Жанр: История
Перст указующий 1-4.
...лал той вольности, когда все еще
только предстоит и ничто не решено бесповоротно. Но чувство это вскоре развеялось, и
очарование Нового колледжа быстро потускнело. За исключением доктора Грова все
члены факультета были подлого звания, многие продажны и безнравственны и крайне
небрежны к своим обязанностям. Я все более и более отходил от их круга и возможно
меньше времени проводил среди них.
По вечерами Гров нередко был моим собеседником, ибо взял в привычку стучаться
ко мне, когда желал подискутировать. Поначалу я прилагал усилия к тому, чтобы
расхолодить его, но отделаться от него было непросто, и под конец я нашел, что почти
приветствовал это нарушение моего покоя, ведь присутствие Грова не позволяло мне
излишне предаваться мрачным мыслям. И диспуты, какие мы вели, неизменно были
высочайшего свойства, хоть мы и очень не подходили друг к другу. Гров изучил и усвоил
приемы схоластов, я же постарался избавиться от них как стесняющих воображение. И
как тщился я ему указать, новую философию просто невозможно выразить в терминах
определении, аксиом и теорем, всего арсенала формальной аристотелевой логики. Для
Грова же новая философия была шарлатанство и обман, ибо он полагал, держась этого
мнения как догмы, будто красота и тонкости логики охватывают все возможные
перспективы, и если о взятом для примера случае невозможно рассуждать доказательно на
основе его форм, это свидетельствует об изъяне примера.
- Уверен, вы найдете Кола занимательным собеседником, - сказал я, когда он
сообщил мне, что итальянец отобедает в колледже этим самым вечером. - Со слов
мистера Лоуэра я понял, что он большой поклонник опытов. Поймет ли он ваш чувство
юмора, не могу предугадать. Думаю, я сам пообедаю сегодня в колледже, погляжу, чем
все закончится.
Гров просиял от удовольствия и, помнится, отер платком красные, воспаленные
глаза.
- Великолепно, - сказал он - Составим троицу, а потом может, разопьем
бутылочку вместе и устроим настоящую дискуссию. Я распоряжусь, чтобы ее принесли. Я
надеюсь весьма с ним позабавиться, и так как лорд Мейнард обедает сегодня с ними, я
покажу ему, как умею вести диспут. Тогда лорд Мейнард поймет какому человеку
достанется его приход.
- Надеюсь, Кола не сочтет за оскорбление, что его используют подобным образом.
- Уверен, он ничего не заметит. А кроме того, у него прекрасные манеры, и он
вполне умеет держать себя в обществе. Совсем не похож на итальянцев, как их
живописует молва, ведь я всегда слышал, будто они раболепны и подобострастны.
- Насколько я понял, он венецианец, - сказал я. - Говорят, они холодны, как их
каналы, и так же заперты на все засовы, как темницы дожей.
- Я не нахожу его таким. Он, конечно, большой путаник и повторяет все ошибки
юности, но вовсе не холоден и не скрытен. Впрочем, вскоре вы сами увидите. - Тут он
помедлил и нахмурился. - Совсем забыл! Только я успел предложить вам распить
бутылочку, как должен взять назад свое приглашение.
- Почему?
- Из-за мистера Престкотта. Вы про него знаете?
- Слышал кое-что.
- Он послал мне записку. Просит прийти к нему. Вы знали, что я когда-то был его
воспитателем? Скверный мальчишка, не слишком умный и никакой склонности к наукам.
То само обаяние, а то вдруг дуется и буянит. Да еще и подвержен припадкам ярости и
склонен к суевериям. Как бы то ни было, он желает повидаться со мной по всей
видимости, угроза петли заставила его задуматься о своей жизни и своих грехах. Идти мне
не хочется, но, думаю, придется.
И тут я принял внезапное решение, сознавая, что раз уж я намерен заключить сделку
с Престкоттом, так лучше сдетать это как можно скорее. Может статься, это была
минутная прихоть, или, быть может, ангел-хранитель отверз мне уста. Возможно, я просто
не доверял внезапному благочестию Престкотта, который, как мне сказали всего лишь
днем раньше, не выражал ни малейшего раскаяния.
