Жанр: История
Перст указующий 1-4.
...зен и сам мог пробить себе дорогу. Мои
упования сбылись вполне: сколь быстро ни постигал науки Мэтью, я знал, что он может
продвигаться еще быстрее. Но, признаюсь, это только распаляло мое желание, чтобы
пошел он еще дальше, и нередко я терял самообладание, когда он неверно строил фразу
или путался в простейших постулатах математики. Но мне думалось, он знает, что мой
гнев берет начало в любви и честолюбивых надеждах на его будущее. И он как будто
всегда и во всем старался заслужить мою похвалу.
Знал я и другое рвение его подчас было столь велико, что иногда он трудился
слишком усердно, и все равно я погонял его: когда единственным моим желанием было
просить его отдохнуть и поспать или вознаградить его каким-либо знаком моей любви к
нему. Однажды я поднялся с постели и нашел его раскинувшимся на моем столе. Все
бумаги были в большом беспорядке, свечное сало закапало мои записки, и стакан воды
опрокинулся на недописанное мной письмо. Я пришел в ярость, ибо по природе я весьма
аккуратен, и немедля стащил его на пол и побил. Он ни словом не возразил, ничего не
сказал в свою защиту но покорно принял от меня наказание. Лишь позднее (и не от него) я
узнал, что он просидел без сна всю ночь, пытаясь решить логическую задачу, какую я ему
поставил, и наконец уснул от усталости. Как тяжко мне было не испросить у него
прощения, не уступить чувствам. Полагаю, он не подозревал о моем сожалении ведь стоит
подорвать полнейшее повиновение, вызвать сомнение в нем, как власть авторитета будет
навеки утрачена, пострадает же от этого слабейший. Это мы видим, куда бы ни обратили
свои взор.
Разумеется, мне было известно о знакомстве Мэтью с людьми сомнительных
взглядов, граничащих с крамолой, и потому я не мог воздержаться и не использовать его
от случая к случаю ради мелких поручении и сбора слухов. В этом нередко неприятном и
постыдном деле он оказался бесценен, так как был одновременно и умен, и наблюдателен.
В отличие от многих, на кого мне приходилось полагаться - по большей части
разбойников, воров и безумцев, чьи слова никогда нельзя принимать на веру, - Мэтью
вскоре завоевал мое полнейшее доверие. Я призывал его к себе, когда был в Лондоне, и
писал ему через день из Оксфорда, так как находил отдохновение в его обществе и тяжко
тосковал по нему, когда мы были в разлуке, как он, уповаю, тосковал без меня.
К тому времени когда он явился ко мне в то утро в 1663 году, он был у меня в
услужении уже несколько лет и ум его настолько развился, что я понимал вскоре мне
придется подыскать ему постоянное место. Я и так оттягивал слишком долго, ведь ему
должно было вскоре исполнится двадцать лет, и он давно перерос срок своего
ученичества. Я видел, как он томится, и понимал, что, если не отпустить его сейчас, он
вознегодует на мою власть. И все же я удерживал его при себе и не в силах был отпустить
его. За то я горько виню себя, думается, опрометчивым его сделало желание расстаться со
мной.
Когда он сообщил мне, что ему поручили отправить с оказией пакет от кружка
смутьянов, я тут же насторожился. Он не знал, что в этом пакете, но взялся отнести его
купцу, отправлявшему почту на своих кораблях. Это широко распространенный обычай
- в особенности среди тех, кто не желает, чтобы их письма попали в чужие руки.
Необычным было другое, Мэтью поручили, казалось бы, простое дело, которое более
подходило бы ребенку, и чутье подсказывало ему, что пакет может быть важным, ведь
адресован он был в Нидерланды.
