Жанр: История
Перст указующий 1-4.
...(Есфирь, четыре
шесть, головоломное изречение, которому я сам посвятил разъяснительную проповедь,
каковая вскоре увидит свет) Пятое слово, "Мардохею", и есть исходный пункт, и
соответственно, букву "а" мы подменяем буквой "м", тем самым получаем алфавит:
Абвгдеёжзиклмнопрстуфхцчшщьыъэюя
Мнопрстуфхцчшщьыъэюяабвгдеёжзикл
И потому наше послание "король в Лондоне" теперь выглядит как
"цьъьчёочыдрыцс". Тонкость этого метода заключается в том, что после определенного
числа букв, обычно тридцати одной, вы переходите к следующему слову, в данном случае
"на", и начинаете сызнова, так что н = а, a = б и так далее. Существуют, разумеется,
разновидности данного метода. Но смысл его - в том, чтобы обеспечить достаточную
частоту изменения значений букв, дабы почти невозможно было разгадать шифр, не имея
под рукой текста, на котором он основан. Почему это так важно, я объясню позднее.
Я беспокоился, что переданные мне бумаги могут быть такого рода: со временем я,
наверное, расшифровал бы их, но не в тот срок, какой мне был отведен. Пусть я тщеславен
и горжусь моим дарованием, но не без причины. Только один текст заставил меня
признать свое поражение, и было это в особых - пусть и важных - обстоятельствах, к
которым я обращусь позднее. Но всякий раз, беря зашифрованное письмо, я вновь и вновь
страшусь, что на мою долю выпадет горечь поражения, ибо я не непогрешим, а
возможные вариативные комбинации - бесконечны. Я сам составлял коды, не
поддающиеся расшифровке без необходимых текстов, поэтому не исключено, что и
другие могут сочинить такие же. Меня даже удивляет, что то поражение было моим
единственным, ибо составить неуязвимый шифр проще, нежели пробить брешь в его
броне. По счастью, с письмами мистера Беннета Фортуна мне вновь улыбнулась:
писавшие их были не менее простодушны, чем в свое время заговорщики-роялисты. Мало
кто, нахожу я, готов извлекать уроки из опыта прошлого. У каждой эпистолы был иной
шифр, но все шифры были просты, а послания достаточно длинны, чтобы я мог разгадать
тайнопись. И потому к семи утра я вновь явился к мистеру Беннету и представил ему
плоды моих трудов.
Он взял их, проглядел переписанный мной набело текст.
- Не могли бы вы коротко изложить их содержание, доктор?
- По всей видимости, это подборка писем, адресованных одному лицу,
проживающему как будто в Лондоне, - сказал я - Во всех указана дата, двенадцатое
января. В двух есть упоминания об оружии, но в остальных таковые отсутствуют. В одном
упоминается Царствие Божье, что, полагаю, исключает папистов и указывает на то, что
написавшие их принадлежат к "людям пятой монархии"* ["Люди пятой монархии" -
радикальное течение, берущее начало в Малом Парламенте, требовало ряда радикальных
социальных реформ (упрощения и удешевления суда, снижения налогов, отделения
церкви от государства, уничтожения десятины). - Здесь и далее примеч. перев.] или
примыкающим к ним обществам. Судя по некоторым особенностям, два письма могли
быть присланы из Эбингдона, что также указывает на их происхождение из среды
бунтовщиков.
Он кивнул.
- Ваши выводы?
- Это заслуживает внимания.
- И это все? Несколько легкомысленно.
- Сами по себе письма ничего не доказывают. Если бы я написал их и меня бы
арестовали, защищаясь, я бы утверждал, будто речь в них идет о торжествах по случаю
свадьбы моей кузины.
Мистер Беннет презрительно фыркнул.
- Я далек от того, чтобы давать вам советы, сударь, но опрометчивая поспешность
может причинить ненужные хлопоты. Полагаю, вы получили эти письма тайным путем?
- Это верно, у нас есть осведомитель.
- И потому, если вы проведете облаву, ваш осведомитель потеряет ценность, ведь
станет очевидно, что вы знали, где искать. Эти письма, сударь, свидетельствуют о том,
что, по-видимому, готовится некое восстание и что вспыхнет оно в нескольких городах
страны, а руководить им будут из столицы.
- Вот это меня и тревожит, - сказал он.
- Пусть ваш осведомитель разузнает, где именно готовятся мятежи в провинции, и
одиннадцатого января введите туда войска. Полагаю, король располагает полками, на
которые можно положиться?
