Жанр: История
Перст указующий 1-4.
... Если мне удастся сохранить спокойствие и не
возбудить его подозрений, то я мог бы выведать у него драгоценные сведения, о каких и
не мечтал. В этом я не сомневался.
- Вы дали понять, что более не в добрых отношениях с доктором Уоллисом. По
причине того, что произошло в те дни?
Он пожал плечами!
- Это теперь не имеет значения. Все осталось в прошлом.
- Расскажите мне, - сказал я и еще не успел договорить, как понял, что перегнул
палку. Морленд сощурился, и выражение чудаковатого добродушия излилось с его лица,
как прокисшее вино из бутылки.
- Быть может, в Оксфорде вы интересовались не только своими занятиями,
молодой человек, - сказал он вполголоса. - Советую вам вернуться в свое дорсетское
поместье и заниматься только им, если такое поместье вообще существует. Всякий
человек, интересуясь делами, которые его не касаются, подвергает себя немалой
опасности.
Он взял меня за локоть и попытался проводить к входной двери. Я презрительно
отбросил его руку и повернулся, готовясь его укротить.
- Нет, - сказал я в уверенности, что без труда с ним справлюсь и вытрясу из него
все нужные мне сведения, если сочту необходимым - Я желаю узнать...
Тут я умолк, потому что Морленд хлопнул в ладоши, и тотчас отворилась какая-то
дверь, из которой к нам вышел звероподобный детина с кинжалом, заткнутым за пояс на
самом видном месте. Он ничего не сказал и остановился, ожидая приказаний.
Не знаю, сумел ли бы я справиться с таким противником. Вполне возможно. Но не
менее возможным было и то, что верх возьмет он. В нем было что-то от бывалого воина,
и, уж конечно, оружием он владел искуснее меня.
- Простите мое поведение, сэр Сэмюэль, - сказал я, совладав с собой, как мог. -
Но ваши рассказы безмерно увлекательны. Да, правда, я наслышался всяких историй в
Оксфорде, и они меня весьма заинтересовали, как и всякого молодого человека. Вы
должны извинить увлечение и любознательность юности.
Мои слова его не умиротворили. Успокоить раз пробудившееся подозрение надежды
не было. За годы, отданные обману и двуличию, он, разумеется, узнал цену молчания и не
был склонен к неосторожности.
- Проводи этого джентльмена, - сказал он слуге, затем учтиво мне поклонился и
ушел. А я тотчас оказался на шумной улице, проклиная себя за глупость.
К этому времени стало ясно, что мне следует вернуться в Оксфорд. Мои розыски
приближались к завершению, и ответа на оставшиеся вопросы надо было искать там. Но
уехать сразу я не мог, так как ближайшая почтовая карета отправлялась только на
следующий день. Будь я не столь утомлен, страшный зуд от укусов блох, которыми
изобиловал соломенный тюфяк, служивший общим ложем для постояльцев, привел бы
мои чувства в раздражение, а звуки, издаваемые моими соседями, преисполнили бы их
отвращением. Однако ни то, ни другое не причинило мне никаких неудобств, едва я
надежно привязал сумку с деньгами к поясу и помахал кинжалом, прежде чем спрятать
его под подушку, дабы они побереглись воспользоваться моим сном.
Наутро я медлил, как истинный джентльмен, неторопливо запивая хлеб пинтой эля,
и покинул гостиницу, только когда солнце стояло уже высоко в небе.
Так как мне нечем было занять себя, то я разыграл любопытствующего
путешественника и посетил собор Святого Павла - возмутительно обезображенный
каменный храм, совсем лишенный былого великолепия из-за ущерба, причиненного
пуританами, и все же в своем унижении несравненно более величественный, чем
аляповатое воплощение самодовольства, которое теперь возводится на его месте. Я
постоял, наблюдая книгопродавцев и юрких торговцев памфлетами, приютившихся во
дворе собора, и слушал, как глашатаи и констебли громогласно перечисляют
преступления и обманы - урожай зла за минувшую ночь. Столько краж, нападений,
мятежных нарушений порядка, что, казалось, для их совершения весь город должен был
не спать до утра. Затем я пошел в Вестминстер, обозрел дворец и с благоговением взирал
на то окно, из которого вышел король Карл, чтобы приять свое кровавое мученичество.
