Жанр: История
Перст указующий 1-4.
...илость, будто это есть знамение, что дело мое
Ему угодно.
Разгадать письмо сектантов было прискорбно легко, и ничего интересного я в нем не
нашел. Знай я его содержание, я не стал бы трудиться, ибо оно не стоило ни жизни ди
Пьетро, ни затруднений, какие мне причинило его убийство. В нем говорилось о неких
приготовлениях - напыщенным штилем, столь любимым крамольниками, - и
указывалось место, которое я уверенно определил как Нортхэмптон. Но пищи для
размышлений в нем было не много, и ничто не оправдывало опасности, какой я себя
подвергал. Если такое оправдание могло найтись, то оно заключалось в последнем
загадочном послании, я решил во что бы то ни стало прочесть его и знал, что мне
потребуется ключ.
Мэтью пришел ко мне, когда я сидел за столом, а передо мной во всем своем
неповиновении лежало не поддающееся прочтению письмо, и спросил, все ли он сделал
верно.
- Ты поступил прекрасно, - сказал я ему. - Превосходно, пусть и скорее волею
случая, ибо твое письмо лишено интереса, но меня занимает другое, вот это.
Я протянул ему лист, дабы он мог изучить его, что он и сделал с присущими ему
аккуратностью и тщанием.
- Вам это уже известно? Вы все уже разгадали?
Я улыбнулся его вере в меня.
- Иное письмо, иной источник и, без сомнения, иной адрес. Но я ничего не знаю и
разгадал еще меньше. Я не могу прочесть это письмо. Тайнопись основана на книге,
которая определяет последовательность знаков.
- Какая книга?
- Этого я не знаю, и если я не смогу ее найти, то не пойму ничего. Но уверен, это
очень важно. Подобная тайнопись - редкость, я сталкивался с ней всего несколько раз, и
тогда послания были написаны людьми высокого ума. Такой шифр слишком труден для
глупцов.
- Вы преуспеете, - сказал он с улыбкой - В этом я уверен.
- Люблю тебя за доверие, мой мальчик. Но на сей раз ты ошибаешься. Без ключа
дверь останется запертой.
- Но как нам найти ключ?
- Это знают только тот, кто написал письмо, и тот, кому оно предназначено, только
они знают, что это за книга, и у каждого должен быть свой экземпляр.
- Тогда надо спросить их.
Я думал, он шутит, и уже открыл рот, чтобы выбранить его за неуместное
легкомыслие, но по его лицу увидел, что он совершенно серьезен.
- Позвольте мне вернуться в Смитфилд. Я расскажу, будто кто-то пытался
выкрасть письмо, но потерпел неудачу. И я предложу самому сесть на корабль, дескать, я
стану охранять письмо, а потом удостоверюсь, что оно не попадет в чужие руки. Тогда я
узнаю, кому оно послано и каков к нему ключ.
Юношеский ум - само простодушие, и я не смог скрыть усмешки.
- Почему вы смеетесь, доктор? - спросил он, нахмурив лоб. - Я ведь прав. Нет
другого способа узнать то, что вам нужно, и вам некого послать, кроме меня.
- Мэтью, твоя невинность просто чудесна. Ты поедешь, тебя обнаружат, и все
будет потеряно, пусть даже ты сбежишь целым и невредимым. Не докучай мне
подобными глупостями.
- Вы всегда обращаетесь со мной как с малым дитятей, - сказал он, опечаленный
моим замечанием. - Но я не вижу тому причины. Как еще вы сможете узнать, кому
послано письмо и какая вам надобна книга? И если вы не можете доверять мне, кого еще
вам послать?
Я взял его за плечи и заглянул в его сердитые глаза.
- Не расстраивайся, - ответил я уже мягче. - Я говорил так не из пренебрежения,
а из заботы. Ты молод, а эти люди опасны. Мне бы не хотелось, чтобы ты попал в беду.
- И я благодарен вам за это. Но я не желаю ничего иного, кроме как послужить вам.
