Жанр: История
АНДРОПОВ: 7 ТАЙН ГЕНСЕКА С ЛУБЯНКИ
...насколько я знаю, продолжения этого разговора не было. Да и со мной он больше не
обсуждал проблем отставки.
И опять вопрос о судьбе страны. Что произошло бы, если бы Андропов появившуюся
у него мысль об уходе претворил в реальность? Несомненно, он бы определил и назвал
своего преемника. Учитывая завоеванный к тому времени авторитет, его мнение было бы
решающим в определении фигуры Генерального секретаря ЦК КПСС. Ясно одно, что это
был бы не Черненко.
Между тем разговоры о тяжелой неизлечимой болезни Андропова шли уже не
только в ЦК и КГБ, но и в широких кругах. Они воспринимались по-разному. По крайней
мере, мне казалось, что большинство сожалело, что век Андропова как лидера был
короткий. В него поверили, при нем появилась надежда, что страна воспрянет от спячки,
в которую впала в последние годы. Но, может быть, я пристрастен.
В этой ситуации произошел случай, который можно оценивать по-разному, но он
возмутил меня, да и всех, кто длительные годы обеспечивал здоровье и
работоспособность Андропова. Мне позвонил Чебриков, председатель КГБ, которого я
хорошо знал, и попросил заехать к нему. В новом здании КГБ вежливый секретарь
Чебрикова тут же проводил меня в его новый кабинет, который своей официальной
помпезностью разительно отличался от уютного кабинета Андропова в старом здании.
Чебриков был явно смущен, растерян и не знал, как начать разговор. Думаю, что
играло роль то, что он знал уровень наших отношений с Андроповым. "Знаете, Евгений
Иванович, я получил официальное письмо от сотрудников КГБ, в котором они пишут о
недостатках в лечении Андропова и требуют моего вмешательства в обеспечение
процесса лечения. Вы поймите меня правильно. Я знаю, как доверяет вам Юрий
Владимирович, знаю ваши отношения и понимаю, что вы делаете все для его спасения. Но
у меня есть официальное письмо, и я должен был вас познакомить с ним". И он показал
мне письмо, которое, к моему удивлению, было подписано людьми, совсем недавно
высказывавшими восхищение тем, что нам удалось так долго сохранять
работоспособность Андропова. Будь это в 1937 или 1952 годах, такое письмо было бы
равносильно смертному приговору.
Стараясь сдержать свое возмущение, я ответил, что не собираюсь отчитываться
перед двумя сотрудниками КГБ, подписавшими письмо и ничего не понимающими в
медицине. Если необходимо, я, как член ЦК, где и когда угодно - на Пленуме ли ЦК или
в печати - могу рассказать или представить в письменном виде всю ситуацию,
связанную с болезнью Андропова, в том числе и причины обострения болезни. Кроме
того, сотрудники КГБ, присутствующие на консилиумах, знают мнение ведущих ученых
страны о характере болезни и проводимом лечении. Они знают мнение и ведущего
специалиста США, профессора Рубина, с которым встречались. Кроме того, они следят за
каждым шагом и действием профессоров и персонала. И еще, продолжал я, для меня
Андропов значит больше, чем для всех ваших перестраховщиков, пытающихся проявить не
могу понять что - то ли заботу, то ли бдительность - или свалить свои промахи на нас.
Другой бы врач, ученый моего уровня, сказал бы вам, что если считаете, что мы
недостаточно активно работаем, что мы не правы, то приглашайте других. Но я этого не
сделаю, потому что 18 лет Андропов был моим пациентом, он верит мне, а я ему. И я был
бы подонком, если бы в эти последние дни его жизни я не был бы с ним.
Чебриков молча выслушал мою резкую тираду и, зная хорошо меня, мой характер,
понял всю глубину моего возмущения. Видимо, где-то внутри у него появилось
сожаление, что он поднял вопрос о письме. Кто знает, а может быть, я изменю своим
принципам и сделаю достоянием всех членов Политбюро и ЦК тот факт, который знали
очень немногие, в частности он и я, факт, что дни Андропова сочтены.