Уже многие месяцы в стране нарастал глухой ропот, неизвестные личности
странствовали по ней, разжигая недовольство. Но накопившиеся у меня донесения
зачастую противоречили друг другу, и в них не было ничего, что позволило бы мне
догадаться о планах недовольных. Сами по себе эти смутьяны ни для кого не
представляли угрозы, столь велики были их разобщенность и отчаяние, но возьмись
влиятельное лицо сплотить их и снабдить деньгами, они легко могли стать поистине
опасны. Мэтью, как мне показалось, принес мне первое указание на сношения с агентами
вовне, какое я давно искал. Как показало время он ошибался, но это была лучшая его
ошибка.
- Превосходно, - сказал я. - Принеси мне пакет. Я прикажу его вскрыть, изучу
содержимое, а потом ты продолжишь путь.
Он покачал головой.
- Боюсь, все не так просто, сударь. Мы... они... научились наконец
осмотрительности. Я знаю, меня ни в чем не подозревают, но как только мне отдадут
пакет и до того, как я передам его купцу, я и минуты не останусь один. Вы не сможете
получить его так. В любом случае он не останется у вас в руках настолько долго, чтобы
переписать содержимое.
- А ты уверен, что пакет того стоит?
- Не знаю. Но вы просили, чтобы я докладывал вам обо всех сношениях с
изгнанниками.
- Ты поступил правильно. И что же ты предлагаешь? Ты же знаешь, как я ценю
твое мнение.
Он улыбнулся от удовольствия, услышав это малое слово признательности и
уважения.
- Полагаю, пакет останется в доме купца до тех пор, пока его не отправят на борт
корабля. Но это будет недолго, они хотят, чтобы пакет как можно скорее покинул страну.
Только в эти несколько дней будет возможно добыть его тайно.
- Так. А как имя этого купца?
- Ди Пьетро. Он венецианец и имеет дом неподалеку от Тауэра.
Я от души поблагодарил его за труды и даже дал немного денег в награду, после
чего отослал, дабы в одиночестве обдумать его рассказ. Слова Мэтью несколько смутили
меня, ведь на первый взгляд дело казалось сущей бессмыслицей. К чему венецианцу
помогать смутьянам? По всей вероятности, он лишь доставляет почту за плату и не имеет
касательства ни к отправителю, ни к получателю, но я вспомнил, что имя ди Пьетро
всплыло уже во второй раз. И это укрепило во мне решимость прочесть это письмо.
У меня был некоторый досуг поразмыслить над моим затруднением, но не большой:
Мэтью предстояло отнести пакет уже на следующий вечер. Беннет предписал мне
оставить ди Пьетро в покое, но он также приказал мне обличить врагов короля в Англии.
И не сказал мне, что делать, если два этих приказа вступят в противоречие.
И потому я отправился в кофейню Тома Ллойда, где обыкновенно собирался
торговый люд, чтобы обмениваться слухами и объединяться для большей прибыли. Я
имел связи в этом кругу, ибо от случая к случаю вкладывал суммы в доле с купцами и по
опыту знал, кому следует доверять, а кого остерегаться. Так я свел знакомство с одним
купцом по имени Уильямc, который среди прочего занимался тем, что отыскивал людей,
готовых рискнуть деньгами, и сводил их с купцами, нуждавшимися в этих деньгах. С его
помощью я выгодно вложил небольшую часть моих свободных денег в Ост-Индийскую
компанию, а также в предприятие некоего джентльмена, ловившего африканцев для
Америк. Последнее было лучшим из моих капиталовложений, тем более что (как заверил
меня капитан судна) во время плавания через океан рабов усердно обращали в
христианство, обеспечивая тем спасение их душ, пока они трудились на своих господ.
Разыскав Уильямса, я сказал ему, что подумываю, не вложить ли мне изрядную
сумму в итальянской торговый дом да Кола, и спросил, можно ли считать его главу
человеком здравомыслящим и достойным доверия. Уильямс поглядел на меня с
недоумением и осторожно ответил, что, насколько ему известно, дом Кола опирается
лишь на собственные капиталы. И будет поистине удивлен, узнав, что Кола обзаводится
компаньонами. Пожав плечами, я ответил, что только пересказываю услышанное.
