Жанр: История
Перст указующий 1-4.
... пролить свет во тьму и упрочить
мир между всеми христианскими державами.
- Вы хотите сказать, мне следует написать об этом книгу?
- Возможно, и так, - с улыбкой ответил он. - Но книга требует времени и к тому
же не принесет вам большой награды. Я думал скорее о том, не захотите ли вы поехать в
Брюссель и дать наставления некоторым юношам, которые окажутся, я уверен, лучшими
учениками, каких вам доводилось встречать. Разумеется ваши труды будут щедро
вознаграждены.
Дерзость испанца меня ошеломила; он с такой непринужденностью и ловкостью
подбросил это предложение, оно сорвалось с его уст столь естественно, что даже не
вызвало у меня негодования. Разумеется, не было ни малейшего основания полагать, что я
стану хотя бы рассматривать подобное предложение; возможно, он это знал. За свою
карьеру я таких предложений получал немало и отклонял их все. Даже добрым
протестантским державам я отказывал в каком-либо содействии, а недавно отверг намек,
что мне следует дать наставления в моем искусстве мистеру Лейбницу. Я всегда был
исполнен непреклонной решимости оставить мои познания на службе только моей стране,
и никому более, и не дать им попасть в руки той державы, которая может стать ей
противником.
- Ваше предложение столь же щедро, сколь мала моя ценность, - ответил я. - Но,
боюсь, мои обязанности в университете не позволяют мне путешествовать.
- Какая жалость, - отозвался он без тени разочарования или удивления. -
Предложение, конечно, остается в силе, буде ваши обстоятельства изменятся.
- Вы оказали мне большую честь, и я чувствую себя обязанным сейчас же
отплатить вам за доброту, - сказал я. - Я должен сообщить вам, что ваши враги плетут
заговор с целью запятнать вашу репутацию и распространяют для того непристойнейшие
слухи.
- И это вы почерпнули из своих занятий?
- Не только. Я знаю многих титулованных особ и часто беседую с ними. Позвольте
сказать вам откровенно, сударь, я и впрямь считаю, что вам следует дать возможность
защитить себя от досужего злословия. Вы недостаточно долго пробыли в нашем
королевстве, чтобы понимать, какую власть имеют слухи в стране, отвыкшей от
дисциплины, водворяемой твердой рукой надежного правительства.
- Премного благодарен вам за заботу. Так скажите же, что это за слухи, которых
мне следует беречься?
- Поговаривают, что вы не друг нашему монарху и что, постигни его удар судьбы,
людям не придется долго искать источника его злоключений.
На эти слова де Моледи кивнул.
- Поистине клевета, - сказал он. - Ибо всем известно, что любовь к вашему
королю не знает границ. Разве мы не помогали ему в изгнании, когда он был скитальцем
без гроша за душой? Разве не предоставили мы ему и его друзьям пенсии и кров? Разве не
рискнули войной с Кромвелем из-за того, что отказывались отречься от нашего долга
перед вашим королем?
- Лишь немногие, - сказал я, - помнят былое добро. В природе человеческой -
подозревать в ближних худшее.
- И человек, такой как вы, действительно питает подобные подозрения?
- Я не могу поверить, будто кто-либо может злоумышлять против человека, столь
явно возлюбленного Господом.
- Это правда. Великая трудность заключается в том, что такую ложь трудно
опровергнуть, особенно если иные злонамеренно распространяют ее.
- Но опровергнуть ее должно, - сказал я. - Могу ли я говорить откровенно?
Он дал свое согласие.
- Подобные наветы, если не положить им конец, нанесут немалый урон при дворе
интересам вашим и ваших друзей.
- И вы предлагаете свое содействие? Простите мне мои слова, но я не ожидал
такого великодушия от вас, тем более что ваши взгляды хорошо известны.