Теперь окно было затянуто черным крепом в память злого деяния, и я некоторое время
размышлял о карах, которые вытерпела страна в воздаяние за этот чернейший грех.
Впрочем, такие развлечения быстро меня утомили, а потому я купил у лоточника
еще хлеба и направился назад через Ковент-Гарден, который был столь же малоприятен
моим чувствам теперь, как и накануне. Меня мучил голод, и я взвешивал, не потратить ли
внушительную сумму на пинту вина, как вдруг почувствовал легкое прикосновение к
моему плечу.
Я не такая уж деревенщина, чтобы не понять, чем это могло грозить, и обернулся,
уже хватаясь за кинжал, но удержал руку, увидев перед собой прекрасно одетую молодую
женщину. Лицо у нее было недурное, но настолько скрытое париком, и мушками, и
румянами, и белилами, что дарованная ей Господом миловидность была почти
неразличима. Но больше всего меня поразил смрад духов, который настолько заглушал ее
природные ароматы, что казалось, будто ты вошел в цветочную лавку.
- Сударыня? - сказал я холодно, когда она подняла бровь и улыбнулась моему
испугу.
- Джек! - воскликнула эта тварь. - Не говори, что ты меня забыл.
- Боюсь, вы тут имеете преимущество передо мной.
- Ну, ты-то, может, и забыл меня, только я не могу забыть, как галантно ты
защищал меня под звездным небом по дороге в Танбридж.
Тут я вспомнил. Молоденькая шлюшка! Но как она изменилась! Только, на мой
взгляд, изменилась она не к лучшему, хотя ей, видимо, улыбнулась удача.
- Китти! - сказал я наконец, припомнив ее имя. - Какой прекрасной леди ты
стала! Ты должна меня простить, что я не сразу тебя узнал. Перемена столь велика, что
винить меня ты не должна.
- Ах, всеконечно, - сказала она, жеманно обмахиваясь веером. - Хотя из тех, кто
со мной знаком поближе, никто леди меня не назовет. Была я шлюхой, а сейчас поднялась
до метрессы.
- Приношу мои поздравления, - сказал я, так как она, видимо, этим гордилась.
- Благодарю. Он преотличный человек, с большими связями и очень щедрый. И
притом не слишком противен с лица. Я поистине счастливица. Если все сложится хорошо,
то он, прежде чем я ему надоем, наградит меня достаточно, и я смогу купить себе мужа.
Но скажи мне, ты-то что тут делаешь, посередь этой улицы, разинув рот, будто
деревенский олух? Это место для тебя самое неподходящее.
- Я ищу, где бы поесть.
- Харчевен тут предостаточно.
- Я не могу... не хочу потратить столько.
Она весело засмеялась.
- Зато я могу и хочу.
И с наглостью, от которой у меня дыхание сперло, она взяла меня под руку и повела
назад на пьяццу в кофейню с вывеской "У Уилла", где потребовала отдельную комнату,
приказав подать туда обед и напитки. Слуга не только не возмутился, но угодливо ей
поклонился, будто и вправду знатной даме, и несколько минут спустя мы уже сидели в
просторной комнате на третьем этаже с окнами на шумную площадь внизу.
- Никто не будет против? - спросил я с тревогой, опасаясь, как бы ее господин в
припадке ревности не подослал к нам наемных убийц. Она не сразу сообразила, о чем я
говорю, а тогда снова засмеялась.
- Нет-нет, - сказала она. - Он хорошо меня знает и понимает, что я никогда не
пожертвую своим будущим ради маленькой неосторожной шалости.
- Могу ли я узнать имя твоего благодетеля?