- Тогда это мне следует поблагодарить вас за сведения, - сказал он. - Ваши слова
подтверждают мои подозрения.
- И каковы же они?
- Да Кола, по всей видимости, испытывает серьезные затруднения. Война Венеции
с турками нанесла тяжкий ущерб его торговле. Он ведь всегда торговал с Левантом. В
прошлом году он потерял два корабля с грузом, а Венецианская Республика все еще не
может проникнуть на рынки, которые держат испанцы и португальцы. Он - опытный
купец, но людей, с которыми он мог бы торговать, становится все меньше.
- Поэтому он открыл контору здесь?
- Без сомнения. Думаю, не продавай он товары в Англию, он недолго удержался бы
на плаву. А что это за предприятие?
Я сказал, что в точности не знаю, но меня заверили, будто оно сулит величайшую
прибыль.
- По всей вероятности, набивные шелка. Очень выгодно, если знаете, что делаете, в
противном случае - истинное бедствие. Морская вода и шелк - опасное соседство.
- У него есть собственные корабли?
- О да! К тому же хорошо оснащенные.
- И кажется, у него есть свой агент в Лондоне. По имени ди Пьетро. Что он за
человек?
- Я мало его знаю. Он держится особняком. Не водит дружбу с нашими купцами,
зато на короткой ноге с амстердамскими евреями. Опять же предупреждаю: если мы
начнем войну с голландцами, эти знакомства окажутся совсем бесполезны. Кола придется
выбирать, на чьей он стороне, и потому он вынужденно лишится еще части рынков.
- Сколько лет этому ди Пьетро?
- О, немало. Достаточно, чтобы понимать, что к чему. Порой он заговаривает о том,
чтобы вернуться на родину и удалиться на покой, но тут же добавляет, что у его хозяина
слишком много детей, которых надо обеспечить приданым и кровом.
- И сколько у него детей?
- Пятеро, кажется, но трое из них - дочери. Вот бедняга!
Я сочувственно вздохнул - пусть даже этот человек и мог оказаться врагом. Я
достаточно знал о коммерции и понимал, что для купца, чье само существование основано
на том, чтобы держать капиталы при себе, три дочери могут стать смертельной обузой. К
счастью, пусть даже два моих сына и дурни, но достаточно благопристойны с виду, чтобы
женить их на богатых невестах.
- Досада из досад, - продолжал тем временем Уильямс. - Особенно если
вспомнить, что сыновья не склонны пойти по его стопам. Один - священник и - прошу
простить меня, доктор, - годен лишь на то, чтобы тратить деньги, а не умножать их.
Другой, кажется, упражняется на воинском поприще; во всяком случае, так оно было. Я
давно уже ничего о нем не слышал.
- Воинском? - изумленно переспросил я, ибо этот важнейший факт совершенно
ускользнул от торговца картинами, и решил, что пора выбранить его за небрежность.
- Я так понял. Он как будто никогда не проявлял склонности торговле, а отец был
слишком благоразумен, чтобы понуждать его. Вот почему Кола выдал старшую дочь за
кузена, ведущего дела в Леванте.
- Вы уверены, что он военный? Откуда вам это известно? - сказал я, повторяя
свой вопрос, чем, видимо, возбудил подозрения Уильямса.
- Доктор, больше мне ничего не известно, - терпеливо ответил он. - Все мои
сведения я черпаю из разговоров в кофейнях.
- Тогда расскажите мне, что вы слышали.
- Сведения о сыне убедят вас вложить капитал в дело отца?
- Я человек осторожный и считаю необходимым узнать все что возможно.
Своевольные дети, согласитесь, могут ввести в ужасающие расходы. Что, если сын залез в
долги и его кредиторы потребуют уплаты с отца, когда у того будут мои деньги?
Уильямс хмыкнул, явно не убежденный, но готовый не допытываться более.