- Есть только несколько тысяч человек, кому можно доверять совершенно.
- Пошлите их. В Лондоне же не предпринимайте ничего, ждите и наблюдайте.
Узнайте, кто в этом замешан и сколько их, и держите войска наготове. Удостоверьтесь в
том, что двор хорошо охраняется. А потом дайте мятежу вспыхнуть. Его нетрудно будет
подавить, ибо он будет отрезан от поддержки, и у вас появятся неопровержимые
доказательства государственной измены. Тогда вы сможете действовать, как сочтете
необходимым. И снискать похвалы, каких удостоитесь за своевременные меры.
Беннет откинулся на спинку кресла и холодно поглядел меня.
- Моя цель - охранять короля, а не искать похвал.
- Разумеется.
- Для духовного лица вы поразительно осведомлены в такого рода делах.
Возможно, вы были ближе к Турлоу, чем я подозревал.
Я пожал плечами:
- Вы спрашивали моего совета, и я дал его. Вам не обязательно к нему
прислушиваться.
Он не отпустил меня, и некоторое время я сидел в молчании, а он глядел в окно, пока
не соизволил сделать вид, что заметил меня.
- Уходите, сударь, - саркастически сказал он - Не докучайте мне более.
Я повиновался и ушел, думая, что не преуспел в том, чтобы обезоружить человека,
который мог причинить мне немалый вред, и время моего пребывания в университете
окажется скоротечным. С этим я примирился, насколько смог, я был достаточно
состоятелен, ибо получил наследство по материнской линии, и мог не страшиться
голодной смерти или нужды, но тем не менее мне нравилось мое место и приносимое им
жалованье, и я не испытывал желания лишиться его.
Я разыграл свои карты насколько мог хорошо. Величайшее преимущество
расшифровки тайнописи состоит в том, что никто не в силах сказать, верно ли вы ее
разгадали. В данном случае истолкование писем (вкупе с моими познаниями) позволило
мне без особых усилий доказать мою полезность. Ибо письма ясно свидетельствовали, что
так взволновавший мистера Беннета мятеж на деле обернется всего лишь криками и
выступлениями нескольких дюжин фанатиков и ни в коей мере не может угрожать
королю. Эта свора, разумеется, может верить, будто с Божьей помощью они возьмут
Лондон, захватят страну, а то и весь мир; я же вполне ясно понимал, что их так
называемое восстание не более чем фарс.
Но с легкой руки Беннета, как я узнал позднее, правительство восприняло его
всерьез и начало пугать себя вымышленными бедствиями, будто по всей стране
поднимаются на бунт ожесточенные и не получившие платы остатки кромвелевой армии.
В конце января (столько времени требуется зимой, чтобы сведения проделали путь из
Лондона в Оксфорд) стали поступать известия о том, что свора безумцев "пятой
монархии" под предводительством Томаса Веннера попалась в искусно расставленную
ловушку и была арестована после переполоха, который продлился целых пять часов.
К тому же за несколько дней перед тем правительство внезапно расквартировало
эскадроны кавалерии в Эбингдоне и десятке других городков, и этим мудрым шагом
объясняли тот факт, что старые солдаты верноподданно остались дома. На мой взгляд,
они никогда и не замышляли ничего, но это не имело значения: впечатление было
произведено.
Через пять дней после этого известия я получил письмо которое вызывало меня в
Лондон. Я поехал туда на следующей неделе а там меня ожидало распоряжение посетить
мистера Беннета который теперь получил дозволение переселиться в апартаменты Уайтхолле,
где он был много ближе к королю.
- Полагаю, вы слышали о чудовищной измене, какую в прошлом месяце с успехом
искоренило правительство? - спросил он.
Я кивнул.
- Двор был чрезвычайно встревожен, - продолжал он, - и во многих это
поколебало уверенность. Включая его величество, который не может долее пребывать в
заблуждении, будто он пользуется всеобщей любовью.
- Прискорбно слышать.
- Напротив. Измена зреет в стране повсюду, и моя задача вывести ее. Теперь, по
меньшей мере, есть надежда, что мои предостережения будут услышаны.
Я промолчал.
- В прошлую нашу встречу вы дали мне некий совет. Стремительность, с какой был
подавлен мятеж, произвела большое впечатление на его величество, и я доволен, что
обсудил с вами мою стратегию.
Этим он давал понять, что присвоил себе все заслуги и мне следует помнить, что он
единственный мой проводник к королевским милостям. Очень великодушно было с его
стороны все мне разъяснить.