"Считайте, что этого разговора не было, - заключил он, - а письмо я уничтожу. И
еще: ничего не говорите Андропову". Не знаю, уничтожено ли это письмо, о котором я
рассказал лечащему врачу, некоторым членам консилиума, или лежит в архивах КГБ, но
оно заставило меня задуматься о необходимости информировать руководство страны о
возможном неблагоприятном исходе болезни.
Когда я обсуждал с Андроповым проблемы, связанные с его болезнью, и спросил, с
кем бы в случае необходимости я мог бы доверительно обсуждать появляющиеся
организационные или политические вопросы, он, не задумываясь, ответил: "С
Устиновым". Меня это вполне устраивало, так как с Устиновым у меня давно сложились
дружеские отношения. Он, как и Андропов, был моим давним пациентом. Я позвонил
Устинову и попросил встретиться со мной. Он предложил приехать к нему в
Министерство обороны. Когда я въехал во двор министерства и по широким,
"дворцовым" лестницам поднялся на второй этаж, в большой кабинет министра обороны,
где все - от интерьера до картин на стенах - дышало стариной, я не думал, что мне
придется часто бывать здесь в последние месяцы жизни Андропова.
Мне казалось, что наши официальные заключения о болезни Андропова должны
были бы насторожить членов Политбюро, и поэтому я был крайне удивлен тем, что мое
сообщение и заключение о тяжести прогноза было для Устинова как гром среди ясного
неба. "Знаешь, Евгений, я знал, что Юрий тяжело болен, но что в такой степени, не
представлял. Ты предпринимай все, чтобы сохранить его. Знаешь, что это значит сейчас
для страны? А что делать - надо подумать. Давай встретимся втроем - ты, я и
пригласим Чебрикова".
Тогда я не знал, почему нам надо встречаться втроем, почему именно с Чебриковым.
Только потом я уяснил, что нужен был, во-первых, свидетель наших обсуждений
состояния здоровья Андропова, во-вторых, человек, близкий к Андропову и Устинову, и втретьих,
человек, руководивший такой мошной системой, как КГБ, и имевший достаточно
обширную информацию.
В это время в Кунцевскую больницу, где находился Андропов, для диспансеризации
был госпитализирован Горбачев. Андропов, узнав об этом, попросил его зайти. Я
предупредил Горбачева о тяжести состояния Андропова и плохом прогнозе заболевания.
Он был вторым человеком в Политбюро, который знал, что дни Генерального секретаря
сочтены. Как и Устинов, Горбачев, который в ЦК был ближе всех к Андропову, тяжело
переживал сказанное".
Разберем эти подробные свидетельства словоохотливого придворного лекаря. Ясно,
что вокруг умирающего Андропова он выполнял не только врачебные обязанности...
Нетрудно сообразить, какие. Ясно из его же собственных сообщений, что был доверенным
лицом Андропова, причем с давних пор. Он подробно извещал главу Лубянки о состоянии
здоровья Брежнева, что не имел права делать ни по врачебной этике, ни, тем паче, по
партийной дисциплине. Однако делал.
Чазов поддерживал группу явных сторонников Андропова в Кремле - Устинова и
Чебрикова. В эту же группу входил, хоть и на вторых ролях, молодой выдвиженец
Андропова - Человек-с-пятном, будущий могильщик Советского Союза. Чазов, как он
сам свидетельствует, был между всеми ими неким "челноком", причем выполнял свои
немедицинские обязанности втайне. Но "старики" в Политбюро - Черненко, Тихонов и
другие - тоже вели как-то свою линию, хотя мемуаров о том не оставили. Как бы то ни
было, но наследником Андропова мерзкий Горбачев не стал. Причем нельзя тут не
обратить внимания на обстановку совершенно беспринципных интриг вокруг умирающего
Генсека. Все - и он тоже - думали не об огромной державе и ее народе, а обеспокоены
были только своими мелкими честолюбивыми страстями.
