Жанр: История
АНДРОПОВ: 7 ТАЙН ГЕНСЕКА С ЛУБЯНКИ
...атор Марк Любомудров и мой ученик молодой историк Владимир
Колобаев. Первый спрятал чемодан на даче под Ленинградом, второй - на даче под
Москвой. Сделали мы это довольно ловко, ибо Лубянка очень интересовалась моими
бумагами, но концов не нашла. Дом был "очищен", что очень важно для возможного
подследственного.
Теперь, много лет спустя, с удовольствием выражаю признательность Любомудрову
и Колобаеву за их мужество и добавлю - спасли они не мое личное добро, а материалы
отечественной истории.
...26 марта 1982 года рано утром за мной приехали два приятных молодых человека и
предъявили ордер на допрос. Я разбудил жену, шепнул ей на ухо, кому звонить, если я
"задержусь", и мы сели в машину. Судя по маршруту, догадался - везут в Лефортово.
Неплохо. Однако, после стольких лет, могу с полной откровенностью признать, что я был
совершенно спокоен: все было давно продумано и оценено, все возможные решения
приняты.
Меня проводили через несколько коридоров со стальными дверями, которые гулко
захлопывались позади, один из сопровождавших шел спереди, другой сзади, в кабинете
усадили на стульчик против света и т.п. - словом, все шло по учебным приемам, мне уже
хорошо известным. Так устроил Господь, что, прослужив пять с половиной лет в главном
юридическом журнале, побывав и в лагерях, и в тюрьмах, и наговорившись с людьми по
обе стороны колючей проволоки, все (нехитрые, в общем-то) следственные приемы и
ловушки я знал и их не боялся. Это несведущие люди не знают и боятся, поэтому девять
десятых их "раскалываются" чуть ли не на первом допросе. Нельзя за такое осуждать
людей, силы тут слишком неравны. Потом научатся.
Допрашивали меня в Лефортове два дня, устроили очную ставку с Ивановым. Я все
вежливо отвергал, угроз обыска и записи на видеомагнитофон не боялся (во всяком
случае, так им утверждал). Признался в пустяках, что когда-то покупал (не брал, покупал!)
у Иванова журнал "Вече", оговорив особо, что никому его не показывал, а уничтожил.
(Это чтобы мне "распространение" не пришили; соврал, конечно, все десять номеров
лежат у меня, как новенькие.) Главнейшего, чего они хотели, не добились: то есть
хранившихся у меня ценнейших бумаг; обыск они не устроили, сообразили, что моя
квартира "очищена", а зачем им лишние скандальные хлопоты? На том, подписав
осторожный протокол, и расстались.
Впрочем, задача этой книги - воссоздание образа Юрия Андропова и его истинной
роли, а вовсе не подробности жизни скромного русского литератора Сергея Семанова.
Вот почему предоставим слово документу, совсем недавно извлеченному из тайных
хранилищ Лубянки. Это уж во всяком случае "объективный" свидетель.
"Записка КГБ СССР в ЦК КПСС
об антисоветской деятельности С.Н. Семанова
4 августа 1982 г. Секретно
Комитетом государственной безопасности СССР в 1981 году по признакам ч. 1 ст.
10 УК РСФСР (антисоветская агитация и пропаганда) было возбуждено уголовное дело в
отношении Иванова А.М. (ЦК КПСС информирован).
На предварительном следствии и в судебном заседании Иванов, признав себя
виновным в систематическом изготовлении и распространении сочинений, содержащих
клеветнические измышления, порочащие советский государственный и общественный
строй, показал, что отдельные враждебные действия им совершены в результате
подстрекательства со стороны члена КПСС Семанова С.Н. (...)
В ходе расследования уголовного дела на Иванова Семанов допрашивался в качестве
свидетеля, однако вел себя неискренне, изворачивался, пытался уклониться от дачи
правдивых показаний, но под давлением неопровержимых улик вынужден был признать,
что действительно приобретал у Иванова за деньги указанный антисоветский сборник.