Я кивнул:
- Я рад, что мог быть полезен. Вам и его величеству.
- Вот возьмите, - сказал он, протягивая мне какой-то лист. Это оказался документ,
утверждающий верного и возлюбленного слугу короля Джона Уоллиса на его посту
профессора геометрии в Оксфордском университете, а к нему прилагался другой, каким
означенный верный и возлюбленный Джон Уоллис назначался королевским капелланом с
жалованьем двести фунтов в год.
- Я глубоко благодарен и надеюсь, что смогу показать себя достойным такой
милости, - сказал я.
Беннет разомкнул губы в неприятной улыбке.
- Несомненно, доктор. И прошу вас, не думайте, будто от вас ожидают частых
проповедей. Мы решили не принимать мер против бунтовщиков в Эбингдоне, Берфорде
или Нортхэмптоне. Наше пожелание - чтобы смутьяны оставались на воле. Мы знаем,
кто они, а синица в руке...
- Именно так, - ответил я - Но особой пользы от этого не будет, если вы не
получаете постоянно сведений о том, что они делают.
- Совершенно верно. Я уверен, они попытаются снова. Такова натура этих людей:
они не могут остановиться, ведь остановиться значит впасть во грех. Они почитают своим
святым долгом упорствовать в подстрекательстве.
- Некоторые видят в этом свое право, сударь, - пробормотал я.
- Я не желаю вступать в дискуссию. Права, обязанности. Все это - измена, из чего
бы она ни проистекала. Вы согласны со мной?
- Я полагаю, что у короля есть право на трон, и наш долг помочь ему сохранить его.
- Так вы о том позаботитесь?
- Я?
- Вы. Вам не удастся меня одурачить, сударь Ваши манеры философа не вводят
меня в заблуждение. Мне доподлинно известно, какие услуги вы оказывали Турлоу.
- Уверен, полученные вами сведения сильно преувеличили мои способности, -
сказал я. - Я был криптографом, а не осведомителем или тайным агентом. Но это не
имеет значения. Если вы желаете, чтобы я, говоря вашими словами, об этом позаботился,
я рад служить вам. Но мне понадобятся деньги.
- Вы получите столько, сколько вам потребуется. В пределах разумного, конечно.
- И смею напомнить, сообщение между Оксфордом и Лондоном не слишком
скорое.
- Вы получите полномочия поступать так, как сочтете нужным.
- В том числе использовать солдат расквартированных в округе гарнизонов?
Он нахмурился, потом с неохотой произнес:
- В случае крайней необходимости.
- А в каких отношениях я буду состоять с лордами - наместниками графств?
- Ни в каких вовсе. Сноситься вы будете только со мной. Ни с кем более, и тем паче
в правительстве. Это вам ясно?
Я кивнул.
- Превосходно.
Снова улыбнувшись, Беннет встал.
- Хорошо. Я весьма доволен, сударь, что вы согласны служить своему государю.
Королевство еще далеко не прочно, и все честные люди должны трудится не покладая
рук, дабы злоба инакомыслия не вырвалась снова. Говорю вам, доктор, я не знаю, успеем
ли мы. Сейчас наши враги пали духом и разобщены, если мы ослабим хватку, кто знает,
что случится тогда?
На сей раз я согласился с ним от всего сердца.
Не хочу, чтобы кто-то счел, будто я взял на себя эти обязанности с воодушевлением
или без должных размышлений. Я не намеревался связывать мою судьбу с человеком,
который мог бы потянуть меня вниз за собой, случись так, что он сумеет удержать в своих
руках власть. Мне мало что было известно о мистере Беннете, и потому, как только я
велел внести мое назначение королевским капелланом в реестры соответствующих
канцелярий и сообщил в Оксфорд об утверждении меня в должности, дабы смутить моих
врагов там, я постарался разузнать по более об этом человеке.
Он, без сомнения, предоставил обильные доказательства своей верности трону, ибо
разделял с королем изгнание, и ему доверяли дипломатические миссии немалой важности.
Более того, он был ловким придворным - даже слишком ловким на вкус лорда
Кларендона, первый министр короля заметил его дарования, но вместо того чтобы
заручиться его поддержкой, не замедлил увидеть в нем угрозу себе и своему положению.