- Ну конечно. Оно известно всем, кроме тебя. Он - милорд Бристоль, находчивый
и обласканный фаворит короля, хотя и не молод. Я подцепила его в Танбридже, а потому,
как видишь, у меня есть весомая причина быть благодарной тебе. Я там и дня не пробыла,
как получила от него приглашение. Уж я постаралась его ублажить, развлекала, как могла,
и думала, на том все и кончилось. И нате вам: мое общество требуется ему и в Лондоне, и
приманку он предложил щедрейшую.
- Он в тебя влюблен?
- Вот уж нет! Но кровь у него горячая, а его жена - старая карга, и он смертельно
боится подцепить что-нибудь. Все это она придумала: первой заметила меня на улице, да
и указала ему на меня.
Она погрозила мне пальцем.
- Ты вроде бы хочешь прочесть мне проповедь, Джек Престкотт. Так воздержись,
прошу тебя, или я рассержусь. Ты такой добродетельный, что способен только осуждать,
но что прикажешь делать мне? Я продаю свое тело за маленькую долю богатства и
роскоши. А вокруг полно священников да проповедников, которые за то же продают свои
души. Значит, я в хорошем обществе, а в такой толпе еще одну грешницу никто и не
заметит. Можешь мне поверить, Джек, добродетель в наши дни томится в одиночестве.
Я не знал, что ответить на такое откровенное признание в порочности. Оправдать ее
я не мог, но и осуждать был не склонен, так как это положило бы конец нашему
знакомству, а вопреки всему ее общество было мне приятно. И тем более потому, что она,
желая похвастать своим благополучием, заказала наилучшие кушанья и вино и настояла,
чтобы я съел столько, сколько способны вместить мой желудок и выдержать моя голова.
И все это время она рассказывала мне столичные сплетни и болтала о
головокружительном возвышении ее любовника при дворе, так что теперь (сказала она)
он уже соперничает за милости короля с самим лордом Кларендоном.
- Само собой, Кларендон очень влиятелен, - объявила она, делая вид, будто
посвящена во все тайны правительства. - Но всему свету известно, что его важная
серьезность выводит короля из себя, тогда как веселость лорда Бристоля развлекает его
величество. А этот король всегда приносил жертвы на алтарь развлечений. Вот почему
лорд Кларендон уязвим; чтобы столкнуть его, много усилий не потребуется, и тогда я
стану второй шлюхой королевства после леди Каслмейн. Жалко, что мой лорд - папист;
это ведь большая помеха на его пути, но, может быть, и ее удастся преодолеть.
- И ты думаешь, все это может произойти? - спросил я, против воли
завороженный ее россказнями. Странно, как сплетни о власть имущих вызывают особый
интерес.
- О да! Я очень надеюсь. И ради самого лорда Кларендона тоже.
- Думаю, он вряд ли поблагодарит тебя за сочувствие.
- А следовало бы, - сказала она, на мгновение став серьезной. - Нет, правда.
Потому что я слышу много тревожного. Он наступил на ногу не одному влиятельному
человеку, а они не все такие мирные и великодушные, как мой лорд. Если он не лишится
власти, как бы ему не лишиться чего-нибудь поважнее.
- Вздор! - сказал я. - Власть он потеряет, однако он старик, так что иначе и быть
не может. Но он навсегда останется богатым и могущественным и в фаворе. Такие люди,
как он, которые никогда не берут в руку шпагу и не испытывают свою храбрость в деле,
всегда выходят сухими из воды и преуспевают, а те, кто несравненно лучше них, падают
мертвыми у дороги.
- Ого-го! - воскликнула она. - По-моему, сказано от души, так вот почему ты в
Лондоне?
Я совсем забыл, что рассказывал ей о своих розысках, и теперь кивнул.
- Навожу здесь справки о некоем сэре Сэмюэле Морленде. Ты что-нибудь про него
слышала?
- Вроде бы да. Он ведь выдумывает всякую механику, верно? И часто искал
покровительства придворных вельмож для своих затей.