А теперь опять вернемся к скромным сообщениям лечащего врача Андропова
академика Чучалина. Он рассказывает о чисто личной стороне своего
высокопоставленного пациента, и отсюда ясно видно, сколь одиноким был Генсек и как
тяжело прощался он с жизнью.
"Однажды он сказал мне: "Доктор, даже близкие не верят, что могу так много
читать. Начните с любого места уже прочитанной мной страницы, и я воспроизведу ее
полностью". Я поверил ему на слово...
- Андропов смотрел телевизор?
- Обычно информационные программы "Время" и "Новости". У него в палате
стоял видеомагнитофон. Один раз я застал его смотрящим какой-то фильм про Джеймса
Бонда. Генсек страшно смутился....
- Андропов наверняка знал о своей близкой смерти. Был ли он удручен?
- Он всегда умел держать себя в руках. Апатию у него вызывали звонки членов
Политбюро. Они брались за трубку обычно после своих заседаний и просили Андропова
дать согласие по тому или иному решению. В эти моменты Генсек очень напоминал свои
портреты, висевшие тогда во многих кабинетах. Он становился мрачным и насупленным.
Так было и в тот день, когда позвонивший ему член Политбюро сообщил о решении
построить памятник Победы. Андропов сказал, что денег в стране на это сооружение нет.
Да и проекта он не видел. Однако принцип демократического централизма никто не
отменял, и Андропов согласился. Правда, заставил всех членов Политбюро сдать подарки,
стоявшие в их кабинетах, в фонд памятника. И сам сделал то же самое.
- Вы говорили с ним о политике?
- Нет. Андропов больше говорил о живописи - он любил передвижников. Читал
свои стихи, посвященные жене. Никакого раскаяния по поводу того, что он сделал в
политике, у него не было".
Новый 1984 год никакого улучшения здоровья Андропову, как и ожидалось, не
принес. Однако он пытался даже участвовать в так называемой "предвыборной
кампании" в Верховный Совет СССР, чьим депутатом он должен был бы стать. Он даже
поручил своему аппарату подготовить ему предвыборную речь. Разумеется, уже не могло
быть никакой возможности Андропову выступить лично перед избирателями, как это
полагалось по советской традиции еще со времен Сталина. Андропов предполагал, что
его речь будет зачитана вместо него одним из членов Политбюро... Это уже начинало
походить на будущие ельцинские времена - руководство страной из клиники.
Последний свидетель, который рассказал о последних днях Юрия Владимировича,
был один из его верных сподвижников. Рассказ этот, как нам представляется, достоверен.
Георгий Арбатов вспоминал: "В начале января я видел его в последний раз... Мне как-то
позвонил один из помощников Андропова и сказал, что тот просит в связи с подготовкой
речи приехать к нему в больницу. В палате он почему-то сидел в зубоврачебном кресле с
подголовником. Выглядел ужасно. Я понял: умирает. Говорил он мало, а я из-за
неловкости, незнания, куда себя деть, просто чтобы избежать тягостного молчания,
беспрерывно что-то рассказывал. Когда уходил, он потянулся ко мне, мы обнялись. Потом
я узнал, что в эти дни у него побывало еще несколько человек, которых он давно знал, с
которыми долго работал".
В конце января состояние здоровья Андропова резко ухудшилось. Ослабление его
организма приняло быстрый и необратимый характер, все средства медицины и усилия
врачей оказались бессильны. 9 февраля 1984 года в 16 часов 50 минут Юрий
Владимирович скончался в больничной палате, задолго перед этим потеряв сознание.