Я знаю, скольким я вам обязан и сколь мало я сделал для того, чтобы этот долг уплатить.
Потому прошу вас, сударь, дайте мне свое позволение. И решать вам следует быстро
письма нужно вернуть, а корабль отплывает завтра утром.
Я помолчал, вглядываясь в его лицо, совершенство которого пятнала обида, и один
вид этой обиды более слов сказал мне, что придется ослабить узы или же потерять его
безвозвратно. И все же я попытался снова.
- "А если уж лишусь я детей, то осиротел я" (Бытие, 43:14).
Он поглядел на меня мягко и с такой добротой - я по сей день помню ее.
- "Отцы, не раздражайте детей ваших, дабы они не унывали" (Послание к
Колоссянам, 3:21).
Перед этим я склонился и отпустил его, обняв моего мальчика на прощание, а потом
смотрел из окна, как он, выйдя на улицу, затерялся в толпе. Я видел живость в его поступи
и радость в его походке, какие дарила ему свобода, и горевал о моей утрате. Остаток дня я
провел в молитве о его благополучном возвращении.
Я не получал вестей целых две недели и что ни день терзался тревогой и страхом не
потонул ли корабль, не был ли мой мальчик изобличен. Но он повел себя лучше, чем я
ожидал, и проявил сноровки более, чем большинство агентов на жаловании у
правительства. Получив его первое письмо, я прослезился от облегчения и гордости.
Ваше преподобие - начиналось оно - Следуя вашим указаниям я сел на барк
"Коломбо" и приплыл в Гаагу. Плавание было поистине ужасным, и однажды я уверился
даже, что моя миссия завертится неудачей. Так как казалось неизбежным, что судно
потонет со всей командой. По счастью шкипер оказался человеком опытным и привел
нас в порт целыми и невредимыми, пусть и измученными морской болезнью.
К тому времени, когда мы стали на якорь, я вошел в доверие к этому человеку и
узнал, что он не хочет надолго задерживаться в порту. Он был расстроен смертью ди
Пьетро, озабочен тем, чтобы сохранить свое место, и потому желал возвратиться в
Лондон возможно скорее. Я предложил ему доставить письма по назначению от его
имени, сказав, что рад возможности провести некоторое время в этих краях. Не имея
представления об их важности, он с готовностью согласился и сказал, что отвезет меня
назад в Лондон, когда вернется со следующим грузом.
Мы просмотрели список столь же основательно, как любой почтмейстер, и
сверили адреса на них со списком, какой был у него на руках.
- Вот это без адреса, - сказал я, беря письмо, столь вас интересующее.
- Действительно так. Но не тревожься, у меня в списке оно есть.
И он показал мне распоряжение, написанное рукой ди Пьетро. В нем говорилось,
что это особое письмо следует доставить человеку по имени Кола на Гульденстраат.
Сударь, должен сказать вам, что означенный дом принадлежит послу Испании и
что этот Кола там хорошо известен. Я еще не передал письмо, ибо мне сказали, будто
Кола ждут не ранее завтрашнего дня, и потому я отказался отдать его, заявив, что мне
строжайше наказано передать его Кола в собственные руки. Тем временем я попросил
здешних англичан предоставить мне кров, и они согласились с большим дружелюбием,
ибо чувствуют себя отрезанными от родины, и жаждут новостей из дома.
По возвращении я, разумеется, навещу вас дабы пересказать те новости, каковые
мне довелось узнать. Будьте спокойны, дражайший и милейший сударь, и так далее, и
так далее...
Пусть даже любовь в приветственных словах моего дорогого мальчика согрела мне
сердце, боюсь, я мог бы забыться настолько что, будь он при мне, от разочарования
оттаскал бы его за уши. Я понимал, что он славно потрудился, но тем не менее он не
преуспел столь полно, сколь мне требовалось. Я все еще не имел названия книги, которая
составляла ключ, а без него я недалеко продвинулся. Однако пусть даже он потерпел в
этом прискорбную неудачу, я понимал, что он с лихвой восполнил ее в другом. Ведь мне
было известно, что посол Испании, Эстебан де Гамарра, непримиримый и опасный враг
Англии. Одна эта крупица сведений оправдывала все, что я до сих пор предпринял. Ибо
этот Кола, как сказали мне несколькими месяцами ранее, якшался со смутьянами, а теперь
еще у него появился адрес в испанском посольстве. Презанимательная загадка.