- И у него есть могущественные покровители? - спросил я. - Всегда полезно
знать, с чем ты имеешь дело. Опасно обнаружить, что тот, на кого ты решил напасть,
находится под защитой сильных мира сего.
- Нет, насколько я знаю. Кажется, он имеет какое-то отношение к осушению болот,
а в таком случае может знать герцога Бедфордского, но больше мне ничего не известно.
Хочешь, чтобы я разузнала? Это нетрудно. А услужить тебе приятно.
- Буду глубоко благодарен.
- Ну, мне только это и требуется. Я все сделаю. Ты не против зайти сегодня
вечером ко мне? По утрам я в распоряжении леди Каслмейн, а днем - милорда, но вечера
- мои, и я могу принимать, кого захочу. Таков наш уговор, и я должна кого-то
приглашать, хотя бы для того, чтобы напомнить ему, что уговор есть уговор.
- С большим удовольствием.
- Ну а теперь, надеюсь, ты сыт и отдохнул, так как я должна тебя покинуть.
Я встал, отвесил низкий поклон, благодаря ее за доброту, и даже посмел поцеловать
ей руку. Она весело засмеялась.
- Довольно, сударь, - сказала она. - Ваши глаза вас обманули.
- Вовсе нет, - возразил я. - Ты куда больше леди, чем многие дамы, которых я
встречал.
Она покраснела и посмеялась надо мной, чтобы скрыть удовольствие от этого
комплимента. Затем она выплыла из комнаты в сопровождении маленького подаренного
ей арапчонка, который присутствовал при нашем разговоре с начала и до конца. Ее лорд,
конечно, покладист и великодушен, сказала она, однако не стоит понапрасну
напрашиваться на его неудовольствие.
Уже темнело и похолодало, а потому я скоротал несколько часов в кофейне
неподалеку от собора Святого Павла, читая журналы и прислушиваясь к разговорам
других посетителей, каковые заново пробудили во мне отвращение к этому городу и его
обитателям. Столько глупой дерзости, столько похвальбы, столько времени, зря
потраченного на пустое краснобайство ради того лишь, чтобы поразить собеседников и
втереться к тем, кто стоит выше. Сплетни в городе - это товар, который продается и
покупается; если его нет, его изготовляют, как фальшивомонетчики - золотые из всякой
дряни. Но мой покой хотя бы не был нарушен, так как никто моего общества там не искал,
чему я был искренне рад; хотя нынче в моде часто посещать такие заведения, унижать
свое достоинство в доброй компании, как они выражаются, я чураюсь плебейской
вульгарности.
Время шло, хотя и медленно, и в конце концов приблизился назначенный час моего
свидания. Я побаивался этой встречи, несмотря на то, что различие наших положений в
жизни, казалось, обеспечивало мне надлежащее превосходство. Однако Лондон губителен
для истинной почтительности. Кто вы есть, не так важно, как то, чем вы кажетесь;
безродный самозванец может заслонить джентльмена древнего рода только потому, что
лучше одет и держится с приятной обходительностью. Что до меня, то я бы восстановил
правила, на которых настаивала наша великая королева. Ни один купец не должен сметь
одеваться, как джентльмен, и обязан расплачиваться за любое бесстыдное подражание,
ибо это мошенничество, и его следует карать, как таковое. Точно так же, как для шлюх -
мошенничество прятать под личиной свою истинную натуру.
Ну а Китти порок принес великие выгоды, и хотя мне тяжко признавать, что
хорошее может воспоследовать из плохого, она обставила свою жизнь с немалым gout*
[Вкус (фр.).], как нас теперь научили выражаться. Должен сказать, я рад, что мы,
англичане, все еще настолько крепкий народ, что для обозначения подобного вздора
вынуждены занимать словечки у французов. Хотя многие подобные ей служительницы
Венеры хвастливо выставили бы напоказ плоды своего ремесла, она жила скромно,
окружив себя солидной дубовой мебелью, а не раззолоченными иностранными
поделками. На стенах для тепла - простые шпалеры, а не какие-нибудь пестрые
гобелены. Единственной уступкой возмутительному тщеславию был ее портрет на стене,
нагло повешенный напротив портрета ее лорда; будто они были мужем и женой. Это,
почувствовал я, было оскорбительным, однако, заметив мое негодование, она заверила
меня, что получила портреты в подарок и поступить иначе не могла.