- О нем я слышал от купца, который пытался торговать в Средиземноморье, -
наконец снизошел он до объяснений - К тому времени когда генуэзцы и пираты
пощипали его, он понял, что дело не стоит свеч. Он провел в тех местах около года,
подторговывал, чем мог, и однажды даже доставил груз на Крит для гарнизона Кандии.
Я поднял брови.
- Только храбрый и поистине отчаявшийся человек попытался бы провезти груз
под носом у турок ради такого рынка, как Кандия.
- Как я говорил, он понес убытки и находится в отчаянном положении, поэтому и
решил попытать счастья. По всей видимости, Фортуна ему улыбнулась, и он не только
распродал товар, но и получил разрешение увезти в Англию груз венецианского стекла.
Я кивнул:
- На Крите он познакомился с человеком по имени Кола, который сказал, что его
отец венецианский купец и торгует предметами роскоши в Венеции. Возможно, в Венеции
есть два разных Кола. Я, право, не знаю.
- Продолжайте.
Он покачал головой:
- Больше мне нечего рассказать. Занятия купеческих чад - не моя забота. У меня
полно своих тревог. Как, впрочем, и у вас, доктор. Почему бы вам не объяснить мне, в чем
дело?
Я улыбнулся и встал.
- Ни в чем, - сказал я, - и, поверьте, мне не известно ничего такого, что могло бы
принести вам выгоду.
- Ну так остальное меня не интересует. Но если когда-либо...
Я кивнул. Сделка есть сделка. Должен с удовлетворением сказать, что свой долг я со
временем уплатил, ибо благодаря мне, мистер Уильямс одним из первых узнал о
готовящихся планах переоснащения флота. Я известил его заблаговременно, дабы он мог
скупить все мачтовое дерево в стране, а затем перепродать по своей цене королевским
интендантам. И вдвоем мы, благодарение Господу, получили весьма недурную прибыль.
Упомянутого им купца по имени Эндрю Башрод я разыскал в тюрьме Флит, где он
пребывал вот уже несколько месяцев. Его кредиторы пресытились проволочками, когда
корабль, составлявший большую часть его капитала, потонул, а родня отказалась прийти к
нему на помощь. Последнее произошло, по-видимому, по его же вине. Во времена своего
благоденствия он отказался выплатить свою долю в приданое кузины. Разумеется, и
родные, когда для него настали тяжелые времена, не сочли себя обязанным сделать ему
одолжение.
Итак, он не только сидел в тюрьме, но и был в полной моей власти. У меня достало
бы влияния, чтобы его выпустили оттуда, и тогда он лишился бы убежища и его
кредиторы не замедлили бы наброситься на него. Понадобилось немало трудов, дабы
отделить в его рассказе зерна от плевел, и достоверность подробностей оставляла желать
лучшего достаточно сопоставить его описание Кола с пухлым надушенным щеголем, с
которым я познакомился позднее, пусть даже полученные раны и сказались на внешности
итальянца. Вкратце рассказ Башрода сводился к следующему: он привел корабль с грузом
шерсти в Ливорно. Однако вырученной от продажи суммы - а деловой сметки у него не
было вовсе - едва хватило, чтобы окупить затраты на плавание, и Башрод принялся
подыскивать товары, какие мог бы с выгодой отвезти в Англию. Тогда он волей случая
встретил венецианца, который рассказал ему о своем крайне выгодном плавании на Крит,
куда он привез груз провизии и оружия, доставив его в гавань Кандии под самым носом у
турок.
Город и его защитники испытывали нужду во всем и готовы были платить любую
цену. Но сам венецианец ни за что бы туда не вернулся "Почему?" - спросил. Потому
что желает дожить до старости, ответил венецианец. Хотя флот у турок никуда не годится,
пираты действуют намного успешнее. Слишком много его друзей попало им в лапы, а
лучшее, о чем можно мечтать, постигни тебя такая судьба, это окончить свою жизнь на
галерах. Тут венецианец указал на нищего на улице и сказал, что этот несчастный служил
некогда матросом на корабле в Кандии. Теперь у него не было ни рук, ни глаз, ни ушей,
ни языка.
