Жанр: История
Перст указующий 1-4.
... тайне и с величайшей
жестокостью. Позднее я услышал о бегстве сэра Джеймса Престкотта за море и о
возводимых против него обвинениях, что он предал восстание 1659 года против
Английской Республики. Одно это показалось мне весьма маловероятным я знал кое-что
об этом человеке и считал его не более гибким, чем дубовая доска, полным непререкаемой
веры в свои убеждения. Люди согрешили и должны понести наказание, отмщение должно
свершиться: таковы были альфа и омега его политики, и он лишь утвердился в этих
воззрениях вследствие лишений, какие претерпел в годы войны. И потому в заговорщики
он совершенно не годился, но, в моих глазах, тем более маловероятен на роль человека,
замыслившего нечто столь тонкое, как предательство: он был слишком честен, слишком
благороден и слишком туп.
С другой стороны, за ним, по всей видимости, числилось нечто, заставлявшее и
роялистов, и Турлоу искать его смерти и его молчания, но я не знал, что это было. Я
сделал вывод, что ответ может заключаться в письме, из-за которого так суетился жалкий
Сэмюэль, и когда это ничтожество удалилось, я, разумеется, попытался письмо
расшифровать. Но нисколько не продвинулся, так как мастерство его автора было велико
и намного превосходило все, чего я мог бы ожидать от вояки Престкотта.
Упоминаю я об этом потому, что слова, столь невинно произнесенные Вудом,
подсказали мне догадку, каковую следовало бы сделать намного раньше. Рассказывая о
ней теперь, я рискую выставить себя глупцом; однако не приемлю суда тех, чьи дарования
много ниже моих. Узнать разновидность шифра - это все равно что распознать стиль в
поэзии или музыке. Невозможно знать наперед, чем порождается такое узнавание, и
сомнительно что найдется другой человек, кто сопоставил бы два письма - письмо
адресованное Марко да Кола из почтового мешка ди Пьетро, и письмо, какое за три года
до того привез мне Сэмюель Морленд, - и догадался бы, что они написаны одним и тем
же шифром и, как подсказывало мне чутье, одной рукой. Как только я постиг форму, я
изучил построение: два дня тяжких трудов над двумя листами привели меня к
неизбежному и ясному выводу, что оба они были зашифрованы по одной и той же книге.
Для зашифровки письма Кола, как мне было известно использовали том Ливия, и теперь я
знал, что к нему же прибегли для письма Престкотта.
Не будь мое положение столь щекотливым, я вызвал бы молодого Престкотта,
изложил бы ему суть дела и попросил бы эту книгу. Однако по очевидным причинам я не
мог так поступить не разъяснив ее значения. Притом мне было известно, насколько он
одержим невиновностью своего отца, и мне не хотелось брать на себя ответственность и
случайно вновь оживить столь деликатную тему: ведь немало людей потрудились ради
того, чтобы похоронить те события - каковы бы они ни были, - и я не снискал бы
благодарности, если бы привлек к ним внимание. И потому мне пришлось прибегнуть к
тонкой уловке и использовать Томаса Кена.
Этот Кен был отчаянно честолюбивый молодой человек, чьи устремления читались
по его лицу, как в открытой книге. В глазах Кена интересы Господни и его собственные
были слиты неразделимо, будто само Спасение зависело от того, получит он или нет
восемьдесят фунтов годового дохода. Однажды он имел наглость просить моей помощи
для получения прихода от лорда Мейнарда, которым распоряжался Новый колледж. Я не
входил в совет колледжа, и потому мое мнение не имело большого веса, но в любом
случае победителем должен был выйти доктор Роберт Гров, человек более ученый,
уравновешенный и, разумеется, много более достойный. Но, дав согласие помочь, как бы
ни мало стоила моя поддержка, я без труда заручился преданностью Кена.
Взамен я оставит за собой право потребовать его содействия в случае, если мне
понадобятся услуги, и теперь попросил уговорить мистера Престкотта искать моей
помощи. И Престкотт не замедлил явиться ко мне. Я подробно допросил его о
сохранившихся вещах отца. Увы, он ничего не знал ни о книге Ливия, ни о каких-либо
бумагах, хотя позднее подтвердил слова Морленда, сообщив, что, видимо, его мать ждала
от мужа какой-то пакет который так и не был получен. Мое разочарование было
чрезвычайным: улыбнись мне Фортуна, и я не только разгадал бы тайну переписки этого
Марка да Кола, но и получил бы в свои руки и одну из величайших государственных тайн.