Другие компрометирующие его факты... Семанов отрицал. В суд он не явился,
заручившись справкой о болезни.
В связи с изложенным судебная коллегия по уголовным делам Мосгорсуда 24 июня
1982 года вынесла частное определение в отношении недостойного поведения Семанова
и постановила направить это частное определение в Московское отделение Союза
писателей РСФСР для принятия мер. О недопустимости антиобщественного поведения
Семанов в июле 1981 года предупреждался также Комитетом государственной
безопасности СССР. Ему было предложено прекратить провокационную обработку
отдельных представителей творческой интеллигенции, которым он внушал идею якобы
назревшей необходимости создания всякого рода "самочинных комитетов
общественности" по борьбе с коррупцией и воровством. Сообщается в порядке
информации.
Председатель Комитета
В. Федорчук".
Действительно, частное определение по моему поводу было составлено скоро и
направлено в Союз писателей Москвы. В основном там повторялся текст Федорчука
(только подпись была, разумеется, судьи Л. Миронова), но в конце следовала приписка из
нескольких энергичных фраз. Вот они:
"Все выше приведенные обстоятельства свидетельствуют о недостойном
поведении Семанова, кандидата исторических наук, члена СП и состоявшего в рядах
КПСС, который не только некритически относился к антисоветской деятельности
Иванова, с которым длительное время поддерживал тесные отношения, но и по
существу своими разговорами и советами поощрял противоправную деятельность
Иванова. Судебная коллегия находит, что факты недостойного поведения Семанова
должны стать предметом обсуждения Московского отделения СП и его партийной
организации".
"Дело" мое, естественно, тут же началось. Создалась комиссия, требовали
объяснений, составляли анкеты. "Сверху" был дан указ: из партии и из Союза писателей
исключить, и немедленно. Опять-таки опустим подробности этой весьма примечательной
истории, расскажем о ней как-нибудь в другой раз, но есть прямые данные, что Андропов
за моим делом следил непосредственно. По-видимому, в его мрачной душе зрела идея
создания процесса против "русистов" как врагов развития страны, реакционеров. А
процесс должен быть серьезный, как в дни его молодости, и участвовать в нем должны
люди более или менее известные.
...Как-то в августе того же 82-го мне позвонила бывшая ученица, жена художника,
рассказала, что была в компании с дочерью А. Яковлева (тогда еще посол в Канаде, а в
50-60-х годах сослуживец Андропова по идеологическому аппарату ЦК), муж ее (второй)
тоже был художником "прогрессивных" направлений. Так вот, молодая дама
рассказывала со слов отца, что летом во время отпуска Андропов говорил с Яковлевым по
поводу русофобской его статьи десятилетней давности: мол, недавно перечел и
полностью согласен (в статье той изрядное место было отведено моей зловредной
персоне).
Но вот что любопытно: через пару недель ученица осторожно встретилась со мной и
добавила, что Яковлева с супругом им тут же вежливо, но твердо от дома отказали... Ну,
что телефон мой был "на кнопке", это дважды два, дело в ином: ни один опер, даже в
большом чине, не посмел бы сообщить дочери Яковлева о контактах ее отца с
Андроповым и предостеречь от продолжения знакомства. Ясно, что об этом докладывали
"самому". Как видно, даже в покойные минуты отдыха Андропова не покидали мрачные
размышления о "русистах"...
И вот еще эпизод той поры, очень интересно характеризующий личность Андропова.
Тут надо представить пожилую уже в ту пору даму - поэтессу Екатерину Шевелеву,
пропагандистские ее стишки и очерки не стоят внимания, но в Союзе писателей эта
подвижная дама почти открыто была человеком от КГБ, поддерживала личные отношения
с Андроповым, с которым вроде бы зналась с молодых лет (они примерно ровесники).
Она тут же проявила нежное внимание ко мне, сочувствовала (ну ясно, для лучшего сбора
информации).