- Джек, - сказала она, когда мы обменялись приветствиями и сели, - я должна
поговорить с тобой очень серьезно.
- К твоим услугам.
- С твоего разрешения я должна просить тебя о великой любезности взамен
сведений, которые я тебе сообщу.
- Я окажу тебе всякую любезность, - сказал я с легким негодованием, - и нет
никакой нужды ее выторговывать.
- Благодарю тебя. Я хочу получить от тебя обещание никогда никому не говорить о
том, где мы познакомились.
- Ну разумеется, - сказал я.
- Этого просто не было. Возможно, ты и познакомился с молоденькой шлюхой по
дороге в Кент, но это была не я. Теперь я происхожу из почтенной, но бедной семьи в
Херфордшире, и в Лондон меня привез милорд как дальнюю родственницу своей супруги.
Кем и чем я была, никому не известно и должно оставаться неизвестным.
- Кажется, это тебе ничем не повредило.
- Да. Но повредит, когда он лишит меня своей протекции.
- Ты так его третируешь?
- Конечно. Он, я думаю, не жесток. Он назначит мне пенсию, и я уже скопила
немалые деньги. К тому времени, когда я постарею, у меня будут средства для безбедного
существования. Но что тогда? Полагаю, мне следует выйти замуж, но если мое прошлое
станет известным, хорошего мужа я не найду.
Я нахмурился на ее слова.
- Ты намерена выйти замуж? У тебя есть поклонник?
- Целое множество, - сказала она с милым смехом. - Хотя ни один не осмелился
сделать мне предложение. Это было бы слишком уж дерзко. Однако женщина с
собственностью, какой я буду, да еще имеющая доступ к одному из самых влиятельных
людей в королевстве? Я - дорогой приз, если только кто-нибудь не погубит меня
беззаботной болтовней. Однако не могу сказать, что брак выглядит так уж
привлекательно.
- И все же это мечта почти всех женщин.
- Отдать мое заработанное тяжким трудом состояние моему муженьку? Не сметь
ничего делать без его разрешения? Жить под страхом, что я лишусь своих собственных
денег, когда он умрет? О да, чудеснейшая мечта!
- Ты надо мной потешаешься, - сказал я сурово. Она снова засмеялась.
- Пожалуй. Но мое положение в доме моего будущего мужа будет надежнее, если я
войду туда как Катерина Ханнай, дочь Джона Ханная, херфордширского эсквайра, а не
как бывшая Китти-шлюха.
Наверное, вид у меня сделался расстроенный, так как согласиться было нелегко. А
вдруг бы я услышал, что она выходит замуж за джентльмена, пусть даже мне
незнакомого? Смогу ли я остаться в стороне, когда человек подвергает опасности свое
имя и должен будет жить под постоянной угрозой разоблачения?
- Я не прошу у тебя одобрения. И покровительства тоже. А только твоего
молчания, - сказала она кротко.
- Что же, - ответил я, - мы, кажется, живем в веке, когда шлюхи становятся
знатными дамами, а знатные дамы - шлюхами. Родовитость ставится ни во что, лишь бы
видимость была соблюдена. Не берусь утверждать, что из тебя не выйдет такой же
хорошей жены, как из многих достойных невест. А потому я даю вам мое слово, мисс
Ханнай из Херфордшира.
Дав ей его, я дал ей очень много, и она оценила мою жертву. И поистине с тяжелым
сердцем был я вынужден взять его назад, когда через годы и годы услышал, что она
намерена вступить в брак с сэром Джоном Маршаллом, состоятельным джентльменом в
Хэмпстеде. Я терзался, решая, как поступить, и лишь с величайшей неохотой заключил,
что долг не позволяет мне уклониться и не написать сэру Джону, не сообщить ему все, что
мне было известно о женщине, которая угрожала злоупотребить его именем.