- Я открыто признаю, что не питаю большой любви к вашей стране. Многих ваших
соотечественников я глубоко почитаю, но ваши интересы и наши обречены
противоречить друг другу. Однако то же самое я могу сказать и о Франции. Благоденствие
Англии всегда должно заключаться в том, чтобы не дать захватить господство в наших
умах иноземной державе. Многие десятилетия такова была политика мудрейших наших
государей, и ее должно продолжить. Когда сильна Франция, нам следует обратить свои
взоры к Габсбургам; когда же сильны Габсбурги, нам должно поддерживать Францию.
- Вы говорите и от имени мистера Беннета тоже?
- Я говорю лишь за себя одного. Я - математик, священник и Англичанин. Но я
уверен, Вам известно, какое почтение питает к вашей стране мистер Беннет. И ему тоже
подобные сплетни не могут пойти на пользу.
Де Моледи встал и с изяществом поклонился.
- Я знаю, что вы человек, кому благодарность может быть предложена на словах, и
на словах одних я приношу ее вам. Скажу лишь, что за свое великодушие человек иного
склада покинул бы эту комнату много богаче, нежели вошел в нее.
Я облек мое предостережение де Моледи в добрый совет и, как было то в моем
обычае, пока слабеющее зрение не свело на нет эту привычку, записал краткий отчет о
беседе с ним себе на память. Записка до сих пор еще у меня, и я вижу, что мой совет был
целесообразным и мудрым. Впрочем, я не питал особых надежд на то, что ему последуют.
Государство подобно большому кораблю с многочисленной командой нелегко изменить
однажды взятый курс, даже если подобное изменение необходимо и разумно.
Ответ де Моледи на мой с ним разговор воспоследовал, однако, много скорее и был
более резким, чем я мог ожидать. На следующий же вечер в мои дом явился посыльный
мистера Беннета с письмом, где сообщалось, что этот государственный муж
незамедлительно требует меня к себе.
С нашей предыдущей встречи его положение при дворе стократно улучшилось, и он
желал, чтобы все знали, какую власть ему дает титул государственного секретаря по
делам Юга. Даже теперь еще опасно сравнивать кого-либо с Кромвелем в пользу
последнего, но в великом злодее была простота, тем более внушительная, что была
совершенно безыскусной и непритворной. Ибо Кромвель был поистине великим
человеком, величайшим, какого знала эта страна. Ясность его ума, его сила и уверенность
были таковы, что, родившись человеком благородного сословия, он построил себе
королевство, будь он королевского рода, он создал бы себе империю. Три ненавидящих
его народа он склонил к совершенному повиновению и правил, опираясь на армию,
жаждавшую его гибели, и внушал страх по всему Континенту и за его пределами. Страну
он держал за горло и все же не гнушался сам приветствовать посетителя и своими руками
налить ему вина. Ему не было нужды в показном великолепии, ибо никто не усомнился
бы в его власти. Я однажды сказал об этом лорду Кларендону, и он согласился с моим
мнением.
У мистера Беннета не было ни внутренней силы, ни дарований Кромвеля, а вся его
значимость не стоила бы и мизинца на руке Протектора. И все же с какой помпезностью
держал он себя! Анфилада приемных возросла до поистине испанских пропорций, а
раболепие слуг не знало меры, так что человеку простому трудно было подавить чувство
некоторого отвращения. Не менее четверти часа занял у меня путь от входа в его покои до
самой его милости, к королю Людовику во всем его нынешнем великолепии, думаю,
приблизиться проще, чем было тогда к мистеру Беннету.
И все - показное, ибо в беседе он был столь же англичанин, сколь испанцем был в
манерах. И действительно, его прямота граничила с грубостью, и все время разговора он
продержал меня на ногах.
- Что, по-вашему, вы себе позволяете, доктор Уоллис? - крикнул он размахивая у
меня перед носом листом бумаги, но держа о так далеко, что я не мог ничего разобрать. -
Вы лишились рассудка и не подчиняетесь прямым моим приказаниям?
Я сказал ему, что не понимаю его вопроса.