- Разумеется, вам не следует идти, - твердо сказал я. - Ваши глаза крайне
воспалились, и уверен, прогулка под ночным ветром еще больше им повредит. Я пойду
вместо вас. Если ему нужен священник, думаю, я справлюсь не хуже вас. А если он
желает видеть именно вас и никого другого, вы сможете пойти к нему позднее. Спешки
нет. Суд начнется не ранее, чем через две недели, а ожидание сделает мальчишку
сговорчивее.
Не потребовалось особого искусства убеждения, чтобы склонить его принять мой
совет. Успокоенный тем, что мятущаяся душа не останется без утешения, он от чистого
сердца поблагодарил меня за доброту и признался, что вечер, посвященный тому, чтобы
дразнить эксперименталиста, много больше ему по душе. Я даже заказал за него бутылку,
так как глаза его сделались совсем плохи. Ее доставили от моего виноторговца и оставили
у подножия лестницы, прикрепив к ней записку с моим именем. Именно эту бутылку
отравил Кола, вот почему я знаю, что предназначалась она мне.
Глава девятая
Заглянув в памятную тетрадь, я вижу, что тот день провел как обычно. Я посетил
службу в церкви Пресвятой Девы Марии, как делаю это всегда, ибо, бывая в Оксфорде,
отдаю предпочтение университетской церкви, и выдержал утомительную (и полную
ошибок) проповедь на тему текста из Евангелия от Матфея, пятнадцать, двадцать три, в
которой даже самый благочестивый прихожанин не нашел бы достоинств, пусть даже мы
и пытались отыскать их потом в обсуждении. За свою жизнь я выслушал таких немало и
нахожу, что папистское богослужение пробуждает у меня даже некоторую симпатию.
Пусть это противно религии, пусть это нечестивая ересь, но католицизм хотя бы не
подвергает столь жестоко верующих пустым речам напыщенных глупцов,
преисполненных более любви к звуку собственного голоса, нежели любви к Господу.
Потом я занялся делами. Корреспонденция отняла у меня около часа, лишь немногие
письма в тот день требовали ответа, и остаток утра я провел за работой над моим
трактатом по истории алгебраического метода и с легкостью написал несколько абзацев, в
которых неопровержимо доказал лживость притязаний Виета, все открытия которого, на
самом деле, сделаны тридцатью годами ранее мистером Хэриотом.
Мелочи. Но они занимали меня всецело, пока наконец я не облачился в мантию и не
спустился в нижнюю залу, где Гров представил мне Марко да Кола.
Не могу выразить словами удушающее омерзение, какое я испытал, когда мой взор
впервые упал на человека, лишившего Мэтью жизни так беспечно и с такой жестокостью.
Все в его внешности отвращало меня, и настолько, что мне показалось, будто горло у меня
сжалось, и на мгновение я подумал, что меня сейчас вытошнит. Его учтивость лишь
оттеняла его жестокосердие, его изысканные манеры напоминали мне о его бессердечии,
дороговизна его платья - стремительность и бездушие его преступления. Господь
свидетель, я не мог снести мысли, будто это смрадное раздушенное тело находилось
вблизи Мэтью, что эти пухлые ухоженные руки гладили прекрасную юношескую щеку.
Я испугался тогда, что мое лицо выдаст мои мысли, поведает Кола, что мне
известно, кто он и что он собирается совершить. Может статься, ужас в моем лице
побудил его скорее нанести удар и совершить покушение на мою жизнь той же ночью. Не
знаю. Оба мы вели себя с наивозможной любезностью; и ни один, мнится мне, не выдал
себя и потом, и всем прочим обед, полагаю, показался совершенно обыкновенным.