Сведения ввергли меня в затруднительное положение, ведь если я ослушался
приказа, расследуя деятельность ди Пьетро, вмешательство в эти иностранные дела было
проступком еще более тяжким. Мистер Беннет по-прежнему оставался единственным
моим заступником, и я не мог позволить себе лишиться его расположения, пока не смогу
заменить его лучшим патроном. И все же любое связующее звено между смутьянами и
испанцами было крайне важным. О возможности союза между оплотом католицизма и
самыми ярыми изуверами протестантства трудно даже помыслить, и тем не менее я
держал в руках первые смутные намеки на подобный альянс, и малая вероятность в
умозрительных выводах не должна была перевесить непосредственные и непреодолимые
улики.
Это всегда служило мне компасом и в философии, и на службе правительству:
человеческий разум слаб и часто не способен постичь умопостроение, на первый взгляд
противоречащее здравому смыслу. Шифры, за разгадыванием которых я провел многие
годы, простой тому пример, ибо кто способен понять (если не знает), и нагромождение
бессмыслиц может сообщить читателю мысли сильных мира сего и полководцев на поле
брани. Это противоречит здравому смыслу, и тем не менее это так. Объяснение,
неподвластное человеческому разуму, зачастую встречается в Божьем творении, и притом
столь часто, что мне случалось посмеяться над мистером Локком, который в своих
философских трактатах столько весу придает здравому смыслу. "Дивно гремит Бог
Гласом Своим, делает дела великие, для нас непостижимые (Иов, 37:5). И во всем мы
горько платимся, забывая об этом.
Здравый смысл говорил, что испанцы не станут оплачивать приход к власти
крамольников-республиканцев, не станут и эти самые раскольники по доброй воле
подчинять свои устремления политике католиков. И все же улики начинали указывать на
то что между ними существует некая договоренность. В то время я еще не мог
разобраться в этом и потому отказывался строить невероятные теории, но одновременно я
отказывался и отвергать свидетельства только потому, что они в тот момент не
объяснялись здравым смыслом.
Разумеется, я подвергся бы насмешкам, представь я мои сведения мистеру Беннету,
который гордился своим знанием испанцев и был убежден в их дружбе. Не мог я и
предпринять шагов и против крамольников, ибо пока они не совершили ничего
преступного. И так я бездействовал, положив держать мои подозрения при себе, пока не
расшифрую письмо, не обнаружу, кто написал его, и не соберу новые доказательства, и
тогда, быть может, смогу представить дело более крепкое. Я питал большие надежды на
то, что Мэтью запомнил мои наставления, сколь важно раздобыть ключ к письму, так как
теперь сноситься с ним было крайне трудно. Тем временем я написал донесение мистеру
Беннету, в котором сообщил ему (в общих словах) о том, что в кругах смутьянов что-то
назревает, и заверил его в преданнейшей моей службе.
Неделю спустя Мэтью оправдал мое доверие, и я получил еще одно письмо,
содержавшее некоторые требуемые мне сведения. Он предлагал четыре возможные книги
и просил прощения, что не смог добыть более точные улики. Он снова пошел с письмом в
посольство, и на сей раз его провели в небольшую комнату, по всей видимости, кабинет.