- Я получил послание в самых крепких выражениях, - ответил он, тяжело дыша,
дабы я одновременно мог и слышать, и видеть его гнев, - от крайне возмущенного
испанского посланника. Правда, что вы вчера вечером имели наглость прочесть ему
нотацию о мире во всех христианских государствах и о том, как следует вести внешнюю
политику его страны?
- Разумеется, нет, - ответил я.
Такой поворот событий стал для меня полнейшей неожиданностью, и все же
любопытство превозмогло тревогу при виде гнева, какой обрушил на меня мой патрон. Я
достаточно хорошо знал мистера Беннета, чтобы понимать, что он выходит из себя крайне
редко, ибо он твердо веровал в то, что подобные проявления недостойны джентльмена. Он
не прибегал к ложным приступам ярости, дабы внушить благоговейный страх тем, кого
удостаивал своими милостями, и я пришел к выводу, что тогда он был совершенно
искренен и действительно разгневан. Это, разумеется, делало мое положение тем более
опасным, так как я не мог позволить себе лишиться его покровительства. Но наша беседа
становилась все интереснее, ибо я не мог понять причин его ярости.
- Как тогда вы объясните нанесенное ему оскорбление? - продолжал он.
- Я поистине не ведаю, в чем заключается это оскорбление. Вчера вечером я имел
беседу - и, как мне казалось, весьма приятную - с сеньором де Моледи, и расстались
мы с заверениями во взаимном почтении. Может статься, я разгневал его отказом от
крупной взятки? Мне показалось, я отклонил предложение с большим тактом. Могу я
узнать, в чем заключается жалоба?
- Он говорит, что вы все равно что обвинили его в подстрекательстве к заговору с
целью убийства короля. Это правда?
- Нет, неправда. Я не только не упоминал ни о чем подобном, помыслить даже о
сем не смел бы.
- Так что, по-вашему, вы сказали?
- Я сказал ему только, что существует твердое убеждение, дескать, его страна не
желает Англии добра. Это было одно незначительное замечание в беседе.
- Но оно было брошено походя, - сказал мистер Беннет. - Вы ничего не делаете
необдуманно. Теперь я желаю знать почему. Ваши доклады мне за последние полгода
были настолько полны недоговорок и экивоков, что начали меня утомлять. Теперь я
приказываю вам, изложить мне правду как она есть. И предупреждаю вас, что буду крайне
недоволен, если вы не будете совершенно со мной откровенны.
Перед лицом подобного ультиматума я не мог поступить иначе. И это стало
величайшей моей ошибкой. Я не виню мистера Беннета, я виню себя в слабости и знаю,
что кара, постигшая меня за эту ошибку, стала бременем столь сокрушительным, что я и
по сей день терзаюсь под его тяжестью. Я удостоился произойти из семьи, наделенной
выносливостью и долголетием со стороны обоих моих родителей, и живу в полном
уповании на то, что мне отпущено еще немало лет на этом свете. Сколько раз с того дня
когда я молился о том, чтобы это благословение обошло меня, столь велико мое
раскаяние.
Я рассказал мистеру Беннету о моих подозрениях. Полностью и, думается мне
теперь, в больших подробностях, чем следовало бы. Я доложил о Марко да Кола и нитях
подозрений, тянувшихся к нему. Я сказал ему, что, по моему мнению, итальянец сейчас на
пути в нашу страну, если уже в нее не приплыл. И сообщил о том что, на мой взгляд, он
намеревался совершить по прибытии.
Беннет слушал мой рассказ сперва нетерпеливо и раздраженно, но по ходу его все
более мрачнел лицом. И когда я закончил, он встал и несколько долгих минут глядел в
окно небольшого кабинета, где по обыкновению вел дела.
Наконец он повернулся ко мне, и по его лицу я прочел, что его гнев остыл. Однако
это не избавило меня от дальнейшего порицания.
