., Caes., 60 - 61; Brut., 9. {625} См., например, CIL, VI, 1527, 31670. {626} См. Н. А. Машкин. Принципат Августа, стр. 338 - 376. {627} Suet., Aug., 84.

URL: https://lib.co.ua/history/utchenkosergeylvovich/yliycezar.jsp