Это логово он счел отвратительным, ибо оно было увешано распятиями и в нем витал дух
идолопоклонства, но, ожидая появления самого Кола, он увидел на столе четыре книги и
наскоро списал их названия. Этим я был доволен, ибо так он подтвердил мою веру в него:
подобный поступок следует счесть разумным и отважным - ведь ему грозила немалая
опасность, войди кто-нибудь в комнату, пока он писал. К несчастью, тонкости искусства
криптографии от него ускользнули, он не догадался (возможно, в этом есть и моя вина,
ведь я не дал ему должных наставлений), что разные издания одной книги отличаются
друг от друга и не то издание так же не поможет мне прочесть письмо, как и не та книга. В
моем распоряжении оказалось списанное им буква за буквой, в полном неведении о сути.
Titi liuii ex rec heins ludg II polid hist nouo corol
Duaci thorn Vtop rob alsop eucl oct
He менее важным, но много более опасным было то, что он познакомился с самим
Кола, и я получил первое представление о том, сколь великой властью смущать и
обманывать обладал этот человек. Письмо я сохранил. Разумеется, я храню все вещицы,
напоминающие мне о Мэтью, - каждое письмо, каждая малая тетрадь, какую он исписал,
лежат в серебряном ларчике, завернутые в шелк и перевязанные прядью волос, которую я
украл однажды ночью, пока он спал. Зрение мое слабеет, и вскоре я не смогу уже более
читать его слова, тогда я сожгу все тетради и письма, так как не снесу, если кто-то станет
читать их мне вслух или насмехаться над моей слабостью. Последняя моя связь с ним
исчезнет, когда, мигнув, погаснет свет. Даже теперь я не слишком часто открываю этот
ларчик, ибо тяжко мне выносить печаль.
Кола не преминул пустить в ход свое обаяние и соблазнил юношу - слишком
молодого и наивного, чтобы постичь разницу между истинной добротой и искусственным
ее подобием, - свести с ним знакомство, а потом видимость дружбы.
Это круглолицый человечек с блестящими глазами, и когда он появился и я отдал
ему письмо, он, посмеиваясь, поблагодарил меня, хлопнул меня по спине и дал мне
серебряный гульден. Потом он подробно расспросил меня об всевозможных вещах,
выказывая большой интерес к моим ответам, и даже просил меня прийти снова, чтобы
он смог побеседовать со мной еще.
Должен сказать, сударь, он ничем не показал, будто имеет отношение к делам
политическим, и ни разу не упомянул ничего, сколько-нибудь предосудительного.
Напротив, он выказал себя истинным джентльменом, учтивым в манерах и простым в
обращении и в беседе...
Как просто ввести в заблуждение доверчивость! Этот Кола начал обманом втираться
к нему в доверие, без сомнения, беседуя с легкостью мимолетного знакомства,
несравнимого с заботой, какую посвящал я мальчику все эти годы. Нетрудно пленять и
развлекать, труднее любить и просвещать; Мэтью, увы, был еще не достаточно взросл или
разборчив, чтобы увидеть эту разницу, и стал легкой добычей для жестокого итальянца,
обольстившего его словами, пока не настал час нанести удар.
Письмо встревожило меня, ибо больше всего я опасался, что Мэтью по природному
своему дружелюбию может обронить неосторожное слово и тем самым насторожит Колу,
открыв, что я осведомлен о нем. Усилием воли я сосредоточил ум на решении не столь
трудных задач и вновь взялся за шифрованное письмо и ключ к нему.
Только одна книга из упомянутых Мэтью могла мне подойти, и трудность
заключалась в том, чтобы определить, какая именно. В простейшем решении мне было
отказано. Евклида в одну восьмую листа издали лишь однажды - в Париже в 1621 году, и
это издание имелось в моей библиотеке. Потому без особых трудов я установил, что
Евклид мне не подходит. Оставались еще три. И потому немедленно по возвращении в
Оксфорд я пригласил к себе молодого чудака, мистера Антони Вуда, который, как я знал,
был великим знатоком по части книг. В те дни я оказал ему немало услуг и заслужил его
благодарность, допустив его к рукописям, вверенным мне на хранение, и он был
трогательно рьян в своем стремлении отплатить мне за доброту, так что мне приходилось
выслушивать бесконечные рассуждения о том и этом печатном оттиске, о том издании и о
другом и тому подобное. Полагаю, он решил, будто меня интересуют мельчайшие
подробности премудрости древних, и пытался угодить мне, втягивая меня в ученые
беседы.