Вражда росла, и Беннет, выжидая удобного случая, сблизился с другими соперниками
Кларендона. Он также собрал вокруг себя молодых людей, которые дружно превозносили
таланты друг друга. О Беннете говорили как о человеке, способном подняться на самый
верх, - а ничто так не обеспечивает успеха при дворе, как ожидание неминуемости
грядущего успеха. Иными словами, у него были сторонники ниже его положением и выше
его положением, но пока лорд Кларендон оставался фаворитом короля, возвышение
мистера Беннета не могло стать скорым. Не ясно было насколько хватит у него терпения.
До той поры, пока не станет очевидно, будет ли его звезда подниматься, или он падет
в попытке взойти наверх, я был равно заинтересован и в самом мистере Беннете, и в том,
чтобы мое знакомство с ним осталось тайной. И еще одно беспокоило меня его
приверженность к Испании была общеизвестна, и мысль о том, что я помогаю
придворному с подобными склонностями, меня тревожила. С другой стороны, я желал
быть полезным, а мистер Беннет оставался единственным, через кого мои дарования и
способности могли найти применение. Интриги сильных мира сего не для меня. Кто в
фаворе при дворе, к кому прислушивается король, не составляло существенной разницы,
безопасность королевства (в странное время мы жили тогда) намного более зависела от
поступков тех незаметных людей, каким предстояло занимать мое внимание. Я уже
упоминал смутьянов, солдат и сектантов, составлявших неисчерпаемый кладезь
противодействия правительству. С самой Реставрации эти недовольные неустанно чинили
беспорядки, ибо так и не приняли с кротостью явную Божью волю хотя только и твердили
о своей покорности ей. Скверно подготовленный, не обеспеченный необходимыми
средствами и бездарно руководимый, бунт Веннера был всего лишь неудавшимся фарсом,
но не стоило уповать, что он будет последним, и постоянная бдительность была
чрезвычайно важна.
Среди врагов королевства имелись люди способные и опытные: это было известно
всякому, кто (как я) видел победы армий Кромвеля. Хуже того, они были фанатиками,
готовыми пойти на смерть во имя своих заблуждений Они отведали власти, и в устах их
она была сладка как мед (Откровение Иоанна Богослова, 10: 9). Еще большая опасность
таилась в том, что агенты иноземных держав только рады подстрекать их и использовать в
своих целях. А игра, какую вели мы с Кола и все подробности которой я намерен здесь
описать, была еще более опасной и тайной. Вера в Господа - великое дело, но Господь
заповедал нам самим заботиться о себе. Особенно я опасался того, что власть
предержащие могут стать беспечны и недооценить наших врагов. Пусть мистер Беннет и
не был мне по душе, мы с ним сходились в уверенности, что необходимо делом
противостоять существующей угрозе.
Итак, я вернулся в Оксфорд, возобновил мои изыскания в математике и начал плести
паутину, дабы уловить в нее врагов короля. Выбрав для этого дела меня, мистер Беннет
проявил истинную проницательность я не только имел необходимый опыт и навыки
сыска, но находился в самой середине королевства и, разумеется, обладал обширными
связями в Европе, которые с легкостью мог использовать. Республика Учености не знает
границ, и что может быть естественнее, нежели написать коллегам во всех странах, дабы
испросить их мнения по вопросам философии и математики - и каким-либо иным.
Понемногу - и с весьма умеренными расходами - перед моим мысленным взором
начала складываться картина происходящего много лучшая, чем у кого-либо. Разумеется,
я не мог равняться с мистером Турлоу, и пусть я и не пользовался полным доверием моих
хозяев, но преследовал их врагов и по большей части преуспел в том, чтобы собрать на
них бедствия и истощать на них мои стрелы (Второзаконие, 32: 33).
Глава вторая
Впервые я узнал о Марко да Кола, так называемом благородном венецианце, из
письма моего корреспондента в Нидерландах, которому правительство выплачивало
умеренное содержание за то, что он вел наблюдение за английскими смутьянами в
изгнании.
В особенности ему предписывалось следить за малейшими сношениями их с любым
человеком, близким к голландскому правительству, и брать на заметку любые отлучки
или подозрительных приезжих. В октябре 1662 года этот человек написал мне
(подозреваю, более ради того, чтобы оправдать получаемое золото, чем из иных
соображений) сообщил всего лишь что в Лейден прибыл некий венецианец по фамилии
Кола, который проводит время в обществе изгнанников.