- Ваше усердие на службе его величества весьма похвально, - сказал он. - Я
нисколько не сомневаюсь, что вы действовали из наилучших побуждений, и что заботой
вашей была всецело безопасность государства. Вы превосходный слуга отечества.
- Благодарю вас.
- Но в этом деле вы совершили серьезную ошибку. Вам, верно, известно, что в
дипломатии все на деле обстоит иначе, чем кажется, и то, что может представляться
здравым смыслом, является его противоположностью. Мы не можем воевать. С кем нам
сражаться? С испанцами? С французами? С голландцами? Со всеми разом или в союзе? И
чем нам оплачивать армию? Крох, каких выделяет Парламент, едва хватает на кров для
короля. Уверен, вам известно, что я неравнодушен к испанцам, а французов почитаю
величайшими нашими врагами. Пусть так, я не стану противостоять союзу с ними, равно
как не стану и поддерживать пакт против них. В ближайшие годы мы должны держаться
деликатного курса между двумя этими скалами. И не допускать ничего, что толкнуло бы
короля в объятия той или другой стороны.
- Но вам также известно, сударь, - сказал я, - что агенты Испании привольно
расплодились в нашей стране и пригоршнями разбрасывают золото, покупая себе
сторонников.
- Разумеется, они здесь. Равно как французы и голландцы. И что с того! Пока все
они тратят с равным воодушевлением и никто не одерживает верх, никакого вреда в том
нет. Ваши соображения сами по себе - прошу вас, не подумайте ничего дурного, -
особого урона не нанесут. Но если ваши подозрения станут широко известны, положение
французов сильно упрочится. У молодого Людовика глубокие сундуки. Его величество и
так испытывает большой соблазн склониться на его сторону, пусть даже это станет
большим несчастьем для страны. Наша обязанность - предпринять все, чтобы ничто не
нарушило равновесия, созданного теми, кто думает лишь о благе государства. Теперь
скажите, известно ли кому-нибудь еще о ваших подозрениях?
- Никому, - сказал я. - Я единственный, кто знает все от начала и до конца. Мои
слуга Мэтью, без сомнения, имеет какое-то представление, ибо он смышленый мальчик,
но и он не знает всего.
- И где он?
- Он уже вернулся в Англию. Но вам незачем опасаться за него. Он всецело у меня
в долгу.
- Хорошо. Поговорите с ним и убедитесь, что он понимает необходимость молчать.
- Счастлив повиноваться вам в этом, - продолжал я, - но должен повторить, что
насколько я понимаю, дело это весьма серьезное. С одобрения испанской короны или без
оного, этот человек прибывает в нашу страну, и, на мой взгляд, он представляет собой
большую опасность для нас. Как мне с ним поступить? Не можете же вы полагать, что его
следует оставить в покое.
Беннет улыбнулся.
- Не думаю, что вам следует тревожить себя этим, сударь, - сказал он. - Это -
не единственный доклад о заговоре, и мне наконец удалось убедить его величество
увеличить охрану и держать ее при себе днем и ночью. Я не могу вообразить, будто даже
самому отчаянному убийце удастся проникнуть к нему теперь.
- Это не простой солдат, сударь, - возразил я. - Поговаривают, что он создал
себе имя бесстрашием и безжалостным истреблением турок на Крите. Нельзя его
недооценивать.
- Я разделяю ваши тревоги, - ответил Беннет, - но должен указать, что если вы
правы - а я этого не допускаю, - ваши упоминания о клеветнических слухах будут
приняты во внимание. Де Моледи приложит все усилия, дабы не допустить ничего, что
толкнуло бы нас в объятия величайшего врага Испании. Нет сомнений, что за подобным
злодейским нападением последует союз с Францией, ибо эта интрига может принести
плоды, лишь пока тот, кто сплел ее, остается в тени, а вы позаботились о том, чтобы этого
не случилось.