...Хорошо помню эти дни, которые я проводил в писательском Доме творчества в
Переделкино. В пятницу 10 февраля с утра по всем каналам телевидения и радио не
сообщено было ничего. Однако "знатоки" информационных шифровок обратили
внимание, что утренняя хохмаческая программа "Опять двадцать пять" была без всяких
объяснений отменена. А затем уже любому стало понятно - зазвучали минорные
мелодии Рахманинова, Чайковского, Шопена. Только в середине дня было объявлено:
Юрий Владимирович Андропов скончался. Тут же все писатели разбились на кучки по
взаимным политическим (и национальным) объединениям и обсуждали кандидатуру
возможного наследника. Назывались имена Черненко, Устинова, Горбачева - в
основном их.
А в это же время в Москве на Старой площади кипела неведомая нам работа. О ней
позже рассказал Е. Лигачев, совсем недавно переведенный Андроповым из Томска, где он
был Первым секретарем, в ЦК партии. "Официальная шифровка о смерти Андропова
поступила в Томский обком только утром. Но я в это время уже подлетал к Москве, -
когда летишь с востока на запад, выкраиваешь время... В то же утро в кабинете Зимянина
мы писали некролог. Было нас человек пять-шесть, среди них, помню, Замятин, Вольский,
помощник Андропова, кто-то еще. Когда написали об Андропове - "выдающийся
партийный и государственный деятель", кто-то из присутствующих засомневался: "Не
слишком ли мы преувеличиваем роль Андропова? Генсеком он работал совсем немного
времени, всего лишь год с небольшим". Но я возразил: "Дело не во времени, не в сроках, а
в результатах, в тенденции развития".
Ну, некролог, дело важное, слов нет, однако основное решение о наследнике
советского престола принимали совсем иные товарищи. Об интригах в Кремле
непосредственно после кончины Андропова рассказал все тот же осведомленный доктор
Чазов.
"Я искренне оплакивал смерть Андропова. И не только с позиций человека, близко
знавшего и дружившего с ним. Я понимал, как, может быть, немногие, как много он мог
сделать для страны и народа. Сделать страну еще сильнее, а главное, заставить ее
встряхнуться, начать поиск новых подходов к развитию. Понимал и то, что среди
руководителей нет ему равного по широте взглядов, знанию жизни, твердости в
проведении своей политики и в то же время политической осмотрительности и
дипломатической хитрости.
Наши беседы с Устиновым, его заверения, что мнение Андропова о фигуре
Горбачева известно не только ему, позволяли мне предполагать, что именно он, и это
было бы логично, придет на смену Андропову. На следующий день, хотя, возможно, это
было и 11 февраля, к нам в спецполиклинику на Грановского заехал Устинов. Всегда
общительный, веселый, разговорчивый, он при встрече со мной выглядел на этот раз
смущенным и несколько подавленным.
"Знаешь, Евгений, - заявил он без всякого вступления, - Генеральным секретарем
ЦК будет Черненко. Мы встретились вчетвером - я, Тихонов, Громыко и Черненко.
Когда началось обсуждение сложившегося положения, я почувствовал, что на это место
претендует Громыко, которого мог поддержать Тихонов. Ты сам понимаешь, что ставить
его на это место нельзя. Знаешь его характер. Видя такую ситуацию, я предложил
кандидатуру Черненко, и все со мной согласились. Выхода не было". Он ни словом не
упомянул о Горбачеве, о том, что надо было бы узнать мнение других членов Политбюро.
Я всегда верил Устинову, считая его честным и откровенным человеком. Но в этот
момент мне показалось, что он чуть-чуть кривит душой. Видимо, на встрече четырех
старейших членов Политбюро он понял, что ни Черненко, ни Громыко, ни тем более
Тихонов не поддержат его предложение в отношении кандидатуры Горбачева. В этой
ситуации его наиболее устраивала кандидатура Черненко. Больной, к тому же по
характеру мягкий, идущий легко на компромиссы, непринципиальный Черненко вряд ли
мог противостоять настойчивому, сильному и твердому Устинову, возглавлявшему
военно-промышленный комплекс. Да и другие участники этого своенравного сговора
понимали, что при больном Черненко они не только укрепят свое положение, но и
получат большую самостоятельность, которой у них не было при Андропове. Это
особенно касалось Председателя Совета Министров Тихонова".