Башрод храбрецом не был и нимало не стремился спасти Кандию ради
христианского мира или Венеции. Но средства его были на исходе, матросы требовали
платы, а дома ждали кредиторы. И потому он снесся с венецианским консулом в Ливорно,
который сообщил ему, какие требуются товары, а потом подписал наивыгодный контракт,
обязавшись вывезти из Кандии любого раненого, кто в состоянии будет перенести
плавание, четыре дуката за человека благородного происхождения, один за солдата и
вдвое меньше - за женщину.
До Мессины они шли вдоль итальянского побережья, а там сгрузили глиняную
посуду и со всей возможной быстротой устремились к Криту. Кандия, сказал он, была
худшим, что ему довелось видеть. Невыносимо было оказаться в городе, несколько тысяч
жителей которого, покинутые всем христианским миром, ожидают скорой смерти и,
теснимые бесконечно врагами с суши и моря понимают, что родина начинает
пресыщаться жалобами на их беды. После самой долгой осады в истории, нравы огрубели
и ожесточились. Над городом витал дух отчаяния и насилия, который заставил Башрода
сбавить цену из страха, что в противном случае горожане нападут на него и без платы
заберут все, чем он владеет. И все же он получил прибыль достаточную, чтобы с лихвой
окупить свое плавание, а потом начал приготовления к обратному путешествию и
объявил, что берет на корабль пассажиров. Одним из тех, кто принял его предложение,
был человек по имени Кола.
- Имя? - потребовал я. - Вспомните точно. Как было его имя?
Марко, сказал он. Да, именно так. Марко. Как бы то ни было, этот Кола был в
прискорбном состоянии, сумрачный, изможденный и худой, грязный и косматый и
наполовину безумный от боли и огромного количества спиртного, каковое потреблял как
единственное свое лекарство. Трудно было поверить, что от него мог быть хоть какой-то
толк для крепости, но вскоре Башрод обнаружил, что ошибался. К юноше относились с
уважением офицеры многими годами его старше, а простые солдаты перед ним
благоговели. Кола, по всей видимости, был лучшим лазутчиком в Кандии, умел искусно
проскальзывать меж оттоманских аванпостов, доставляя депеши на отдаленные форты и
устраивая всевозможные диверсии. Не раз он замышлял и успешно расставлял ловушки
для высокопоставленных турок и убивал их, сделав себе имя леденящей кровь
беспощадностью и жестокостью. Он умел бесшумно нанести удар, нападать ниоткуда и
исчезать незамеченным и был фанатично предан делу христианской веры, вопреки всей
видимости обратного.
Любопытство Башрода было возбуждено, и на обратном пути в Венецию (который
на сей раз оказался вполне благополучным) он не раз пытался вовлечь своего пассажира в
беседу. Кола был скрытен и прятался за неприветливым и унылым молчанием. Лишь
однажды он явил истинный свой облик - когда Башрод спросил, женат ли он. Лицо Колы
потемнело, и он сказал, что его невесту похитили в рабство турки. Отец послал его на
Крит познакомиться с девушкой, которая оказалась хороша собой и хорошего рода, и
Кола согласился на брак с ней. Ее отправили вперед него в Венецию, и корабль был
захвачен. С тех пор он ничего о ней не слышал и весьма надеялся, что ее уже нет в живых.
Против воли отца юноша остался в Кандии, дабы мстить, насколько было в его силах.
- А теперь?
- Теперь ему все равно. Он тяжело ранен и знает, что Кандия вскоре падет.
Защищать ее больше нет ни денег, ни решимости, ни веры. Он еще не решил, вернется он
назад или нет, возможно, его дарованиям лучше поискать применения в ином месте.