В моих заметках отмечено, что 9 сентября она по "вертушке", которая имелась в СП,
позвонила Андропову, в кабинете присутствовали Стаднюк, Ионов (секретарь Союза по
оргделам) и еще кто-то, все чуть не потеряли сознание от страха. Но поскольку разговор
был прилюдный и никаких клятв ни с кого не брали, то он стал достоянием сравнительно
широкого круга лиц.
Цитирую по моей записи: "У меня важное дело. - Провожу совещание. - Это о
Семанове. - Да, мне об этом говорил Игорь. - Я беседовала с Чебриковым. - Да,
десять дней назад. - Документ очень путаный и неясный. - Ваш партком имеет право
попросить дело. - Можно сослаться на вас? - Можно. - Или лучше все-таки не надо?
- Да, я человек эмоциональный, смотрите сами".
Яснее ясного, что это был разговор "для публики": Андропов, мол, ничего не знает
(от сына, видите ли, узнал), показной либерализм ("попросите дело" - ясно, что его и не
подумали попросить) и, наконец, уход от собственного мнения ("смотрите сами"). Не
исключено, что и сам разговорчик с сексоткой был отрепетирован. (Характерно, что
потом Шевелева, несмотря на дряхлость, печатала антикоммунистические стишки.)
И еще: Альберт Роганов, тогдашний Секретарь МК по идеологии, рассказывал своим
близким (а те потом мне), что в эти осенние дни Андропов дважды говорил по спецсвязи
с Гришиным. Нетрудно сообразить, что речь шла и о моей судьбе. Уставной порядок был
такой: меня исключают из рядов партком, затем райком, а утверждает Московский
горком. Значит, мой партийный труп окажется на участке т. Гришина, а зачем ему это
надо? Была тут одна тонкость, передать мое дело (ввиду тяжести партийного
преступления) прямо на Комиссию партконтроля, тогда Москва была бы в стороне.
Между Андроповым и Гришиным были тогда уже очень плохие отношения (первый начал
копать под второго, о чем далее). Зачем же Гришину оказывать хоть и мелкие, но услуги
своему противнику?
Кое-что зависело и от решения первичной партийной организации по моему поводу.
В начале октября заседание парткома состоялось. Это было многокрасочное зрелище. Я
держался твердо и спокойно, осторожно и умело побил себя кулаком в грудь, то есть дал
сочувствующим меня как-то защищать. В итоге при голосовании в парткоме я получил
строгача со счетом 9:5. Это была победа! В ЦДЛ русские писатели ликовали, как будто
это был счет матча на Кубок мира.
Добавим попутно один штрих, как по-разному относились Андропов и его люди к
"русистам" и лицам из той же среды, но совершенно противоположного умонастроения.
Мое дело придирчиво разбирается Московским парткомом писателей... Примерно в
те же поры Б. Окуджава пребывал в Париже, где жил у А. Гладилина, тот же работал на
радио "Свобода", то есть прямо от ЦРУ. В паре они выступали по французскому
телевидению, и выступали довольно-таки согласно. Другого советского гражданина, тем
паче члена КПСС, за такое дело четвертовали бы, но Окуджаве это даже не поставили в
вину. Почему с ним обошлись так "гуманно", не захотел при жизни объяснить он сам.
Объясняться его друзья теперь не спешат, но любому современнику ясно, что без самых
высших дозволений на Лубянке такое не выпадало никому.
Возвращаясь в Москву после парижских бесед, Окуджава дал небольшую промашку.
Рассказывали тогда, что вез он с собой нечто печатное (ну, мы все тогда возили).
Подъезжая к границе, он не придумал ничего лучшего, как прилепить провозимую
литературу клейкой лентой под днище спальной полки. Видимо, не знал, бедолага, что
пограничников уже на первых занятиях учат, где и как прячут "враждебную литературу".
Нашли, составили протокол и запустили шифровку, как тогда водилось, в несколько
адресов.