На том наша беседа завершилась. Мое положение было серьезно, но не
непоправимо, ослаблено. Я не лишился его покровительства, и мне не грозили никакими
карами. Важнее было то, что моя уверенность поколебалась, такого отпора де Моледи я не
предвидел. Он повел себя так, как повел бы себя в подобных обстоятельствах человек
невиновный, - с удивлением и протестами. И сказанное мистером Беннетом также было
разумно, в покушении на короля для испанцев нет смысла, если единственным его плодом
станет то, что Англия предастся на милость французов.
Я не сознавал, пусть и начинал догадываться, что выводы мои основывались на
ошибочных положениях. Прежде чем раз и навсегда развеются все сомнения, потребуется
еще немало ужасающих доказательств.
Глава седьмая
Я так и не узнал, когда именно и каким путем Марко да Кола прибыл в Англию, хотя
уверен, он ступил на нашу землю еще до моей беседы с испанским посланником, это
подтвердил позднее Джек Престкотт, когда я допросил его. К третьей неделе марта Кола
уже был в Лондоне, и, думается, кто-то успел предупредить его дескать, я осведомлен о
его намерениях, он, должно быть, также дознался, что Мэтью мой слуга, а мальчику было
известно многое, что могло оказаться опасным для него.
Я виделся с Мэтью в то утро, он явился ко мне в величайшей спешке, его лицо
раскраснелось от успеха, и сказал мне, что разыскал Кола в Лондоне и намерен повидать
его. В то же мгновение я понял, что должен предотвратить эту встречу.
- Ты этого не сделаешь, - сказал я. - Я тебе запрещаю.
Лицо его потемнело от гнева, чего я никогда не видел в нем прежде. И вновь разом
вернулись все мои страхи, которые я до того успешно держал в узде, уповая, будто все
станет хорошо теперь, когда он снова при мне.
- Почему? Что это за вздор? Вы ищете этого человека, а когда я нахожу его, вы
запрещаете мне разузнать, где именно он обретается.
- Он убийца, Мэтью. Он поистине очень опасный человек.
Мэтью рассмеялся с беззаботным весельем, какое некогда дарило мне радость.
- Не думаю, что итальянец может грозить чем-либо мальчишке с лондонских улиц,
- сказал он. - И уж конечно, не опасен он тому, кто стоит перед вами.
- Напротив. Улицы, проулки и все пути этого города тебе знакомы много лучше,
чем ему. Но не стоит его недооценивать. Обещай мне, что и близко к нему не подойдешь.
Его смех стих, и я понял, что опять ранил его.
- Так вот в чем дело? Вы отказываете мне в друге, который может быть мне
полезен, который станет щедро опекать меня, не требуя ничего взамен? Который слушает
меня и ценит мое мнение, а не порицает меня непрестанно и не навязывает мне свое
собственное? Говорю вам, доктор, этот человек добр ко мне и мне полезен, он никогда не
бил меня и всегда вел себя достойно.
- Замолчи! - вскричал я в отчаянии от того, что меня столь жестоко сравнивают с
другим, и что успех этого Кола превознесен лишь ради того, чтобы нанести мне
сердечную рану. - Я говорю тебе правду. Тебе нельзя к нему приближаться. Я не могу
снести мысли, что он станет касаться тебя, что он причинит тебе обиду или боль. Я хочу
защитить тебя.
- Я сам могу о себе позаботиться. И вам это покажу. С самого рождения я водился с
ворами, убийцами и крамольниками. А вот он я - целый и невредимый. А для вас все это
- ничто, и вы говорите со мной, как с малым ребенком.
- Ты многим обязан мне, - сказал я в гневе на его гнев и в обиде на его слова. - И
я добьюсь от тебя должного почтения и обходительности.
- Но сами вы отказываете мне в них, а ведь я их заслуживаю. Вы всегда отказывали
мне во всем.