Но этот глупец Сэмюэль дал умереть единственному человеку, который мог бы дать
мне ответ.
Глава пятая
Тогдашние обязанности понудили меня вести странный образ жизни, существовать
наподобие ночной твари, которая охотится в то время, когда прочие спят, и отдыхает от
своих трудов тогда, когда они бодрствуют. Когда все именитые особы, оставляя Лондон
направлялись в свои поместья или следовали за королем из одного места праздных
увеселений в другое, я покидал Оксфорд, чтобы поселиться в Лондоне. Когда двор
возвращайся в Вестминстер, я удалятся в Оксфорд.
Такое положение дел не вызывало моего недовольства. Обязанности придворного
поглощают время и по большей части не приносят плодов, если вы не вожделеете славы и
влияния. Если же вас просто заботит безопасность королевства и четкая работа
правительства, тогда состоять при дворе вам бессмысленно. Менее десятка человек во
всей стране обладают истиной властью. Остальные - так или иначе - подданные, а мои
дела касались тех, кто был действительно значим.
Среди этих последних я обрел несколько естественных союзников, однако многие
вследствие дурных намерений или ограниченности понимания трудились во вред
собственной стране. Это, должен заметить, в те дни можно было наблюдать повсеместно,
даже среди философов, которые полагали, будто всего лишь тщатся разгадать тайны
природы. Не заботясь о чистоте и содержании мысли, они не задумывались над делом рук
своих и беспечно позволяли ему уводить себя к самому опасному из всех рубежей.
По прошествии лет, параллели стали мне тем более ясны, потому что слишком
просто из жадности или великодушия угодить в расставленные нам ловушки. К примеру,
несколько недель тому назад я одержал победу в споре, который до моего вмешательства
представлялся самым незначительным, способным привлечь лишь самые взыскательные
умы. Статс-секретарь (уже не мистер Беннет) написал мне, спрашивая, следует ли нашей
стране присоединится к Континенту и принять грегорианский календарь. Полагаю, ко мне
обратились лишь за подтверждением уже принятого решения, неправда ли, нелепо, что
наша страна, единственная в Европе сохраняет иной календарь и вовеки принуждена
отставать на семнадцать дней от остального мира.
В правительстве поспешно изменили мнение, когда я указал на последствия этого,
на первый взгляд, безобидного шага. Ибо он наносил удар в самое сердце церкви и
государства, воодушевляя папистов и ввергая в смятение и горе тех, кто трудился, дабы
избавить страну от иноземного владычества. Разве для того наши армии оспаривают
надменную мощь Франции, чтобы мы поступились нашей независимостью, когда на нее
покушаются миром? Признать их календарь означает признать власть Рима не потому
(как говорят неискушенные), что эта реформа задумана иезуитами, но потому, что,
склонив выи, мы признаем право римского епископа указывать нашей Церкви, когда
праздновать Пасху, определять, на какие дни приходятся прочие праздники. Стоит
уступить в принципе, и остальное последует естественным путем: склониться перед
Римом в одном значит покориться ему и во всем прочем. Священный долг англичан -
противиться льстивому пению сирен, кои воркуют, убеждая, будто подобные малости
принесут лишь пользу и никакого вреда. Это неверно, и если нам суждено остаться в
одиночестве, да будет так. Слава Англии всегда была в сопротивлении притязаниям
прочих держав, чьи соблазны оборачиваются рабством, а льстивые посулы -
закрепощением. Почитание Господа важнее единства христианского мира. Таков был мой
ответ, и счастлив сказать, он возобладал, спор был разрешен раз и навсегда.
Дела обстояли так и после возвращения короля, и ставки были, как никогда, высоки.
Многие из тех, кто открыто или в тайне исповедовал римскую мерзость, втерлись ко
двору и заняли влиятельные посты. Были среди них такие (я отдаю им должное и говорю,
что делалось это по причинам, искренне почитавшимся здравыми), кто полагал, будто в
лучших интересах государства стремиться теснее связать его с Францией, другие желали,
объединившись с испанцами, воспрепятствовать честолюбивым замыслам Бурбонов.