Вот и все. Разумеется, в то время не было никакой причины полагать, будто этот
человек вовсе не странствующий школяр. Я не уделил ему особого внимания, только
написал торговцу, отправившемуся в Венецию покупать картины для тех англичан, у кого
было более денег, нежели здравого смысла, и попросил его удостоверить существование
этого венецианца. Могу заметить на полях, что из торговцев картинами (которые сегодня,
когда закон позволил ввозить подобную мазню в страну, сильно приумножились числом)
выходят превосходные шпионы, ибо они приезжают и уезжают, когда захотят, ни у кого
не вызывая подозрений. Их ремесло сводит их с влиятельными людьми, но сами они столь
низки и нелепы в своих притязаниях на родовитость и образованность, что мало кто
принимает их всерьез.
Ответ я получил лишь в начале 1663 года: необязательность моего корреспондента и
зимняя почта объединились против меня. Но и запоздалое письмо не принесло ничего
значительного, и, дабы никто не счел меня небрежным, ниже привожу послание мистера
Джексона.
Преподобный и высокоученый сэр!
В ответ на Вашу просьбу я, среди своих дел по приобретению в Венеции
произведений искусства для лорда Сандерленда и прочих господ, выбрал время
расспросить об интересующем вас лице. Этот Кола, по всей видимости, сын купца и
учился несколько лет в Падуанском университете. Ему около тридцати лет, он среднего
роста, хорошо сложен. Я мало что сумел разузнать о нем, ибо он так давно покинул
Венецианскую Республику, что многие почитают его умершим. Oн, однако, снискал себе
славу меткого стрелка и отменного фехтовальщика. По слухам, торговый агент его
отца в Лондоне, Джовани ди Пьетро, поставляет сведения об английских делах
Венецианскому послу в Париже, а старший брат - Андреа - священник и духовник
Кардинала Флавио Чиги, племянника папы Александра. Если вы полагаете, чтобы я
продолжил мои расспросы, буду счастлив.
Письмо завершалось обнадеживающими заверениями, дескать, если я пожелаю
приобрести картины, Томас Джексон, эсквайр (будучи простым художником, он не имел
права присваивать себе этот титул), почтет за честь оказать мне такую услугу По
получении письма я без промедления написал мистеру Беннету про этого Джованни ди
Пьетро: раз у венецианцев имелся в Лондоне свой корреспондент, о его личности
следовало известить правительство. К некоторому моему удивлению в ответ я получил
немногословную записку дескать, этот ди Пьетро им уже известен и опасности для
правительства не представляет, и мистер Беннет уверен, что у меня есть более полезные
занятия. Он напомнил мне, что мое дело чинить препоны сектантам, остальное же - не
моя забота.
Я был так занят, что принял это напоминание с искренней благодарностью, ибо в
кругах смутьянов вновь слышался негромкий пока ропот, и забот у меня было вполне
достаточно. Ко мне стекались донесения об оружии, развозимом по стране, и о тайных
молельных собраниях сектантов. И самое тревожное мне пришло надежное донесение о
том, что Эдмунд Лудлоу, самый опасный и даровитый из еще оставленных на свободе
генералов Республики, принимает у себя в доме в Шотландии, куда он был сослан,
необычайно большое число посетителей. "Левиафан поднимается из недр, но это все
равно что мерить воду рукой" (Исайя, 40:12) Смута назревала во многих областях страны,
только вот почему и кто стоял за ней?
Не следует думать, будто я все время проводил только в Оксфорде. Разумеется,
несколько недель в семестр я должен был исполнять мои обязанности в университете, но
большую часть года волен был располагать своим временем и помногу месяцев жил в
Лондоне, так как это не только упрощало мои сношения с государственным секретарем
(мистер Беннет удостоился этого поста в ноябре), но в столицу тогда стекались ученые со
всей страны, и, естественно, я желал наслаждаться обществом столь великих умов.
Великий труд по созданию Королевского Общества еще не был завершен, и архиважно
было, чтобы создавалось оно по достойным принципам, принимая лишь достойных
кандидатов и не допуская тех, кто из нечестивых побуждений тщился извратить его:
папистов, с одной стороны, и безбожников - с другой.
Вскоре после одного такого заседания ко мне явился Мэтью, мой слуга, пусть и был
он для меня много большим. В своем повествовании я много стану говорить об этом
юноше, ибо он был дорог мне как сын, а вернее, даже дороже. Когда я думаю об этих
недалеких фиглярах, моих сыновьях, я отчаиваюсь и горько сетую на мое несчастье.