- Довольно. Убирайся из моей комнаты и не возвращайся, пока не будешь готов
просить прощения. Знаю ты хочешь увидеться с ним. Мне известно, кто он такой и чего
он хочет от тебя, я понимаю это лучше, чем ты. Зачем еще станет взрослый мужчина
держать при себе такого мальчишку? Думаешь, это ради твоего острого ума? Его у тебя
немного. Ради денег? Их у тебя нет. Ради твоих познаний в науках? У тебя есть лишь то,
что дал тебе я. Ради твоего происхождения? Я вытащил тебя из канавы. Говорю тебе, если
ты пойдешь к нему, ноги твоей больше не будет в этом доме. Ты меня понял?
Никогда прежде я не грозил ему так, не намеревался делать этого и в то утро. Но он
быстро ускользал от меня. Соблазн непослушания рос в нем, подстрекаемый этим
итальянцем, и немедля следовало положить этому конец. Он должен был знать, кто здесь
хозяин. Иначе он погиб безвозвратно.
Но уже было слишком поздно. Слишком долго я медлил и порча въелась чересчур
глубоко. И все же я думал, что, осознав свою ошибку, он станет просить у меня прощения,
как готов он был поступить еще в недавнем прошлом. Но он только глядел на меня, не
зная, говорю ли я всерьез, и, увидев этот взор, я ослабел и сам все погубил.
- Мэтью, - сказал ему я, - мои мальчик, иди ко мне.
Впервые в жизни наяву, но, Господи помоги мне, не в первый раз в мечтах, я обнял
его и крепко прижал к груди, уповая ощутить нежность ответного чувства. Мэтью,
однако, сделался холоден словно камень, а потом с силой уперся руками мне в грудь и
вырвался и, отступая, даже споткнулся, так спешил он отдалиться от меня.
- Оставьте меня, - сдавленно вымолвил он. - Вы не можете приказывать мне и
запрещать мне не в праве. Не я совершил здесь зло, и, думается, не итальянец держит
меня при себе с гнусными помыслами.
На том он ушел, оставив меня во власти горького гнева и печального сожаления.
Никогда больше не видел я Мэтью живым. В тот самый вечер Марко да Кола
хладнокровно перерезал ему горло в темном проулке и оставил его истекать кровью.
Даже сейчас мне невыносимо вспоминать подробности того дня, когда я узнал, что
никакое примирение уже невозможно. Муж моей экономки (годом ранее я позволил этой
женщине выйти замуж и был столь высокого мнения о ее честности, что не счел нужным
вышвырнуть ее на улицу) сам пришел с горестным известием в Грэшем-колледж, где я
обедал с мистером Реном. Этот простолюдин был человек крупный, медлительный и
глупый и страшился моего гнева, но набрался храбрости, чтобы самому принести дурные
вести.
Он трепетал, стоя передо мной и рассказывая о происшедшем. Он проявил
находчивость и сам сходил на место происшествия, где расспросил тех, кто жил
поблизости. По-видимому, там произошло злодейское нападения с целью убийства.
Негодяи подкрался к Мэтью сзади, зажал ему рот и одним ударом перерезал ему горло. Не
было ни шума, ни криков, ни обычной возни, какая указывает на схватку или ограбление.
Виновного никто не видел, а ведь он оставил Мэтью умирать. Это была не дуэль и не
честный поединок, мальчику не дали даже возможности умереть с сознанием того, что он
повел себя как подобает мужчине. Это было простое и чистое убийство, совершенное
самым подлым образом. Сон мой предостерег меня, и я, тем не менее, дал свершиться
преступлению.
В записках да Кола я вижу, что у него даже достало наглости огласить свое
преступление, пусть он и представляет все так, будто вынужден был защищаться. Он
пишет - дескать, к нему подослали брави, и сделал это (как он утверждает) бывший
компаньон его отца. С какими благородством и храбростью он отбивался от этих
кровожадных негодяев! С какой скромностью описывает он, как один-одинешенек
разогнал всех. Разумеется, он не говорит, что нападавшим был юноша девятнадцати лет,
который никогда в своей жизни не дрался и который не мог желать ему зла. Он не говорит
о том, что тайком следовал за юношей, а потом умышленно напал на него, не дав
возможности постоять за свою жизнь. Он упускает сообщить, что совершил это убийство,
дабы развязать себе руки и впоследствии совершить преступление более тяжкое.