Тут Марко да Кола потянулся за бутылкой, и остаток путешествия провел сидя на
палубе и не произнес - был ли он трезв или пьян - более ни слова, пока корабль не стал
на якорь в Венеции.
Вот и все. Никто не может осуждать рвения в войне с язычниками, но все же это
было очень странно. Солдат (или бывший солдат) якшался с республиканцами в
Нидерландах, а агент его отца, соглядатай на службе Венеции, постоянно посылал депеши
своим хозяевам за границей и передавал послания от смутьянов в Англии. Разрозненных
обрывков было множество, но они не складывались в единое целое. Однако все это
требовалось распутать, и ключом становился пакет, который, вопреки запрету мистера
Беннета все-таки относился к моему ведомству.
Дабы никто не подумал, что, как у Турлоу, в моем распоряжении была армия
наемных убийц, поспешу изложить истинные факты. Да, я располагал небольшим числом
осведомителей, поставлявших мне сведения, но во всей стране лишь на пятерых человек я
мог положиться, когда требовались решительные меры, а двое из них, должен признаться,
пугали даже меня самого. К тому же это дело было не единственной - и даже не главной
- моей заботой. Я уже упоминал о назревавшем мятеже, и он доставлял мне немало
хлопот. А еще без счета прочих докучливых кружков смутьянов и подстрекателей,
донесений о ропоте и возмущении - по большей части вздорных, однако таивших угрозу.
Гарнизон Бингдона был очищен от главных заговорщиков, но его замирение нельзя было
назвать полным. Секты и молельни возникали словно грибы после дождя, позволяя
недовольным и крамольникам вволю встречаться, черпая друг у друга храбрость. Стали
(опять) поступать настойчивые донесения дескать, появился Мессия Судного Дня и
странствует переодетым по стране, проповедуя, и наставляя, и подстрекая к бунту.
Сколько подобных самозванцев развелось в прошлые годы? Не менее дюжины. Я уповал,
что в более мирные времена мы будем от них избавлены, но, видимо, ошибся. Наконец в
самый разгар событий, которые я намереваюсь изложить, в Оксфорде объявился пьяный
ирландский волхв, некий Грейторекс, который водворился на постоялом дворе "Митра",
дабы потрошить кошельки простаков, и мне немало времени пришлось потратить на то,
чтобы убедить его убраться из города. Иными словами, я был всецело занят и хотя
трудился без устали, должен сказать, ни тогда, ни позднее мое усердие так и не получило
заслуженных вознаграждения и признания.
Чтобы получить письма смутьянов, мне пришлось прибегнуть к услугам некоего
Джона Кута, чья верность трону объяснялась только моим вмешательством - когда он в
пьяном угаре едва не убил свою жену а затем перерезал горло мужчине, пытавшемуся (по
его словам) наставить ему рога. Умным его не назвал бы никто, но он был искусным
взломщиком и всецело находился в моей власти. Я считал, что он справится, но не
преминул точно объяснить ему, что и как следует сделать. Я внушил ему ни в коем случае
не прибегать к насилию и столь долго упирал на это, что даже человек столь недалекого
ума не мог меня не понять.
Или так мне казалось. Когда Мэтью сообщил мне, что пакет доставлен в дом ди
Пьетро и уже на следующее утро будет отправлен из Англии с ближайшим же кораблем, я
приказал Куту принести его мне со всевозможной поспешностью. Кут послушно вернулся
несколько часов спустя и передал мне мешок готовой к отправке почты, включавшей
письма, какие доставил Мэтью. Я переписал их содержимое, и он унес суму назад. А на
следующее утро Мэтью пришел ко мне с известием, что синьор ди Пьетро убит.
Это повергло меня в смятение и ужас, и я молил Господа о прощении за мое
безрассудство. Невзирая на запирательства Кута, мне было ясно, что произошло. Кут
проник в дом и вместо того, чтобы просто забрать почту, решил присвоить также и
содержимое денежного сундука. Шум разбудил ди Пьетро, который явился разузнать о
причине беспокойства, и Кут хладнокровно перерезал ему горло, да так, что едва не
отделил голову от тела.