Неделю за неделей и месяц за месяцем соперничали партии, и иностранные подкупы
текли рекой. Не нашлось министра или чиновника, кто не обогатился бы в этой войне, ибо
это была поистине война. Одно время испанская партия взяла верх, когда мистер Беннет и
другие сомкнули ряды и прибрали к рукам еще большую власть. Затем французы нанесли
ответный удар, подкупив страну приданым новой жены короля. А голландцы озабоченно
переводили взор с одного могучего заклятого врага на другого, зная, что если они вступят
в союз с одним, то немедля подвергнутся нападению другого. Интересы справедливости и
веры совершенно потерялись из виду, пока придворные интриганы разыгрывали в
миниатюре прославленные сражения, каким еще предстояло греметь на море и полях
Европы.
И было две великие загадки: король, готовый вступить союз с кем угодно, лишь бы
новый друг заплатит сумму достаточную, чтобы ее хватало на увеселения, и лорд
Кларендон, противившийся всем иностранным союзам, ибо полагал, что трон его
величества еще столь непрочен, что малейшее колебание на континенте низвергнет его
безвозвратно. Его взгляды возобладали в 1662 году, но другие, такие как лорд Бристоль,
держались другого мнения - или опасаясь, что славные победы в чужих землях усилят
монархию, или втайне уповая на возможности, какие открылись бы перед ними в случае
поражения. Потому что многие желали падения Кларендона и трудились без устали, дабы
его низвергнуть. Военное поражение разрушило бы его карьеру лучше всего другого, и не
сомневаюсь, не один добрый слуга короля лежал по ночам без сна, на него уповая.
Пока же величайшим оружием в руках врагов Кларендона было возмутительное
поведение его дочери, которое менее полугода назад потрясло двор и серьезно подорвало
положение лорда-канцлера. Негодница сочеталась браком с братом короля, герцогом
Йоркским, не потрудившись прежде получить на то дозволение. Не возымело значения ни
то, что ко времени церемонии девица была в тягости, ни то, что сам Кларендон питал
глубокое отвращение к герцогу Йоркскому и сам был обманут не менее короля. Над
королевской властью надсмеялись, и король лишился самого своего ценного козыря в
дипломатической игре: брак с герцогом стал бы важным побуждением для заключения
союза. Поговаривали, будто сам Кларендон запрещал даже заводить об этом разговор в
своем присутствии и всечасно молится, чтобы королева принесла наследника, дабы сам он
был очищен от подозрений в том, что будто пытается возвести на трон свою дочь, а это,
несомненно, случилось бы, останься король без законного потомства. Такое не скоро
прощается, и враги Кларендона, и прежде всего лорд Бристоль, самый острый ум из них
всех, позаботились, чтобы эта история не забылась.
Подобные интриги сильных и кичливых мира сего не слишком привлекали мое
внимание, это было, вероятно, безрассудством с моей стороны, ведь, придавай я больше
веса подробностям этих перепалок, я почерпнул бы из них немало полезного. Я же был
тогда слишком далек от понимания, что придворные интриги имеют прямое отношение к
тому, что я расследовал, и что не будь их, у меня отпала бы причина для многих тревог.
Это, однако, станет ясным в надлежащем месте. В то время я со всей скромностью видел
себя слугой - быть может, влиятельным, но все же далеким от придворных баталий и не
помышляющим воздействовать на государственную политику. Моим делом было
рассказывать моим хозяевам тайную историю королевства с тем, чтобы решения, буде им
так угодно, они принимали достаточно осведомленными. Здесь я имел истинное влияние:
сбор сведений - матерь предотвращения, а меры подавления оставались далеки от
совершенства. Городские стены повсюду ровняли с землей, но недостаточно быстро;
сектантов всех мастей подвергали арестам и штрафам, но неизменно появлялись все
новые, а более хитрые научились скрытности.
Всякий, читающий эту рукопись, вправе спросить, почему я уделял столько
внимания Марко да Кола, ведь я не привел пока достаточных объяснений, почему столько
трудов употребил на сбор сведений о нем. Тогда он еще представлял для меня лишь
мимолетный интерес, был одной из линий розысков, какие предпринимают лишь из
тщательности: меня подстегивало тогда только любопытство, ведь расследовать, по сути,
было еще нечего. Да, я установил, что, возможно, существует связующее звено между
изгнанниками и испанцами, и Марко да Кола и его семья являлись этим звеном. У меня
имелось неподдающееся прочтению письмо, удивительно похожее на другой документ,
написанный тремя годами ранее. И наконец, у меня была загадка самого да Кола, ибо я
никак не мог понять, как вышло, что его военное прошлое не стало известно за многие
месяцы, какие он провел в Нидерландах? Не мог я понять также, почему его отец, человек,
известный деловой хваткой, с готовностью избавил единственного своего возможного
наследника от обязательств по отношению к семье. Молодой Кола не только был, по всей
видимости, нисколько не занят торговыми делами, он не был даже женат.