К счастью, это было еще в будущем, а тогда она была мне глубоко благодарна и
иначе не помогла бы мне.
- Надеюсь, мои маленькие открытия помогут мне отблагодарить тебя за вторую
добрую услугу, которую ты мне оказал. Я в сильном сомнении, но тем не менее расскажу
тебе то, что узнала, а потом познакомлю тебя с мистером Джорджем Коллопом, который
согласился поужинать у меня.
- Кто он такой?
- Управляющий герцога Бедфордского. Очень влиятельный человек, так как в его
ведении находится одно из самых больших состояний в стране.
- Ну так остается надеяться, что при этом он еще и честный человек.
- Да. И неколебимо верен. И очень способный. Вот почему ему платят почти сто
фунтов в год наличными вдобавок к возмещению всех его расходов.
Это произвело на меня большое впечатление. Мой отец всегда сам управлял своим
имением, да и в любом случае не мог бы платить столько одному слуге.
- Притом найдется много людей, которые охотно платили бы ему вдвойне, потому
что он сделал герцога даже еще богаче, чем тот был раньше. Говорят, его светлость новой
пары чулок не купит, не посоветовавшись прежде с мистером Коллопом.
- А какое отношение он имеет к сэру Сэмюэлю Морленду?
- Болота, - ответила она. - Ему поручен надзор за планом осушения болотистых
низин, задуманным герцогом Бедфордским. И он знает об этом больше кого бы то ни
было, а потому знает очень много и о сэре Сэмюэле.
- Ах так! А что еще ты узнала для меня?
- Не очень много. После возвращения его величества этот Морленд получил
некоторые пенсии и синекуры, но называл еще много других, которых ему не дали. Он,
кажется, считает, будто оказал такую услугу, что ни одна награда не будет ее достойна.
Однако милорд ставит ее не так уж высоко.
- Ты должна говорить яснее, Китти, - сказал я. - Возможно, дело дойдет до суда.
И я не могу допустить, чтобы свидетельства в мою пользу прятались в смутности темных
слов.
- Я узнала это от милорда сегодня днем, - сказала она. - Ты, я уверена, знаешь,
что он был одним из самых верных сторонников короля и ради него терпел долгие годы
нужды и изгнания. И он не одобряет тех, кто менял стороны в последнюю минуту. По его
словам, ему точно известно, что Морленд встречался с лордом Мордаунтом, когда оба
были в Савойе. Он как-то замешан в аресте Мордаунта и других заговорщиков и выступал
на судебном процессе, оправдавшем Мордаунта. Милорд также упомянул, что почти все
награды и пенсии Морленд получил по ходатайству лорда Мордаунта. Странная
любезность по отношению к тому, кто, предположительно, пытался тебя повесить. И даже
больше, чем ты сделал бы для человека, связанного с тобой долгой дружбой. Вот что
сказал милорд.
Когда она замолчала, я долго и внимательно смотрел на нее. И она мне кивнула.
- Свои выводы ты должен сделать сам, - сказала она. - Я спрашивала милорда,
но он отвечал только, что самое очевидное обычно и есть правда.
- А что это значит?
- Он сказал, что иной помощи оказать не может; ведь если он выдвинет обвинения
против Мордаунта, это будет выглядеть прямым нападением на Кларендона: они так
близки, что нападки на одного - это атака против другого. Однако он желает тебе удачи
и просит принять его совет. Если ты как следует подумаешь, то найдешь доказательства
того, о чем он говорит. Джек, что с тобой?
Облегчение, которое я испытал при этих словах, было так велико, что я вынужден
был наклониться в кресле и крепко себя обнять, лишь бы не лопнуть от величайшей
радости. Наконец-то я нашел человека, который поверил тому, что, как я знал всегда,
было правдой. И наконец-то я получил доказательство, в котором нуждался. Удивительно,
что обязан им я был такому источнику; что разгадку - почти разгадку - причины всех
моих бед и избавления от них мне суждено было услышать из уст шлюхи. Но это
произошло именно так, ибо ангелы Господни могут принимать столько же разных
обличий, сколько и слуги дьявола.