Прошло немало времени, прежде чем он как-то вечером посетил мои комнаты
(строительные работы в моем доме вынудили меня тогда снимать жилье в Новом
колледже - достойное сожаления обстоятельство, которое я разъясню позднее) и заявил,
будто сумел определить, какие книги имеются в виду, хотя, по его мнению, существуют
лучшие издания Томаса Мора или Полидора Вергилия и за более умеренную цену.
Эти пустые игры мне претили, однако я терпеливо объяснил, что мне по душе
именно эти издания. Я желал бы, сказал я, сравнить различные издания, дабы подготовить
и выпустить в мир исправленную версию, лишенную изъянов. Выразив огромное
восхищение моим ревностным служением науке, Вуд сказал, что прекрасно меня
понимает. "Утопия" Томаса Мора, сказал он, в издании в одну четверть - это,
несомненно, перевод Робинсона, который Олсоп опубликовал в 1624 году он мог это
определить с точностью, ибо Олсоп выпустил лишь одно издание, прежде чем времена
переменились и издание трудов католических святых стало занятием небезопасным. Один
экземпляр, по его словам, находился в Бодлеянской библиотеке. С "Историей" Полидора
Вергилия также не будет затруднений ведь не так много новых изданий этого
великолепного историка было напечатано в Дуэ. Это, по всей вероятности, уникальное
издание Джорджа Лили, в одну восьмую листа, напечатанное в 1603 году. Экземпляр
купить не трудно, не далее чем вчера видел его у мистера Хита, книготорговца за один
шиллинг шесть пенсов. Он уверен, что, поторговавшись, эту цену можно сбавить - как
будто мне хоть на два пенса было до того дело.
- А четвертая?
- В ней вся трудность, - сказал он - Мне кажется, я знаю, о каком издании идет
речь. Выдает его, разумеется, сокращение "hems" - от первых букв издателя. Это
указывает на замечательное издание истории Тита Ливия, выпущенное в Лейдене
Даниэлем Гейнсием в 1634 году. Триумф мастерства и учености, увы, не получивший
заслуженных похвал. Надо думать, речь идет о втором томе издания, которое было в одну
двенадцатую долю листа, в трех томах. Экземпляров напечатано было немного, и сам я ни
разу ни одного не видел. Я знаю о нем лишь с чужих слов - другие бесстыдно
использовали озарения Гейнсия, не удостоив истинного автора даже упоминанием. Таков
извечный крест истинных ученых.
- Разузнайте все, - произнес я, терпение мое было на исходе. - Я заплачу за него
хорошую цену, если его возможно купить. Вы верно, знаете книготорговцев, собирателей
древностей и книг и тому подобных людей. Если таковой экземпляр имеется, уверен, вы
сможете его разыскать.
Глупый человечек принял этот комплимент с тщеславной скромностью.
- Я сделаю для вас все, что смогу, - сказал он - И могу вас заверить, что, если
мне не удастся найти такой экземпляр, никто больше этого сделать не сможет.
- Это все, о чем я прошу, - ответил я и поспешил выпроводить его.
Глава четвертая
Недавно я прочел лживый памфлет, в котором (не называя моего имени прямо)
утверждали, будто политический кризис, каковой мне пришлось улаживать в ту пору, был
измышлен правительством для разжигания страха перед сектантами и будто на деле его не
существовало вовсе. Ложь до последнего слова! Уповаю, я уже дал понять: я человек
чести, и намерения мои чисты. От своих поступков я не отказываюсь, напротив, с
готовностью признаю, как излишне ярко живописал опасность мятежа, что обеспечило
мое поступление на службу к мистеру Беннету, и не снимаю с себя вины за ошибку,
каковая привела к прискорбной смерти синьора ди Пьетро. Надеюсь, искренность моего
раскаяния очевидна, однако он прятал письма крамольников и заговорщиков, и
безопасность королевства требовала, чтобы они попали мне в руки.