Таков был итог моих размышлений, и я поделился ими с мистером Уильямсом, моим
другом-купцом, когда повстречал его на следующий день по прибытии в Лондон в начале
1663 года.
- Позвольте предложить вам трудный случай как человеку, много повидавшему на
своем веку, - сказал я. - Положим, из-за того, что война закрыла порты, вы лишились
главных рынков и торговых партнеров. У вас есть три дочери, одна из которых уже
состоит в браке, а две другие вскоре достигнут брачного возраста. У вас только один сын,
который может служить вам опорой. Какую тактику вы изберете, дабы упрочить и
расширить свое дело.
- Как только перестану поддаваться панике и молиться о том, чтоб мне улыбнулась
Фортуна? - с улыбкой спросил он - но вообразить обстоятельства и худшие, но таких
не много.
- Положим, по природе своей вы человек спокойный и уравновешенный. Что бы вы
сделали?
- Дайте подумать. Многое зависит от товаров и денежных сумм, какие есть в моем
распоряжении, и, разумеется, отношений с близкими. Станет ли семья мне помогать? Это
может отвратить надвигающуюся катастрофу и дать мне время оправиться. Но хотя это
обеспечивает мне пространство для маневра, затруднений моих это не разрешит.
Очевидно, мне придется искать новые рынки, но для того, чтобы освоить новый порт,
требуется капитал, ведь зачастую приходится продавать в убыток, дабы утвердиться.
Идем дальше. Самым простым выходом было бы заручиться поддержкой другого
семейства. Вы жените сына, если ваше положение крепко, или отдаете дочь, если ваше
положение слабо. Состояние дел, какое вы описали, требует выгодно женить сына,
поскольку это привлечет в дело капитал. Однако положение ваше неблагоприятно, потому
что вам нужны рынки, а это предполагает, что придется также отдать и дочь.
- А где взять деньги для приданого? Любой возможный союзник немедленно
догадается, что вы стеснены в средствах, и станет добиваться кабальной сделки.
Мистер Уильяме согласно кивнул:
- В этом вся соль. Окажись я в таком затруднении, я подумал бы о том, чтобы
найти сыну невесту как можно богаче, после чего немедля употребил бы ее приданое на
то, чтобы выдать дочь за купца со связями. Если посчастливится, в моей семье может
остаться небольшой резервный капитал, в противном случае мне, возможно, придется
занимать под проценты, чтобы покрыть разницу. Но если мое дело оправится, выплатить
долг не составит труда. Подобная тактика не обязательно приносит успех, но предлагает
наилучшие возможности. Зачем нам еще сыновья, если не для подобных целей?
- А если бы я сказал, что наш купец не только не собирается женить сына, но
позволил ему скитаться по Европе, где он не просто находится вне пределов
досягаемости, но и оттягивает на себя существенные суммы?
- Тогда я серьезно отсоветовал бы вкладывать деньги в любое из его предприятий.
Прав ли я буду, предположив, что вас по-прежнему занимает дом да Кола?
С великой неохотой я кивнул. Мне не хотелось во всем доверяться мистеру
Уильямсу, но он был слишком проницателен, чтобы позволить обвести себя вокруг
пальца, и честное признание, счел я, должно связать его обязательством молчать.
- Только не думайте, будто подобные вопросы не приходили голову и нам, -
продолжал он.
- Нам?
- Нам коммерсантам. Мы ревниво собираем новости о наших конкурентах и, сколь
ни прискорбно это признавать, радуемся услышав о разорении соперника. Лучшим среди
нас это служит напоминанием, что такая судьба может постигнуть каждого. Достаточно
малейшей неудачи, чтобы богатство обратилось в прах. Одна буря, одна непредвиденная
война могут обернуться поправимым бедствием.
- На этот счет будьте покойны, - заверил его я. - Погоду предсказывать я не
возьмусь, но война не застанет вас врасплох пока я в силах вам помочь.
- Благодарю судьбу. Я жду груз из Гамбурга на следующей неделе. Мне бы
хотелось, чтобы он прибыл в безопасности.