И тут-то обнаружились некоторые расхождения в дозах партийно-государственной
ответственности для "русистов" и иных прочих. Окуджаве тут же пришел срочный вызов,
насколько я помню, из Италии на какой-то прогрессивный фестиваль. И что же?
Окуджаве партком потихоньку "ставит на вид" (пустяковое наказание, оно даже не
заносилось в учетную карточку), и он отбывает на прогрессивное мероприятие.
Мне же оставался еще Краснопресненский райком и его приговор. Первый райкома
Козырев-Даль прямо сказал, что будет "советоваться" (ясно, что с Гришиным). Дело все
еще оставалось неясным: Андропов жаждал моего исключения, ибо тогда послушное
правление СП лишало писательского звания меня, то есть хоть какой-то призрачной
гражданской защиты и... со мной уже можно было поступать как будет нужно. И тут, как в
классической трагедии, ударил гром небесный.
...Как сейчас помню, вечером в среду 10 ноября сидели мы семьей на кухне и
ужинали. Приемник был настроен на "Голос Америки". И вот слышим: по сведениям из
диссидентских кругов, на днях был арестован писатель Сергей Семанов...
Далее шла моя краткая биография. Мистика. Тут же последовало немало звонков,
частью анонимных (дело нешуточное, понятно). На другой день утром сообщили:
скончался Леонид Ильич Брежнев... Мир праху его, но назавтра, то есть в четверг вечером
я обязан был явиться в райком по своему персональному делу. Впрочем, меня недолго
оставили в сомнениях: позвонили из райкома и сказали, что бюро отменяется.
В четыре часа дня передали состав похоронной комиссии, во главе - Андропов. Все
ясно, он взял власть. И подумал я тогда, что это хорошо, не начнет же он свое
царствование с казни, да еще такого скандального преступника.
Так и произошло. 18 ноября состоялось бюро райкома, никто не произносил
резкостей. Я отвечал покаянными банальностями. Это был не только лучший, но и
единственный способ спасти не только себя, но и товарищей. А ну, порви я на себе
рубаху? Ах, так вот они все какие?! А заплачь? Тогда потребуют голов, кто, мол,
совратил?! Нет, ускользнул. Конечно, вытрясли со всех служб и службишек. Зампред
РСФСР по культуре В. Кочемасов, мой добрый покровитель, даже циркуляр разослал по
всей Руси Великой, чтобы меня изгнали изо всех подразделений Общества охраны
памятников (одним из создателей которого я был). Но, снявши голову, по волосам не
плачут. Главное же - воронку вокруг меня и моих друзей-"русистов" раскрутить не
удалось. Итак, к новому, 1983 году "дело Семанова" прикрылось (пока!), а полновластное
царствование Юрия Владимировича началось.
...Вот уже почти двадцать лет покоится в могиле прах Леонида Ильича Брежнева.
Памятников ему не поставили. Единственный мемориал, что по нему остался в Москве,
это мраморная доска на доме по Кутузовскому проспекту, где он долгое время жил. У
доски почти всегда лежат свежие цветы. До сих пор. И это не от официальных делегаций,
коммунистических или любых иных. Это просто людское чувство признательности к
доброму, хоть и непутевому русскому человеку.
А вот то, что началось вскоре после кончины Леонида Ильича и продолжается по
сей день... Это для иной книги!
Тайна шестая
ВЛАСТЬ ВИДИМАЯ И НЕВИДИМАЯ
"...Все люди доброй воли с глубокой горечью узнали о кончине Леонида Ильича.
Мы, его близкие друзья, работавшие вместе в Политбюро ЦК, видели, каким величайшим
обаянием обладал Л.И. Брежнев, какая огромная сила сплачивала нас в Политбюро, каким
величайшим авторитетом, любовью и уважением пользовался среди всех коммунистов,
советского народа, народов всего мира. Он очаровывал всех нас своей простотой, своей
проницательностью, своим исключительным талантом руководителя великой партии и
страны. Это был поистине выдающийся руководитель, замечательный друг, советчик,
товарищ...".