Теперь я знал, кто состряпал обвинения против моего отца, я знал, кто был
истинным предателем, и мне оставалось только узнать, почему таким образом поступили
именно с моим отцом, а не с кем-либо другим. Я был близок к возможности изобличить
Турлоу в гнуснейшей низости и оправдать его смерть от моей руки. Я опустился на одно
колено и поцеловал ей руку и еще раз, и еще, и еще, пока она не расхохоталась и не
отняла ее.
- Ну-ну! - воскликнула она весело. - И чем же я заслужила такое обхождение?
- Ты положила конец многолетним мукам и сняла пятно с доброго имени моей
семьи. А если мне улыбнется удача, то благодаря тебе я получу назад свое имение и
надежды на славное будущее. Если кто и заслуживает преклонения, то это ты.
- Благодарю вас, любезный рыцарь, - сказала она. - Хотя и не вижу, в чем моя
заслуга. Я ведь только повторила тебе слова милорда.
- В таком случае я приношу ему благодарность через тебя. Он, конечно же, самый
добрый, самый лучший господин, какого только может пожелать себе любой человек...
или любая женщина. Возможно, это дерзость с моей стороны, но если представится
удобный случай, когда можно будет это сделать без неловкости, будь добра, передай ему
мою благодарность и позаботься, чтобы он понял, что всегда может рассчитывать на мои
услуги, если в них будет нужда, я с радостью исполню все.
- Непременно. А ты долго пробудешь в Лондоне?
- Мне нужно уехать завтра.
- Жаль. Мне хотелось бы представить тебя ему. В следующий раз напиши заранее,
и я позабочусь, чтобы он показал всему свету, что смотрит на тебя, как на друга.
- Ну, друг, пожалуй, это уже чересчур, - сказал я. - Но я был бы благодарен, если
бы стало ясно, что я пользуюсь его покровительством.
- Так и будет. А вот, - добавила она, когда по ступенькам лестницы застучали
тяжелые сапоги, - и мистер Джордж Коллоп.
Его низкое происхождение дало о себе знать, едва он вошел в комнату и низко
поклонился той, кого принял за знатную даму. Движения его были неуклюжи, речь груба,
как и его дорсетский выговор. Кажется, он был сыном фермера-арендатора и втерся в
милость его светлости благодаря своей сноровке. Впрочем, тут нет ничего дурного,
однако необходимость выслушивать его деревенское бурчание была дорогой ценой за его
услуги. Видимо, его финансовые способности были действительно велики, ибо ничем
другим он похвастать не мог.
Многие годы доступа в благородное общество нисколько не отполировали его манер
и не придали утонченности его речи, он принадлежал к тем простолюдинам, которые
чванятся своей неотесанностью. Одно дело презирать изнеженность столицы и двора, но
совсем другое - нарочито отвергать основы благовоспитанности. То, как Коллоп
плюхнулся в кресло с такой силой, что ножки подогнулись, а затем вытащил тряпицу и
утер лоб - он был плотного сложения, грузен, с багровым носом на красном лице, - не
оставляло сомнений, что утонченность манер он не ставит ни во что.
- Этот джентльмен, мистер... э... Гров, - начала Китти с улыбкой в мою сторону,
- весьма увлечен планом осушения болот. И потому я попросила вас встретиться с ним:
ведь больше вас никто про это не знает, раз вы наблюдаете за работами на землях его
светлости.
- Оно так, - сказал он и ничего не добавил, считая, видимо, что этого вполне
достаточно.
- У его отца есть очень заболоченная низина, и он хотел бы узнать, могут ли тут
помочь машины сэра Сэмюэля Морленда. Он о них наслышан, но не знает, как отли
...Закладка в соц.сетях