- Насколько мне известно, вряд ли голландским пиратам в ближайшее время
позволят бесчинствовать в Северном море. Но предусмотрительность требует,
предвосхищая события, остерегаться подобных беззаконий.
- Поверьте, я принял все меры предосторожности. Одинокий капер мне не страшен.
- Отлично. А теперь давайте вернемся к Кола. Так что говорит купеческое
товарищество?
- В двух словах: дела отца плохи и с каждым днем идут все хуже. Он понес
слишком большие убытки на Востоке, где его пощипали турки; Крит почитай что
потерян; он предпринял храбрую попытку открыть новую контору в Лондоне, но дело
расстроилось после смерти его агента и дерзости его английского компаньона,
присвоившего все себе. И ходят слухи, будто он продает корабли, чтобы собрать денег.
Три года назад его флот состоял примерно из тридцати кораблей, теперь он сократился
почти до двадцати. И его склады в Венеции забиты товарами, иными словами, деньги
плесневеют без дела. Если он их не продаст, то не сможет расплатиться с кредиторами. А
тогда ему конец.
- Он на хорошем счету?
- Все на хорошем счету, пока платят по счетам, простите мне мой каламбур.
- Так как же объяснить поступки отца? Или сына?
- Никак. Репутация у него отличная, поэтому я вынужден предположить, что в этом
деле замешано нечто большее, чем доходит до сплетников из кофеен вроде меня. Ума не
приложу, в чем тут дело. Но будьте покойны, как только узнаю, немедля вам сообщу.
Я поблагодарил его и удалился. Меня порадовало, что я столь верно расценил
происходящее, но я ни на йоту не приблизился к решению занимавшей меня загадки.
Следующая крупица сведений, позволившая мне продвинуться в расследовании,
явилась плодом моих трудов на ниве Королевского Общества и попала ко мне еще через
дней десять, и скорее милость Божьей, нежели вследствие моих собственных усилий. По
счастью мои мысли в ту пору занимало другое, иначе мой характер сильно испортился бы.
Раздражительность - великий недостаток, и эту небольшую слабость я всегда тщился
преодолеть. "Блажен, кто ожидает" (Книга пророка Даниила, 12:12), - говорит
священное Писание, я на память знаю это изречение, но с годами мне все труднее ему
следовать.
Я уже писал об этом августейшем Обществе и упомянул, как сношения с людьми
любознательными по всему миру помогали мне в моих трудах. Первоначально я взял на
себя обязанность секретаря по корреспонденции, но нашел прочие мои обязательства
обременительными и постепенно передал пост мистеру Генри Ольденбургу, в ком
отсутствие склонности к опытам уравновешивалось приятной способностью поощрять к
ученым изысканиям других. Он заглянул ко мне однажды утром, чтобы обсудить
последнюю корреспонденцию, ведь правильно поданное уведомление об опытах и
открытиях - лучшее средство для того, чтобы дать отпор жадным иностранцам,
пытающимся присвоить себе незаслуженную славу. Репутация Общества есть честь
страны, а безотлагательное установление первенства - насущная необходимость.
Позволю себе заметить, что эта процедура разоблачает лживость жалоб Кола,
дескать, его обманули в истории с переливанием крови. Ведь установлено (и не нами), что
первоочередность определяется оповещением об открытии. Лоуэр это сделал, а Кола -
нет. К тому же он не в силах представить какие-либо доказательства, подтверждающие
его притязания, в то время как Лоуэр может не только предъявить письма, объявляющие о
сделанном открытии, но и обратиться за ручательством к людям безукоризненной
честности, таким как сэр Кристофер Рен. Дабы показать наглядно мою беспристрастность
в этом деле, могу также сослаться на прецедент мистера Лейбница, который предъявил
свои права на новый метод интерполяции - через сопоставление серий дифференциалов.
Узнав, что Рено уже описал сходный ход мысли в письме Мерсенну, Лейбниц без
промедления отказался от притязаний на первенство: он согласился с тем, что предание
огласке имеет решающее значение. Таким образом, жалобы Колы не имеют под собой
основания, ибо не важно, кто поставил опыт первым. Он не только не оповестил о своем
открытии, но первоначальный его опыт был поставлен втайне и завершился смертью
пациентки. Лоуэр, напротив, не только проделал свой опыт при свидетелях, он со
временем показал его всему Обществу и сделал это задолго до того, как из Венеции
донесся хотя бы писк протеста.