Кремлевские интриги закончились, стороны, как говорится, "пришли к
соглашению". Советские граждане, а вместе с ними и весь мир узнали это из следующего
сообщения: председателем похоронной комиссии Юрия Владимировича Андропова
избран Константин Устинович Черненко... Все всем стало понятно - он и есть
наследник, ибо покойный Генсек накануне партийной официальной коронации тоже
занимал эту странную должность после кончины дорогого Леонида Ильича. А за день до
этого публичного сообщения, а именно 10 февраля в 11 часов утра состоялось заседание
Политбюро. Все уже было предрешено заранее состоявшимися осторожными
переговорами между членами партийного ареопага (о чем рассказал Чазов). Заседание
открыл Черненко, тут же поднял руку Тихонов и предложил в Генсеки его кандидатуру.
Все высказались "за", а особенно горячо Михаил Сергеевич...
Тут уж никак не удержаться, чтобы не процитировать набросок стихотворного
сочинения Андропова, сохранившийся в его бумагах:
Мы бренны в этом мире под луной.
Жизнь только миг. Небытие - навеки.
Кружится во Вселенной шар земной.
Живут и исчезают человеки.
Ну, не станем судить очень уж строго эти самодеятельные строки ("Луна" пишется с
маленькой буквы, а "вселенная" с прописной). Но не может быть ни малейших сомнений,
что человек, да еще в пожилом возрасте находившийся, написавший для себя такие
строки, должен быть абсолютно одиноким и замкнутым, которому не с кем поделиться.
Наконец, вот любопытная подробность: в тот же день часов в пять вечера в
правлении Союза писателей появилась заплаканная Ира Андропова. Пришла она к
тогдашнему секретарю Союза по оргделам Киму Селехову. Этот в прошлом мелкий
комсомольский работник, весьма далекий от прозы и поэзии, был прямым
представителем КГБ в Союзе, это даже не очень-то скрывалось. Ира принесла заявление,
что отец никаких дневников и воспоминаний не оставлял, так что если в печати появится
нечто подобное - заранее объявляется фальшивкой. Юрий Владимирович знал, к кому
направить свою дочь в писательскую организацию... Впрочем, ничего подобного нигде до
сих пор не появилось.
Всю жизнь молчал и при полном молчании ушел из жизни...
Жизнеописание Юрия Владимировича Андропова закончено. Как водится, надо
подвести итоги. Ранее мы предоставили слово всем его главнейшим коллегам, которые
публично высказывались, из числа тех, кто с ним так или иначе соприкасался по делам
или лично. Однако осталось несколько деятелей, так сказать, "второго плана", которые
тоже высказали свою оценку личности и деятельности Андропова. Мы считаем наиболее
существенные отрывки этих высказываний привести.
Начнем выстраивать высказывания мемуаристов, расположив их по значимости
занимаемой должности во время нахождения Андропова на высших государственном и
партийном постах (ноябрь 1982 - февраль 1984). Николай Иванович Рыжков, в 19821985
годах секретарь ЦК КПСС по промышленности, так высказался на вопросы
корреспондента:
"Существует мнение, будто Андропов сразу начал готовить вас для будущего
премьерства. Так ли это?
Что касается планов Юрия Владимировича относительно меня, то мне об этом
ничего не известно. Со мной ни о каких своих планах в отношении меня он ни разу не
говорил. А встречаться с Андроповым приходилось почти каждую неделю - или он
вызывал, или у меня появлялись вопросы. Это - встречи вдвоем, о совещаниях я не
говорю. Его отношение ко мне было хорошим. В экономике он умел очень быстро и точно
схватывать ее политическую направленность, помогали жизненный опыт и колоссальная
информация, которой он владел, работая председателем КГБ.