Полагаю, мне следует разъяснить ход моих мыслей, дабы моя скрупулезность
касательно писем и малоизвестных изданий не создала ложного впечатления мелочности
и одержимости. Ведь книги, которые назвал в письме Мэтью, показались мне весьма
необычными. Всем известно, чего стоят сектанты и их жалкие претензии на ученость.
Самоучки, копошащиеся в пыли! Начитавшись пустых книг, они почитают себя
образованными людьми. Образованными? Им не дано даже подступиться к возвышенным
тонкостям и символической красе Библии. Пара вздорных памфлетов, накарябанных
горсткой раскольников, чье высокомерие не знает стыда, - вот на чем покоится их
образование. Не знают они ни латыни, ни греческого, а об иврите не стоит и вспоминать,
не способны читать на языке ином, кроме собственного, но и на нем выслушивают бредни
лжепророков и самозваных мессий. Разумеется, они не образованны, ученость -
достояние людей благородного сословия. Не возьмусь утверждать, будто низы не
способны к познанию, но вполне очевидно, что они не способны анализировать, ибо не
обладают ни досугом, ни истинным образованием, дабы избегать предубеждений. Так
говорил Платон, и я не знаю ни одного серьезного человека, кто стал бы ему возражать.
И чтобы написавший письмо Кола воспользовался в своем шифре одним из
превосходных сложных текстов? Трактатом Ливия, Полидора, Мора? Поначалу меня в
дрожь бросило от самой мысли, будто этих трудов касаются грязные лапы, но затем я
нашел практичное возражение: какой-нибудь гнусный крамольный памфлет я готов был
принять, но это? Откуда у них взялись бы книги, коим место в библиотеке джентльмена?
Ко времени возвращения Вуда - шмыгавшего и подергивавшего носом, будто
жалкая мышь, - я уже установил, что ни Мор, ни Полидор Вергилий не являются
искомой книгой. Ответ, следовательно, заключался в Ливии, найдите мне книгу, найдите
мне ее владельца, и мой анализ совершит могучий скачок вперед. Вуд доложил, что некий
давно уже почивший лондонский книготорговец завез в нашу страну полдюжины
экземпляров в 1643 году в числе прочих книг, предназначавшихся для ученых. Что
сталось с ними потом, увы, не ясно, так как несчастный был сторонником короля и его
товары конфисковали в уплату штрафа, когда Парламент утвердился в Лондоне. Вуд
предполагал, будто злосчастные книги попали тогда в самые разные руки.
- Так вы, наобещав мне так много, теперь говорите, что не можете принести
нужный том?
Резкость моего тона словно бы удивила его, но он только покачал головой.
- Нет, сударь, - сказал он, - я думал, вам будет интересно, вот и все. Но эти
книги редкость, и пока я нашел только одного человека, у кого такая доподлинно имелась,
свой экземпляр он сам привез с Континента. Я знаю это потому, что мой друг мистер
Обри писал книготорговцу в Италию по другому делу...
- Полноте, мистер Вуд, - оборвал его я, ибо терпение мое истощилось. - Мне не
нужно знать все до последней малости. Мне нужно лишь имя владельца, дабы я мог
написать ему.
- Э... он умер.
Я тяжело вздохнул.
- Но не отчаивайтесь, сударь, так как, по величайшему счастью, его сын-студент
здесь и, уж конечно, должен знать, осталась ли книга в семье. Его имя Престкотт. Его
отцом был сэр Джеймс Престкотт.
Так моя история и россказни Колы (столь же вымышленные, как побасенки, и столь
же неправдоподобные, как вирши Тассо, хотя и много хуже сложенные) впервые
соприкасаются на злополучном, тронувшемся умом Престкотте, и мне должно насколько
возможно изложить его дело, хотя я всецело признаю, что некоторые обстоятельства не
вполне мне ясны.