И он не говорит, что этим злодеянием погасил свет моих очей, все погрузил во тьму
и навеки покончил с усладой. Смерть Мэтью тяжким грузом легла мне на плечи, ибо
недоверие побудило его к браваде, и не важно, что из двоих я поплатился горше. "Такова
слава Господня, мой Авессалом, моя глина, что сам я создал величайшим из творений.
Господь мне свидетель, что умер бы я вместо тебя, сын мой, сын мой" (Вторая книга
Царств, 18:33).
Послушание его равнялось его благочестию, благочестие - верности, а верность -
красе. Я воображал себе, как состарюсь, а он будет подле меня и будет мне утешением, на
какое не способна ни одна женщина. Он один заставлял сиять мой день и наполнял утро
упованием. Такова была любовь Давида к Саулу, и я рыдал от горечи моей кары. "Кто
любит сына или дочь более, нежели Меня, недостоин Меня" (Евангелие от Матфея,
10:37). Сколь часто я читал эти слова, не разумея бремени, какой налагают они на весь род
человеческий, ибо до того не любил я ни мужчины, ни женщины.
И урок мой был скор и суров, и я восстал на него. Я молил Всемогущего, пусть будет
оно не так, пусть мой слуга ошибался и пусть другой умер бы вместо Мэтью.
И я знал, сколь жестоко мое желание, чтобы другой страдал вместо меня, чтобы
иной отец скорбел на моем месте. Господь Наш принял Свой крест, но и Он молился,
чтобы бремя было снято с Него, а потому молился и я.
И Господь сказал мне, что я слишком любил этого мальчика и дал мне вспомнить
все те ночи, когда он спал в моей постели, а я лежал без сна, слушая его дыхание, желая
лишь протянуть руку и коснуться его.
И я вспомнил, как молился об избавлении от желаний и как жаждал их исполнения.
Такова была кара, столь полно заслуженная. Я думал, я умру под грузом боли ее и
никогда не оправлюсь от потери.
В сердце моем гнев загорался хладен и яростен, ибо я знал что это Марко да Кола
искушал моего дорогого мальчика, и отвратил его от меня, и обольстил его так, чтобы он
не заметил выхваченного из ножен кинжала.
Я просил Господа, чтобы сказал он мне, как сказал он Давиду "Вот, я предам врага
твоего в руки твои, и сделаешь с ним, что тебе угодно" (Первая книга Царств, 24:2). И я
поклялся, что свирепая жестокость Кола станет его погибелью.
Сказано "Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукой человека"
(Книга Бытия, 9:6).
Благодарение Богу, я никому не позволяю увидеть моих чувств, и у меня было
всегда глубокое сознание долга, ведь только оно заставило меня оправиться и заново
посвятить себя моей цели. Итак, совершив молитвы, я опять принудил себя заняться
трудами, тяжелейшего подвига я не совершал никогда, ибо всегда сохранял привычное
самообладание, какое люди зовут холодностью, в то время как всечасно мое сердце
кровоточило от горя. К этому я ничего более не прибавлю, слышать это не подобает
ничьим ушам. Но скажу, что с того самого часа я имел лишь одно намерение, одну цель и
одно желание, и они оставались со мной и в снах, и в каждое мгновение моего
бодрствования. Я оставил все попытки утвердить за собой первенство в расшифровке
тайнописей, ставивших в тупик всех прочих криптографов. Книги Ливия, письма Кола
стали теперь звеньями в великой цепи доказательств, я уже знал о них, и мне не было
нужды держать в руках первые или постигать точный смысл вторых. Они сделали свое, и
мне предстояло дело более важное, неж
...Закладка в соц.сетях