О характере же поиска говорит, например, такой вот эпизод. Однажды Андропов
спрашивает: что такое совместное предприятие (СП), вы что-нибудь знаете об этом? Я
сознался, что практически ничего не знаю. А он говорит, что в тех реформах, которые
предстоит проводить, от СП не уйти, поэтому поинтересуйтесь, мол, что это такое. После
я тщательно изучил, что делалось у нас в 20-е годы с концессиями, как они рождались,
как потом умирали. Кстати, их у нас было немного, шестьдесят с небольшим, хотя расчет
был на масштабную работу. Был даже создан Комитет по концессиям.
Николай Иванович, а когда вы познакомились с Горбачевым?
Примерно через месяц после того, как я стал секретарем ЦК, меня вместе с
Горбачевым пригласил Андропов. До этого Михаила Сергеевича я знал плохо: был раза
два-три на совещаниях по сельскому хозяйству и легкой промышленности, которые он
вел. Но эти отрасли не входили в сферу моих обязанностей в Госплане СССР, ими
занимались другие. В Госплане СССР ко мне стекались общегосударственные проблемы
из сводных отделов - финансы, план, ресурсы, наука... Телефонные разговоры с ним
тоже были редки. Запомнился только один, когда пришлось поругаться... И вот Андропов
нас свел и сказал, давайте работайте вместе. Горбачеву он порекомендовал заниматься не
только аграрным комплексом, но и экономикой. На меня же, как на Секретаря ЦК,
выходили Госплан СССР, Госснаб СССР, Госкомтруд СССР, ЦСУ СССР, Госкомцен
СССР... И мы стали работать вместе". (Из книги Н.И. Рыжкова "Возвращение в
политику". М., 1998).
Об Александре Яковлеве, человеке невероятно извилистой судьбы, одном из главных
разрушителей изнутри Советского Союза, уже говорилось. В своих пространных
мемуарах, изданных на исходе 2000 года, он дает развернутую оценку Андропову. Она
сугубо отрицательная. Однако надо иметь в виду, что всегда лгавший Яковлев запоздало
"отмежевывается" от непопулярного ныне Андропова, хотя именно тот вернул его в
Москву из почетной политической ссылки в Канаде.
"Наиболее раздражающим моментом в Канаде был шпионский синдром. Сразу же
после войны убежал к канадцам военный шифровальщик Гузенко. Приговоренный у нас к
расстрелу, он до самой своей смерти скрывался где-то под крышей канадской
контрразведки. Наша резидентура имела указание выяснить, где находится Гузенко, чтобы
как-то привести приговор в исполнение. Он нанес большой ущерб государству, передав
канадцам более 200 шифротелеграмм из Москвы по военной линии.
С тех пор в Канаде была установлена практика высылать за шпионаж из посольства
или из других советских организаций хотя бы одного человека в год. А то и больше.
Каждый раз все это сопровождалось упреками Москвы в адрес посольства в том, что оно
что-то недоработало, что не имеет влияния и т.д. Иными словами, КГБ искал виновников
собственных провалов.
Особенно неприятным событием была высылка в 1979 году сразу тринадцати
сотрудников посольства. Москва полезла на стену. Я попросил Трюдо о встрече. Было
воскресенье. Принял он меня в своей резиденции. Готовился к какой-то встрече, одевался.
Трюдо, отвечая на мои взволнованные восклицания, уныло произнес:
- Господин посол, возможно, меня обманывают, а возможно, и вас. Посмотрите
нашу видеопленку на этот счет.
Это было беспрецедентное предложение. Потом мне рассказывали, что в Москве
оно вызвало переполох. Далее Трюдо, улыбаясь, добавил:
- Назовите мне имена, кого мы напрасно высылаем, я немедленно верну их
обратно.
- Могу перечислить все тринадцать.
Трюдо засмеялся.