Кола преминул рассказать об этом обеде, перемежая оскорбления хозяевам с
преувеличенными похвалами его собственному искусству вести беседу. О, какие
превосходные речи, какие продуманные ответы! С каким терпением он лил масло на
разбушевавшиеся воды и исправлял вопиющие ошибки выживших из ума бедняг,
превосходящих его годами и опытом! Приношу мои извинения, если даже по прошествии
стольких лет я не могу воздать должное его остроумию, проницательности и
мягкосердечию, ибо, признаюсь, тогда эти высокие качества всецело от меня ускользнули.
Вместо них я увидел (или мне показалось, будто я видел, ведь я могу ошибаться)
беспокойного человечка, в котором манерности было более, нежели манер, разряженного
как попугай и с вкрадчивыми претензиями на ученость, нисколько не скрывавшими, сколь
поверхностны его познания. Нарочитость придворных манер и пренебрежение к тем, кто
радушно оказал ему гостеприимство, были очевидны всем, кто имел несчастие сидеть с
ним рядом. Напыщенность, с какой он извлек кусок ткани, дабы прочистить нос, вызвала
всеобщие насмешки, а его едкие замечания - в Венеции все пользуются вилками, в
Венеции вино пьют из стеклянных бокалов, в Венеции то, в Венеции это - возбудили
лишь омерзение.
Я почти пожалел его, когда Гров, подмигнув мне, принялся подстрекать его, точно
неразумного быка, тянуть то в одну сторону, то в другую, подталкивая его на
смехотворнейшие заявления, а затем заставляя поразмыслить над их нелепостью.
Помниться, не было предмета под небесами, о котором у итальянца не имелось бы
твердого и непререкаемого мнения, и ни одно не было ни верно, ни выведено логическим
путем. По правде сказать, он поразил меня, ибо мысленным взором я видел его иначе.
Трудно было поверить, как такой человек может быть кем-то иным, нежели олухом,
не способным причинить вред ни одной душе, разве что замучить скукой смертной или
удушить испарениями духов, исходившими от его тела.
Лишь один раз он утратил бдительность, и на краткий миг я проник за маску - и все
подозрения вернулись с прежней силой. Я понял, что он почти преуспел в своем
намерении обезоружить бдительных. К такому я был не готов, хотя мне и не следовало бы
спешить с пренебрежением, ведь слова торговца из Флитской тюрьмы предостерегли
меня. Башрод упоминал о том, как его удивило, что к этому человеку с величайшим
почтением относились закаленные в сражениях солдаты Кандии, а я почти поддался
обману!
Но лишь до той минуты, когда, единственный раз за весь вечер, взрыв вражды
между Гровом и Томасом Кеном принудил отойти Кола в тень. Ибо Кола был из тех
актеров, кто расхаживает важно по сцене, охорашиваясь в лучах внимания публики. Пока
глаза зрителей устремлены на них, они - во всем те, кого они представляют, и все
собравшиеся верят, будто перед ними король Гарри в ночь перед Азинкуром или принц
Датский в своем замке. Но присмотритесь к ним тогда, когда говорит другой, а они
оказываются в тени: вы увидите, как огонь в них гаснет, как они вновь превращаются в
ничтожных лицедеев и надевают маски лишь тогда, когда вновь настает их черед
говорить.
Кола походил на такого комедианта. Когда Кен и Гров закончили обмениваться
библейскими цитатами и Кен, пошатываясь, вышел, согбенный неизбежностью своего
поражения - ведь решение, кому достанется приход, предстояло принять на следующей
неделе, и победа Грова была предрешена, - Кола дал соскользнуть маске, какую так
умело носил. Впервые оказавшись у кулисы, он откинулся на спинку стула, дабы
насладиться разыгрывающейся у него на глазах сценой. Я один наблюдал за ним;
перепалка членов совета факультета не представляла для меня интереса, ибо слишком
многим таким я уже был свидетелем. И я один увидел, как во взоре его мелькнуло веселье,
и что все сказанное и несказанное в этой ссоре становилось ему тут же понятно. Он вел
игру со всеми нами и, уверенный в успехе, теперь недооценивал своих зрителей, как
прежде недооценил его я. Он не догадался, что в то мгновение я заглянул ему в душу!