Юноша попал в поле моего зрения несколькими месяцами ранее, когда я услышал о
его визите к лорду Мордаунту. Мордаунт известил об этом мистера Беннета, и со
временем известие это дошло ко мне в Оксфорд: нечасто студент и сын предателя
полагает уместным допрашивать придворных, и мистер Беннет решил, что за молодым
человеком следует приглядывать.
Я мало что знал, но слышал достаточно, чтобы не сомневаться в одном: вера
Престкотта в невиновность отца была столь же нелепа, сколь трогательна. Я не знал в
точности, в чем заключалось предательство, ведь я к тому времени уже оставил службу,
но поднятый им переполох свидетельствовал о деле чрезвычайно важном. Кое-что мне
было известно потому, что в начале 1660 года мне поручили расшифровать одно письмо,
и дело было крайне спешное. Я уже упоминал о нем раньше, потому что оно было
единственной моей неудачей, и стоило мне его увидеть, я понял мне нечего ждать здесь
успеха. Ради сохранения моей репутации и моего места (скорое падение Английской
Республики становилось все более очевидным, и я не имел желания поддерживать связи с
ее правительством) я отклонил эту просьбу. Однако на меня оказывалось поистине
большое давление. Даже сам Турлоу написал мне, прибегнув к приправленной угрозами
лести, дабы добиться моего согласия, и все же я отказался. И зашифрованное письмо и
послание Турлоу мне привез Сэмюэль Морленд, чьи вкрадчивые речи и жажда
возвышения всегда вызывали у меня отвращение, а само присутствие подталкивало к
решительному отказу.
- Вам это не по плечу, ведь так, доктор? - спросил он с обычной для него
глумливостью - такой дружелюбный с виду но едва скрывающий дерзкое презрение ко
всему миру. - В этом причина вашего отказа?
- Я отказываюсь потому, что сомневаюсь в причинах вашего любопытства. Я
слишком хорошо знаю вас, Сэмюэль. Все, к чему вы прикасаетесь, нечисто и лживо.
На это он весело рассмеялся и кивнут в знак согласия.
- Может, и так. Но на сей раз я нахожусь в благородном обществе.
Я вновь проглядел письмо.
- Превосходно, - сказал я - Я попытаюсь. Где ключ?
- О чем вы говорите?
- Сэмюэль, не принимайте меня за глупца. Вам прекрасно известно, о чем я
говорю. Кто это написал?
- Некий роялист по имени Престкотт.
- Тогда спросите у него ключ. Это, верно, книга или памфлет. Мне нужно знать, на
чем основан шифр.
- У нас его нет, - ответил Сэмюэль. - Он бежал. Письмо было найдено у одного
из наших солдат.
- Как такое может быть?
- Отличный вопрос. Вот потому-то мы и хотим, чтобы вы расшифровали письмо.
- Тогда допросите солдата, раз уж не можете арестовать сэра Джеймса Престкотта.
Сэмюэль поглядел на меня виновато.
- Он умер несколько дней назад.
- И ничего больше при нем не было? Никаких бумаг, ни книги, ни записки?
Против обыкновения Сэмюэль растерялся, и это доставит мне некоторое
удовольствие, ведь обычно он напускал на себя вид столь самодовольный, что увидеть его
сбитым с толку, оробевшим было поистине приятно.
- Это все, что мы нашли. Мы ждали большего.
Я швырнул письмо на стол:
- Без ключа нет и разгадки, - сказал я. - Тут я ничего не могу поделать и не стану
даже пытаться. Я не намерен трудиться в поте лица из-за вашего нелепого небрежения.
Найдите сэра Джеймса Престкотта, найдите ключ, и я окажу вам содействие. Но не ранее
того.
Разумеется, слухи, наводнившие в предыдущие несколько недель армию и
правительство, дали мне путеводную нить. Я слышал о вооруженном восстании в Кенте и
о лихорадочном дознании, какое велось в строжайшей
...Закладка в соц.сетях