- Я - тоже.
Центр (читай - КГБ) запретил мне просматривать пленку. Понятно, что КГБ не
захотел, чтобы посол узнал действительные причины и подробности провала и сообщил
об этом в Москву. После этого я направил предложения, как реконструировать аппарат
посольства, чтобы впредь не ставить развивающиеся советско-канадские отношения под
нелепые удары. Резидент КГБ сказал мне, что я зря послал эту телеграмму. Он, видимо,
получил какие-то вопросы на этот счет. А через неделю мне принесли сверхсекретную
телеграмму от имени Андропова с обвинением, что я "недооцениваю задачи советской
разведки на североамериканском континенте".
Возможно, Андропов и Крючков были раздражены тем, что я послал пространную
телеграмму, да еще по самому "верху", о том, что мне рассказал Айван Хед, помощник
Трюдо, по поручению премьера. А подробности были довольно пикантные, ставящие
Крючкова и его службу в достаточно глупое положение. Хед рассказал о том, что столик,
за которым шел разговор между нашим и канадским контрразведчиком, прослушивался,
что канадец, которого вербовали, действовал по поручению канадских спецслужб, что
одна симпатичная женщина из нашего посольства пыталась "сблизиться" с канадским
министром. Он сообщил также о системе сигналов советских разведчиков и многое
другое.
Потом я узнал, что резидентура в посольстве была против этой злополучной
операции, но Крючков настоял на ней, однако никакого наказания за провал и сломанную
по дурости судьбу многих людей не понес.
После телеграммы Андропова все встало, казалось бы, на свои места. Должна была
сработать традиция. Если крупный провал в разведке - виноват посол. Я засобирался
домой. Жене сказал, чтобы готовилась. Но телеграммы об отзыве так и не поступило.
Секретарь ЦК Борис Пономарев, пролетая позднее через Канаду, рассказал мне, что
на заседании Политбюро Андропов, докладывая об этом случае, заявил, что посол плохо
справляется со своими обязанностями. Но тут бросил реплику Суслов: "Яковлева послом
в Канаду не КГБ направлял". Этого было достаточно. Суслов тщательно опекал
партийную номенклатуру и ревниво относился к вмешательству в ее дела. Андропов, по
словам Пономарева, не мог скрыть своей растерянности, плюхнулся в кресло на
полуслове. Суслова боялись гораздо больше, чем Брежнева". (Из книги А.Н. Яковлева
"Омут памяти". М., 2000).
Тут надо сделать некоторые пояснения, чтобы выявить то достоверное, что
скрывается за сомнительными словесами Яковлева. Это касается тончайших
взаимоотношений в высших партийно-государственных верхах. Прежде всего то, что
Андропов несколько пасовал перед Секретарем ЦК по идеологии, а по сути вторым
человеком в Политбюро М. Сусловым. Да, Михаил Андреевич Суслов, женатый на
еврейке, остро не любил наследие Сталина, однако он был сугубым марксистомленинцем
и осторожные космополитические связи Андропова, о чем он, конечно, был
осведомлен, никак не одобрял. Со своей стороны, Андропов тоже о том догадывался или
даже знал. Однако он никогда не пытался противиться Суслову (во всяком случае,
открыто). И то, что в частном случае с канадским эпизодом Яковлева Андропов не посмел
возражать Суслову, есть факт достоверный. Напомним, что только после кончины
Суслова смог усилить свое влияние в верхних эшелонах Кремля Юрий Владимирович. И
его советники тоже.
Следующий свидетель по интересующему нас предмету - Афанасьев Виктор
Григорьевич, главный редактор газеты "Правда", центрального органа партии и
государства, занимал он эту ключевую в идеократической стране должность с 1976 по
1989 год, то есть продержался на этом посту долее всех его предшественников. Был он
личностью весьма своеобразной в партийной верхотуре. Даже внешне: носил и на службе,
и н
...Закладка в соц.сетях