Узрел скрытый дьявольский замысел, свернувшийся в ней подобно ее, готовый ужалить,
едва все вокруг, очарованные, сочтут его глупцом. Я почерпнул силу в этом прозрении и
возблагодарил Господа за этот данный мне знак: теперь я знал, кто такой Кола, и знал, как
победить его. Он - человек, который может оступиться, и величайшей его ошибкой была
излишняя самоуверенность.
Беседа с ним показалась утомительной даже Грову, но приличия требовали
пригласить итальянца распить бутылку бренди после окончания трапезы и
послеобеденной молитвы. Я знал, что так оно и было, пусть даже Кола утверждает
обратное. Он пишет, будто Гров сразу после обеда проводил его до ворот колледжа, на
том беседа между ними и завершилась. Такого быть не могло, ибо природная учтивость
Грова не позволила бы ему так поступить. Несомненно, Гров постарался поскорей
выпроводить гостя и, дабы избавиться от итальянца, солгал, будто ему нужно повидать
Престкотта. Но невозможно поверить, чтобы вечер завершился так, как описал Кола. Это
еще одна умышленная ложь, какую я нашел в его повествовании, но, полагаю, я уже
разоблачил их столько, что нет смысла продолжать эти упражнения далее.
С уверенностью могу утверждать, что Кола полагал, будто я отправлюсь в мою
комнату и по дороге найду отравленную бутылку коньяка у подножия моей лестницы -
кому еще она могла предназначаться, если, кроме меня, наверху жил только Гров, а он,
как полагал итальянец, ушел? Потом Кола вернулся поздно ночью и, хотя не нашел мои
хладный труп, но обыскал мою комнату и забрал с собой не только письмо, какое я
перехватил, но и письмо, которое дал мне Сэмюэль Морленд в 1660 году. Его козни еще
более усугубились, когда он предпочел остаться и позволить молодой Бланди умереть
вместо него. Я нисколько не сомневаюсь, что мышьяк он приобрел в Нидерландах, а затем
бессовестно солгал, заявив, будто в его фармакопее ничего подобного нет. Чудовищно
было бы даже помыслить о таком, но есть люди столь развращенные и безнравственные,
что способны на любой обман.
Не ожидал Кола одного - того, что истинный объект его кровожадной злобы
окажется вне его досягаемости. Ибо я отправился повидать Престкотта, и пусть даже мне
пришлось вынести величайшее унижение от рук несчастною мальчишки, полезные
сведения с лихвой возместили мне это оскорбление. Вечер был холодный, и я закутался
как мог теплее. У Престкотта нашлось достаточно друзей, чтобы он не испытывал нужды
в одеялах и теплой одежде, пусть даже эта щедрость не простиралась далее огня в очаге
или освещения иного, чем свечи из самого дешевого свиного сала, которые, испуская
неверный свет, коптили и воняли. Я по небрежности забыл захватить свою свечу, и наша
беседа велась в почти полной темноте чем, также моим безрассудным благородством я
объясняю то, что он сумел напасть на меня и меня пересилить.
Вначале Престкотт наотрез отказался даже выслушать меня, если я не пообещаю
освободить его от тяжелых цепей - которыми его приковали к стене, - необходимая
предосторожность, как я убедился позднее.
- Поймите же, доктор Уоллис, я прикован так уже три недели и весьма от этих
цепей устал. Колени у меня все в язвах, а лязганье цепей, стоит мне повернуться, сводит
меня с ума. Неужто кто-то думает, будто я могу сбежать? Проломить ход через каменную
стену в четыре фута толщиной, потом спрыгнуть с высоты в шестьдесят футов в ров и
убежать?
- Я не стану просить расковать вас, - ответил я, - пока не увижу хотя бы толики
содействия.
- А я не стану вам помогать, не получив хотя бы намека на то, что останусь в
живых после ближайшего судебного разбирательства.