Какой же "близкий друг" Брежнева и "человек доброй воли" произнес эти слова во
второй половине дня 10 ноября 1982 года? Совсем нетрудно догадаться - Андропов.
Слушателей пока было немного, двадцать человек, не считая его самого, это были члены
Политбюро и Секретари ЦК КПСС, собравшиеся, чтобы решить вопрос о
престолонаследии на троне главы величайшей империи мира, когда-либо существовавшей
на свете. Все двадцать человек знали прекрасно, что лукавит Юрий Владимирович. Знали,
что именно он интриговал против покойного, вытащил на свет грязное белье его дочери,
обо многом ином знали. Но молчали, ибо вопрос о наследстве был предрешен.
Теперь уже точно известно, как все это произошло. Подспудная борьба, а точнее уж
- толкотня вокруг угасающего Генсека шла давно, и это было всем собравшимся хорошо
известно. Брежнев обожал своего друга "Костю" и в последние годы беззастенчиво
проталкивал это тусклого человека наверх. То, что он был ничтожен по способностям и
не пользовался ни малейшей популярностью у сограждан, тогдашние кремлевские верхи
никак не беспокоило, они были такими же или чуть получше (через два с лишним года
его-таки и избрали в Генсеки, и ничего, просидел он год, пока сам тихо не помер!). Но
наперерез "Косте" твердо двигался Андропов. У него были серьезные возможности для
победы, и он их использовал полностью.
Хотя на Лубянке воссел чуждый Андропову Федорчук, вся верхушка там была
предана Андропову (во главе с Чебриковым, второй "первый зам" в КГБ Цинев Владимир
Карпович, свояк Брежнева, только что тихо справил свое семидесятипятилетие и к делу
был уже не пригоден). Партаппарат контролировался Андроповым примерно на
одинаковом уровне с Черненко, но эта важнейшая в стране сила в острых обстоятельствах
средств для переворота не имеет. Остается еще одна ипостась, от которой теперь зависело
многое, - Вооруженные силы. Андропов давно сошелся с Министром обороны
Устиновым, и они загодя договорились действовать сообща. Маршал, кстати, в вожди и не
рвался. Известно теперь, что Устинов сам пошел к Черненко и "попросил" его выдвинуть
Юрия Владимировича в Генеральные. Константин Устинович охотно согласился, тут уж и
дураку ясно, в чем дело. (Хотя загодя они проговаривали с Предсовмина Н. Тихоновым,
что тот выдвинет на грядущем заседании именно его.)
Собрание партийного ареопага вечером 10 ноября прошло буднично-спокойно и
заняло всего около часа. Андропов уверенно занял председательское место за большим
столом, хотя никто его в председатели не выдвинул. Молчание всех было согласием.
Андропов монотонно продолжал чтение по бумажке: "Курс, выработанный нашей
партией на ее последних съездах, это ленинский курс. Именно по этому пути Политбюро
во главе с Леонидом Ильичом вело нашу партию и весь советский народ прямой дорогой
к коммунизму.
Конечно, наши враги (старый чекист не мог этого не сказать) будут делать все,
чтобы нарушить единство и нашу веру в будущее, поколебать наши ряды и стойкость. Они
будут делать выводы из факта кончины Леонида Ильича.
Никто из нас не может заменить Леонида Ильича Брежнева на посту Генерального
секретаря ЦК КПСС. Мы можем успешно решать вопросы, которые решает партия, только
коллективно...
Сегодня на повестке дня Политбюро стоит вопрос о Генеральном секретаре ЦК
КПСС. Какие будут предложения, прошу товарищей высказаться".
"Товарищи" дружно молчали, но один из них, не теряя много времени, пожелал
высказаться. Разумеется, это был Константин Устинович. Слабым, задыхающимся
голосом (у него была застарелая астма) этот невзрачный старичок, которому уже шел
семьдесят второй год, произнес заранее затверженные в слабой памяти слова.