В тот день мы с Ольденбургом в полном согласии обсудили вопросы о членстве и
устав и лишь затем перешли к делам более житейским. И туг меня ждало огромное
потрясение.
- Кстати, я слышал о чрезвычайно интересном молодом человеке, которого рано
или поздно можно будет принять в члены-корреспонденты, ибо он венецианец. Как вам
известно, нам не хватает полезных связей с пытливыми умами этой Республики.
Это искренне меня порадовало и не вызвало никаких подозрений, так как
Ольденбург всегда рьяно выискивал новые способы объединить философов всех стран и
сделать оригинальные поиски одного известными всем.
- Рад слышать об этом, - сказал я. - И кто этот юноша?
- Я узнал о нем от доктора Сильвия, - ответил он, - ведь юноша учился у этого
великого человека и снискал признание своих дарований. Его фамилия Кола, он
состоятельный молодой человек из хорошей семьи.
Я выразил величайший интерес.
- И что еще лучше, он вскоре прибудет в Англию, и нам представится возможность
поговорить с ним и самим убедиться в его качествах.
- Так сообщил Сильвий? Он приезжает в Англию?
- По-видимому, да. Он намерен прибыть в следующем месяце. Я намерен написать
ему письмо, в котором буду обещать ему радушный прием.
- Нет, - возразил я, - не делайте этого. Я восхищаюсь познаниями Сильвия, но не
его умением разбираться в людях. Если вы пошлете этому юноше приглашение, а он
окажется невысоких способностей, мы можем оказаться в неловком положении ведь будет
оскорблением, если после такого письма мы не изберем его членом нашего Общества. Мы
еще успеем отыскать его и сможем без спешки познакомиться с ним.
Ольденбург согласился на это без возражений, и из дальнейшей предосторожности я
взял письмо Сильвия, чтобы внимательно перечесть его. Подробностей в письме не
приводилось, но я отметил слова о том, что Кола должен приехать в Англию по
"неотложному делу". Так чем могло быть это дело? Торговлей он не занимался, а желание
ознакомиться с нашими краями едва ли можно назвать неотложным делом. Так зачем
приезжает сюда этот бывший солдат?
Следующий день подарил мне разгадку.
Преподобный доктор и достопочтенный учитель.
(так начиналось письмо Мэтью)
Пишу я в большой спешке, ибо получил новости, какие могут показаться Вам крайне
важными. Я завоевал доверие слуг в испанском посольстве и горжусь тем, что узнал
многие тайны. Если меня обличат, жизни моей настанет конец, но ценность сведений
такова, что я не должен останавливаться перед опасностью.
Не могу только сказать с точностью, какие тут строят планы, потому что
слушаю только сплетни, но слуги всегда знают более, чем им положено, и более, чем
подозревают их господа, а здесь твердят, что в апреле месяце нашей стране нанесут
ужасный удар. Сеньор де Гамapрa, сдается, готовил его уже давно и делал это рука об
руку с титулованными особами в самой Англии, и его происки вот-вот дадут плоды.
Более мне не удалось разведать, потому что есть предел даже знаниям служанок, но,
может статься, я узнаю после.
Должен сказать вам, сударь, что считаю ваши подозрения относительно Марко да
Кола заблуждением, ибо он действительно на редкость благожелательный, и никакой
воинственности я в нем не заметил вовсе; напротив, он словно бы создан для празднеств
и увеселений, и щедрость его (как могу засвидетельствовать я сам) поистине велика. Я
еще не встречал джентльмена более доброго и менее скрытного, нежели он. Скажу
больше он, по всей видимости, вскоре от нас уедет и намерен через несколько дней
задать прощальный пир с музыкой и танцами, на который пригласил меня как особо
дорогого гостя, столь велик был мой успех в снискании его расположения. Он оказывает
мне большую честь, держа меня при себе, и уверен, вы согласитесь, - это лучшее для
меня место, если мне следует разузнать, желает ли он нам зла.
Прошу простить меня, сударь, но более прибавить мне нечего, боюсь, мои
расспросы навлекут на меня подозрения, если я стану продолжать их.
Мои гнев и смятение по прочтении этого образчика юношеского безрассудства
поистине не знали границ, хотя я не мог бы сказать, на кого я гневался сильнее - на
Мэтью за его глупость или на этого Кола, который так мерзко втерся к нему в доверие и
заручился его привязанностью. Сам я никогда не дозволял мал
...Закладка в соц.сетях