- Здесь я могу кое-что вам предложить. Если ваши ответы будут
удовлетворительными, тогда я выхлопочу вам королевское помилование. Свободы вы не
обретете, ибо оскорбление, нанесенное семейству Комптонов, слишком тяжко, но вам
позволят уехать в Америку, где вы сможете начать новую жизнь.
Он презрительно фыркнул.
- Свободы больше, чем мне потребно, - сказал он. - Свободы пахать землю, как
грязный крестьянин, до смерти замученный бормотанием пуритан. Свободы быть
изрубленным на куски индейцами, чьи обычаи, скажу я вам, недурно было бы перенять и
здесь. Кое-кто любого разумного человека заставит схватиться за топор. Благодарю вас,
добрый доктор. Спасибо за ваше великодушие.
- Это самое большее, что я могу для вас сделать, - сказал я, хотя даже тогда не
был уверен, что буду даже пытаться. Но я знал, что, предложи я ему слишком много, он
бы мне не поверил. - Если вы согласитесь, то останетесь живы и позднее, возможно,
заслужите помилование и вам позволят вернуться. Это единственное ваше спасение.
Сгорбившись на кровати и завернувшись в одеяло, он надолго задумался.
- Хорошо, - неохотно сказал он. - Полагаю, у меня нет выбора. Все-таки лучше
того, что мне предложил мистер Лоуэр.
- Рад, что вы наконец образумились. А теперь расскажите мне о мистере Кола.
Он поглядел на меня с неподдельным изумлением.
- С какой стати вам понадобилось расспрашивать о нем?
- Вам следует радоваться, что он меня интересует. Зачем он приходил к вам?
- Потому что он учтивый и обходительный джентльмен.
- Не тратьте мое время, мистер Престкотт.
- Я, право, не знаю, что еще вам сказать, сударь.
- Он просил у вас что-нибудь?
- Что я мог бы ему дать?
- Тогда, может, что-то, что принадлежало вашему отцу?
- Например?
- Том Ливия.
- Опять вы об этом? Скажите, доктор, почему вам так важна эта книга?
- Вас это не касается.
- В таком случае не вижу смысла отвечать.
Я решил, что откровенный ответ мне не повредит, ибо у Престкотта все равно книги
нет.
- Эта книга - ключ к труду, каким я как раз занимаюсь. С ее помощью я смогу
расшифровать несколько писем. Итак, Кола вас спрашивал о ней?
- Нет.
Тут Престкотт растянулся на своей жалкой кровати и скорчился от смеха.
- Истинная правда, нет. Простите меня, доктор, - сказал он, вытирая глаза. - И
чтобы загладить мою вину, я расскажу вам, что знаю. Мистер Кола гостил недавно у
моего опекуна и был в поместье, когда на сэра Уильяма напали. Без его умения, насколько
я понимаю, сэр Уильям бы умер от ран в ту ночь, и он, наверное, бывалый костоправ, раз
сумел зашить его так ловко. - Тут он пожал плечами. - Вот и все, что я могу рассказать.
Более мне сказать нечего.
- Что он там делал?
- У них как будто какие-то общие коммерческие дела. Отец Кола - купец, а сэр
Уильям - начальник артиллерийского управления. Один продает товары, другой
покупает их на деньги правительства. И тот, и другой желают получить наибольшую
прибыль, и тем не менее им желательно сохранять свое знакомство в тайне, чтобы не
вызывать гнев лорда Кларендона. Таково, насколько я понимаю, положение вещей.
- Почему вы так решили?
Престкотт бросил на меня пренебрежительный взгляд.
- Полноте, доктор Уоллис. Даже я знаю, что сэр Уильям Комптон с лордом
Кларендоном на ножах. И даже мне понятно, что, если пройдет хоть малейший слушок,
что сэр Уильям греет руки на своей должности, Кларендон тут же использует это, чтобы
отнять ее у него.
- Помимо ваших собственных умозаключений, есть у вас причины полагать, что
знакомство Кола с сэром Уильямом старательно скрывается именно из опасений перед
гневом лорда Кларендона?