"Я вношу предложение, - продолжал самый приближенный в последние годы к
Брежневу человек, - избрать Генеральным секретарем ЦК тов. Андропова Ю.В. и
поручить одному из нас выступить с соответствующей рекомендацией на пленуме ЦК...".
Все члены партийного синклита дружно загалдели, закивали головами:
"Правильно", "Верно", "Мы согласны"...
Маршал Д.Ф. Устинов поставил последнюю точку в обсуждении: "Я считаю, что
надо поручить Константину Устиновичу Черненко выступить на Пленуме с
соответствующей рекомендацией об избрании тов. Андропова Ю.В. Генеральным
секретарем ЦК КПСС".
Все вновь дружно заговорили: "Правильно, поддерживаем".
Так вот творилась история в брежневско-андроповскую эпоху. Только и остается
сказать: скучно! И действительно, среди двадцати одного человека не обнаружить ни
одной яркой личности! В том числе, разумеется, и новоиспеченного Генсека. Интриганом
он был великолепным, заговорщиком оказался удачным, окружение незаметно успел
создать себе вполне определенное, но... и все. Однако этого оказалось довольно, чтобы
выйти вперед среди окружавшей его такой серой толпы. Все произошло легко и быстро. А
ведь совсем недавно...
7 ноября Брежнев, несмотря на плохую погоду, отстоял парад и отправился на дачу.
Отдохнув, 9-го вышел на охоту, вернулся в хорошей форме и бодром настроении. Рано лег
спать и велел дежурному разбудить его в восемь утра и приготовить документы к
предстоящему Пленуму ЦК по науке. Лег, а под утро, тихо, не приходя в сознание,
скончался. "Отошел", - как говорили в таких случаях в старину. И еще говорили: как
жил, так и помер. Он, проживя в жуткое время, всегда оставался в душе добрым
человеком, заслужив у Господа милость легкой кончины. Увы, его преемник скончался
совсем иначе...
Смерть Брежнева наиболее достоверно и подробно описана в воспоминаниях Юрия
Чурбанова:
"9 ноября Леонид Ильич приехал из Завидова на свою дачу в Заречье. Он был в
хорошем настроении, хорошо себя чувствовал. Вечером посмотрел программу "Время" -
он никогда ее не пропускал. А до программы "Время" один или два документальных
фильма. После этого сказал начальнику охраны:
- Разбуди меня завтра в 8 часов, поедем в ЦК, надо поработать над документами к
Пленуму.
Врача и медсестру, которые дежурили на даче, Леонид Ильич всегда на ночь
отпускал домой. По складу характера он не любил, чтобы медики его чрезмерно опекали.
Леонид Ильич поднялся к себе в спальню и лег, принял традиционные таблетки,
которые ему постоянно подсовывала медсестра Коровякова. Комитетский человек. Там,
начиная с кухарки, все были комитетчики.
Ночью, как говорила потом Виктория Петровна, около 4 часов Леонид Ильич
вставал в туалет, затем снова лег в постель. Спал он на двух подушках: внизу большая
плоская, сверху маленькая. Утром Виктория Петровна встала, как обычно, раньше всех.
Это было связано с приемом лекарств. Шторы на ночь опускались, в спальне было темно,
она ничего не заметила; приняв лекарства, выпив кофе, позвонила начальнику охраны:
пора будить Леонида Ильича.
И когда пошли будить, увидели, что он сполз с этой маленькой подушки. Поза была
неестественная, он не подавал признаков жизни. Как могли, в меру своей обученности,
охранники начали делать искусственное дыхание. Но всем было ясно, что помочь уже
ничем нельзя.
Тут же было сообщено Чазову. Внучка Леонида Ильича позвонила мне в машину
около девяти:
- Срочно приезжайте, с Леонидом Ильичом плохо.