Со временем я добился от него признания. Он посмел спросить, какое мне дело до
того, убит он купца или нет? Я желал получить пакет, я его получил. Тут я потерял
самообладание и оборвал его. Он вернется в тюрьму, сказал ему я, и если он хоть словом
обмолвится о случившемся, то будет повешен. Тут даже он понял, насколько я был
серьезен, и на том печальное происшествие было предано забвению. Вскоре я узнал, что у
Кола-отца был компаньон-англичанин, который желал забрать все дело себе и нисколько
не заботился о том, чтобы найти виновника столь выгодного для него злодеяния. Прошло
много дней, но наконец - и не без усилий - я успокоился, отчасти уверив себя, что
мистер Беннет ничего не узнает о случившемся.
Глава третья
Это прискорбное происшествие по крайней мере оставило мне мешок с почтой ди
Пьетро, которая оказалась много интереснее, чем я мог надеяться. Кроме письма,
предназначавшегося смутьянам на Континенте, там нашлось еще одно, никак не
помеченное, из иного и неизвестного источника. Я проглядел его лишь в силу привычки,
какую привил служащим своей канцелярии Турлоу, осматривая почтовый мешок на
предмет подозрительной корреспонденции, проверять все его содержимое. Всего писем
было двенадцать: одно от смутьянов, десять совершенно безобидных, имеющих
отношение только к делам коммерции, и вот это. Само отсутствие адреса уже привлекло
бы мое внимание, а то, что на сургуче на обратной его стороне не имелось никакого
оттиска, только усилило мою решимость узнать его содержание. Я сожалел лишь о том,
что при мне нет этого ничтожного Сэмюэля Морленда, так как не было другого человека,
кто мог бы молниеносно снять печать, а потом вновь наложить ее так, чтобы все прошло
незамеченным. Мне же эта работа стоила немалых мучении, и я премного
богохульствовал, пока бился над этой деликатнейшей задачей. Но я добился своего, и к
тому же отлично, и был уверен, что после того, как письмо потреплет при перевозке,
никто ничего не заметит.
А дело стоило таких трудов. Внутри оказался наилучший образчик тайнописи, какой
мне только доводилось видеть, - пространное письмо приблизительно из двенадцати
тысяч знаков сложного шифра случайной выборки, который я описал выше. Глядя на них,
я ощутил дрожь волнения, ибо знал, что эта загадка достойна моего дара. Но в недрах
моего ума шевельнулась другая, более тревожная мысль, ибо тайнопись подобна музыке и
имеет собственный ритм и каденции. Эта, пока я проглядывал письмо, зазвучала в моей
голове знакомым напевом, который я уже слышал прежде. Но я не мог вспомнить, что это
за мелодия.
Множество раз меня спрашивали, почему я взялся за искусство шифрования, ибо это
представлялось вульгарным занятием какое не пристало человеку моего положения и
достоинства. Причин меня множество, и удовольствие какое я получаю от него, -
последняя из них. Умы, подобные Бойлю, домогаются тайн природы, от чего я тоже
получаю величайшую радость. Но какое наслаждение проникнуть также в тайны
человеческих мыслей, превратить хаос людских стараний в порядок и вытащить на свет
божий чернейшие преступления! Согласен, шифр - всего лишь набор знаков на
странице. Превратить это невнятное нагромождение в осмысленную фразу посредством
упражнения чистого разума - удовлетворение, какого мне так и не удалось преподать
кому-либо еще. Могу лишь сказать, что это сродни молитве. Не расхожей молитве, когда
уста бормочут слова, а мысли блуждают далеко, но истинному молению, столь полному и
глубокому, что вы чувствуете, как на вашу душу нисходит благодать Господня. И часто я
думал, что мой успех являет Его ко мне м
...Закладка в соц.сетях