- Они беспрестанно говорили о Кларендоне. Сэр Уильям так ненавидит, что
переводит на него любой разговор. Мистер Кола, по-моему, был чрезвычайно любезен,
терпеливо выслушивая все его жалобы.
- Как так?
Престкотт был настолько наивен, что совершенно не понял, насколько велик мои
интерес ко всему, что делал или говорил Кола, и, мягкостью я заставил его повторить
каждое слово и каждый жест итальянца.
- Трижды при мне сэр Уильям переводил разговор на лорда Кларендона, и всякий
раз он твердил одно и то же: какое, дескать, пагубное влияние тот оказывает. Как он
держит короля в кулаке и поощряет распутство его величества, чтобы королевство было
ему отдано на полное разграбление. Как все добрые англичане хотели бы свергнуть его,
но им не хватает решимости и храбрости действовать. Ну, вы знаете, как это бывает.
Я кивнул, желая подбодрить его и расположить юнца к большей откровенности.
- Мистер Кола слушал его терпеливо, как я и сказал, и доблестно пытался
перевести беседу в более мирное русло, но неизменно она вновь возвращалась к
вероломству лорда Кларендона. Более всего распалял ярость сэра Уильяма роскошный
дом Кларендона в Корнбери-парк.
Я, верно, нахмурился, ибо не мог разобраться, в чем тут суть. Богатства, какими был
осыпан Кларендон со времени возвращения короля, действительно у многих вызвали
зависть, но я не понимал, почему средоточием ее стал Корнбери. Престкотт заметил мое
недоумение и на сей раз был так добр, что без понуканий просветил меня:
- Лорд-канцлер приобрел крупные земельные участки, которые тянутся до самого
Чипнинг-Нортона и глубоко врезаются в земли Комптонов. Сэр Уильям считает, что
ведется согласованное наступление на интересы его семьи в южном Варвикшире. Как он
говорил, еще недавно Комптоны знали бы, как ответить на такую наглость.
Я серьезно кивнул, так как с каждым словом, срывавшимся с уст Престкотта, все
более проникал в эту великую тайну. Я даже начал подумывать о том, чтобы сдержать
данное мальчишке слово, ибо его показания могли бы оказаться полезными в будущем. Я
лишился бы таковых, буде его повесят.
- Мистер Кола сумел перевести разговор на другое, но ни один предмет не
безопасен. Стоило ему упомянуть о его злоключениях на английских дорогах, как и это
заставило сэра Уильяма вернуться к Кларендону.
- Каким образом?
Престкотт помедлил.
- Это сущий пустяк.
- Разумеется, пустяк, - согласился я. - Но все же расскажите. А когда вы
закончите, я позабочусь о том, чтобы вас расковали и не заковывали больше на весь
недолгий срок вашего пребывания в этом месте.
Не сомневаюсь, что, как все люди в подобных обстоятельствах, он досочинил то,
чего не мог вспомнить. Подобная ложь широко распространена, и я вполне ее ожидал.
Обязанность опытного следователя отделить пшеницу от плевел и дать ветрам сдуть сор с
драгоценных зерен.
- Они говорил о дороге, ведущей на север от Уитни до Чиппинг-Нортон, по
которой Кола добрался в Комптон-Уинеитс. Почему он выбрал ее, не берусь сказать, это
ведь не самый прямой путь. Но думаю, он из любознательных господ. Я таких называю
пронырами вечно высматривают и вынюхивают то, что их не касается, и называют это
учеными изысканиями.
Я подавил вздох и улыбнулся мальчишке, как мне казалось, с сочувствием
Престкотт, по-видимому, истолковал это именно так.
- Кажется, по этой дороге лорд Кларендон ездит в Корнбери, и Кола пошутил, что
сэру Уильяму посчастливилось Кларендона может растрясти до смерти в пути или же он
утонет в глубокой рытвине - столь плачевно состояние этой дороги и столь дурно
графство о ней заботится. Сударь, вы действительно желаете это слышать?
Я кивнул.
- Продолжайте, - сказал я, чувствуя, как от волнения сердце сильнее забилось у
меня в груди, ведь я знал, что уже близок к разгадке, и не в силах был сносить
дальнейших проволочек. - Рассказывайте.