Я заехал за женой, она тогда работала в Министерстве иностранных дел, и мы со
всей возможной скоростью направились на дачу. Виктория Петровна сказала, что уже
приезжал Андропов и взял портфель, который Леонид Ильич держал в своей спальне. Это
был особо охраняемый "бронированный" портфель со сложными шифрами. Что там было,
я не знаю. Он доверялся только одному из телохранителей, начальнику смены, который
везде его возил за Леонидом Ильичом. Забрал и уехал.
После Андропова прибыл Чазов, зафиксировал смерть".
Конечно, свидетельство Чурбанова может быть пристрастным, у него не было
оснований любить Андропова. Но портфель все же был, а изъял его именно Андропов, да
еще довольно-таки бесцеремонно. Будем надеяться, что о содержимом портфеля мы
когда-нибудь узнаем...
Смерть Брежнева, хотя она всеми ожидалась чуть ли не со дня на день, произошла
все-таки внезапно. Однако, исходя из общей обстановки на вершине власти, все просто и
объяснимо: кроме Андропова не имелось никаких реальных претендентов.
Конечно, Андропова многие не любили, но "старики", толпившиеся около Черненко
(Гришин, Тихонов, Соломенцев), не успели организоваться (они сделали это через год, но
уже было поздно). Провинциалы, включая Романова, в игру, как обычно, не включались.
Устинов свое ведомство смог бы поднять в любую сторону, но он предпочел Андропова.
Громыко - слишком стар и равнодушен.
А Андропов был готов, и его люди готовы. Сильный Щелоков без Брежнева перестал
уже быть фигурой, к самостоятельной роли, да еще в попытке силовой борьбы, он был
никак не способен. Не теми силенками он располагал...
Вот и все.
По интриганскому своему коварству Андропов немедленно занялся кремлевской
чисткой. Мигом исчезли Щелоков (сперва на пенсию, то есть в "райскую группу", как
называли отстойник безработных маршалов). Затем Федорчука ставят шефом МВД. Надо
знать нравы и традиции советских карательных органов, чтобы понять всю
унизительность этого назначения. Уже с 1918-го ЧК и "лягавка" (милиция) тайно и
злобно враждовали меж собой, но огромный перевес все 70 лет был за Лубянкой. И вот
главного шефа КГБ - в "лягавку"... Впрочем, и там он просидел недолго. А во главе
Лубянки Андропов поставил днепропетровца Чебрикова, который ему, видимо, в чем-то
важном услужил. Военного бюрократа Устинова Андропов совсем не опасался. Итак,
"органы" были подтянуты сразу.
Об этих важнейших перемещениях на высших государственных постах сохранилось
любопытное свидетельство относительно скромного кремлевского чиновника О.
Захарова, оставившего воспоминания с весьма характерным заголовком "Из записок
бывшего секретаря трех Генсеков". Точное название для материалов, которые им
собраны. Он с внимательностью камердинера к подробностям описывает, как Андропов
издал указ "об освобождении Щелокова от обязанностей министра внутренних дел СССР.
Вместо него назначался Федорчук. Через некоторое время Федорчук был приглашен к
Андропову, и я, находясь в тот момент в кабинете по вызову Генсека, стал невольным
свидетелем произошедшего разговора.
- Мы тебе присвоим звание генерала армии, - сказал Андропов. - Ты ни в чем не
будешь ущемлен. Получишь нашу поддержку во всем.
Федорчук воспринял назначение без всякого энтузиазма и, выйдя из кабинета,
произнес только: "Да...".
Вскоре позвонил Щелоков и попросил доложить Андропову о своей просьбе
переговорить по телефону, что я и сделал. Юрий Владимирович тут же с ним соединился,
а перед этим сказал: "Щелоков дачку просит. Ну что же, дадим ему небольшую дачку...".
Вскоре выяснилось, что Щелоков просил не "небольшую дачку", а нечто совсем иное. За
17 лет работы министром он практически приватизировал большую государственную дачу
МВД № 1 и госдачу № 8, которая служила и как Дом приемов МВД. Он занимал также
большую служебную квартиру на ул. Герцена, 24.
...Закладка в соц.сетях