"Глупый сын - сокрушение отца своего" (Книга притчей Соломоновых, 19:13); сколько я
размышлял над мудростью этого изречения, ведь мое сокрушение - двое подобных
глупцов. Однажды я попытался посвятить старшего в тайны разгадывания шифров, но с
равным успехом мог бы пытаться преподать павиану теории мистера Ньютона. Малыми
детьми они были оставлены на попечение моей супруги - я тогда был слишком занят на
службе правительства и в университете, - и она воспитала их по своему образу и
подобию. Она - добродетельная женщина и в точности такова, какой подобает быть
жене, и принесла мне в приданое поместье, и все же я сожалею, что вообще принужден
был жениться. Услуги, какие способна оказать женщина, ни в коей мере не восполняют
неудобств от ее общества и ограничения свободы, неизбежные в браке.
В прошлом я много времени и стараний уделял трудам на ниве образования юношей,
я работал с самым неподатливым материалом, убеждал молчаливых заговорить и старался
вывести общие принципы внешних воздействий на младенческий ум. Я бы хотел, чтобы к
мальчикам, лет с шести, женщины, а тем паче матери, не допускались вовсе, дабы умы их
были заняты возвышенными беседами и благородными идеями. Чтением, образованием и
самими их играми должно руководить разумному человеку - и я не подразумеваю тех
неучей, что сходят за школьных учителей, - дабы побудить их подражать великому и
чураться низменного.
Встреться мне мальчик, подобный Мэтью, немногими годами ранее, думаю, я сделал
бы из него великого человека. Едва я его увидел, как меня охватило невыразимое
сожаление, ибо в его манерах и взгляде я почувствовал сотоварища, о каком всегда молил
Господа. Едва образованный и еще менее обученный, он был более человек, нежели мои
кровные дети, чьи жалкие умы я всегда окружал всевозможной заботой и которые тем не
менее не имели устремлений иных, нежели упрочить собственное благополучие. Мэтью
был высок ростом и чист лицом, и в манерах его сквозили совершеннейшие уступчивость
и повиновение, так что он завоевывал расположение всех, с кем сводила его судьба.
Впервые я увидел его во время допроса в канцелярии Турлоу. Его расспрашивали о
кружке людей, которых считали крамольниками самого крайнего толка и угрозой покою
страны, ему тогда было лет шестнадцать. Я только присутствовал, а не вел допрос
(занятие, на какое у меня никогда не хватало терпения), и меня тогда еще поразила
откровенная прямота его ответов, выдававшая зрелость, редкую в юноше его лет и звания.
Собственно говоря, он не совершит никакого проступка, и был вне подозрений, но он вел
знакомство с опасными людьми, пусть даже ни в коей мере разделяя их веры или
взглядов. Лишь под принуждением и с неохотой он сообщал сведения о своих друзьях, и я
счел эту верность похвальной чертой и подумал, что, буде ее обратить на более достойные
цели, из этого невежественного мальчишки еще выйдет человек достойный.
Его допрос сохраняли в тайне, дабы он не лишился доверия своих друзей, а после я
предложил ему поступить ко мне в услужение за приличную плату, и он был так поражен
выпавшим на его долю счастьем, что согласился не раздумывая. Уже тогда он обладал
некоторыми познаниями (его покойный отец был печатником в городе) и умел недурно
читать и писать без ошибок. А когда я поманил его знаниями, он откликнулся с
воодушевлением, какого я ни прежде, ни потом не встречал ни в одном другом ученике.
Те, кто знает меня, могут счесть это невероятным, ведь мне известно, что я
пользуюсь славой человека нетерпеливого и раздражительного. С готовностью признаю,
что не терплю праздных, недалеких или самодовольных невежд. Но дайте мне настоящего
ученика, который пылал бы жаждой знании, кому потребна лишь капля сладкой влаги,
дабы устремиться ко всей реке учености, и мое попечение не знает границ. Взять к себе
Мэтью, образовать его ум, смотреть, как углубляется его понимание и возрастает
ученость, - богатейший опыт, пусть также и наитруднейший и требующий недюжинных
усилий. Зачатие детей - плебейская работа природы, глупцы на такое способны,
крестьяне на такое способны, женщины на такое способны. Но вылепить из этих
подвижных комков глины мудрых и добродетельных взрослых - задача под силу лишь
мужам, и лишь они одни способны по достоинству оценить дело рук своих.
"Наставь юношу при начале пути его он не уклонится от него, когда и состарится"
(Книга притчей Соломоновых, 22:6). Я не питал чрезмерных надежд, но думал, что со
временем найду ему место на правительственной службе и под конец преподам ему мои
познания в криптографии, дабы он был поле
...Закладка в соц.сетях