Престкотт пожал плечами.
- Сэр Уильям рассмеялся и попытался его превзойти, сказав, что Кларендона,
может статься, даже застрелит грабитель с большой дороги, ведь всем известно, что он
всегда путешествует с малой свитой. Многие расстались с жизнью в последнее время, а
убийцы еще на свободе. Потом они заговорили о другом. Вот и все, - сказал Престкотт.
- Конец истории.
Я понял! Я знал, что снял с этой головоломки слой шелухи и проник в самое ее
сердце. Да, это было подобие тех задач, какие забавы ради составляют математики, дабы
посрамить соперников. Сколь бы внушительной она ни представлялась, сколь ни
приводила в недоумение, в основе такой задачи - сама простота, и разгадка ее кроется в
скрупулезном обдумывании и спокойном анализе внешних кругов, пока не будет
достигнут центр. Подобно тому, как осаждающая армия не бросается на штурм со всех
сторон разом, но осторожно нащупывает слабое место в обороне, а такое всегда имеется.
Тогда вся мощь штурма сосредотачивается в одном этом месте, пока оно не поддастся
Кола совершил промах, посетив Престкотта, и я убедил Престкотта рассказать мне об их
знакомстве.
А теперь почти весь заговор был у меня в руках, и прежняя моя ошибка стала ясна
Кола здесь не для того, чтобы убить короля как я думал прежде. Он здесь для того, чтобы
умертвить лорда-канцлера Англии.
И все же я не мог поверить, будто тупоголовый джентльмен, сэр Уильям Комптон,
был способен на такое изощренное коварство, способен месяцами плести интриги заодно
с испанцами и помогать наемному убийце. Как я уже говорил, я знал его. Вызов на дуэль
или иную браваду я бы понял. Но не это. Я продвинулся далеко, но еще недостаточно. За
Комптоном должен был стоять кто-то еще.
Поэтому я вновь принялся допрашивать Престкотта, выискивая любое связующее
звено, выуживая из него все до единого имена, какие только упоминали сэр Уильям или
Кола. Он ничего полезного не сказал, а затем решил поторговаться еще.
- А теперь, сударь, - сказал он, пошевелив ногами так, что кандалы у него на
щиколотках забряцали и зазвенели об пол, - я говорил достаточно долго и достаточно
доверился вам, поведав многое, но ничего пока не получил взамен. Теперь прикажите
отомкнуть эти кандалы, чтобы я смог ходить по этой каморке, как обычный человек.
Прости мне, Господи, я исполнил его просьбу, не видя в том вреда и желая склонить
его к дальнейшему содействию. Я позвал тюремщика, который отомкнул кандалы и отдал
мне ключ, попросив вновь запереть их перед уходом. Это стоило мне шести шиллингов.
Потом он вышел из камеры, и Престкотт, как мнилось мне, в скорбном молчании
слушал, пока шаги его снова не затихли на ступенях каменной лестницы.
Я не стану входить в подробности унижения, которое я претерпел от рук безумца,
когда все звуки снаружи стихли. На стороне Престкотта было коварство отчаяния, меня
же погубила рассеянность, ибо мысли мои были заняты тем, что он мне поведал.
Престкотт же пустил в ход насилие, заткнул мне рот, связал мне руки и приковал меня к
кровати столь туго, что я не мог ни пошевелиться, чтобы поднять тревогу. Я был в таком
гневе, что едва способен был мыслить, и преисполнился ярости, когда он наконец
приблизил свое лицо к моему.
- He слишком приятно, а? - прошипел он мне в ухо. - А я сносил такое
неделями. Вы - счастливец, вы останетесь здесь только на одну ночь. Помните, я без
труда мог бы убить вас, но я этого не сделаю.
Вот и все. Десять минут он сидел как ни в чем не бывало, пока не счел, что прошло
достаточно времени, а потом закутался в мой тяжелый плащ, наде
...Закладка в соц.сетях
