Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...Генрих и повелел крестить ее торжественно, как дитя
французского королевского дома. Она была названа Екатерина-Генриетта, он
сам и его сестра дали эти имена дочери Габриели. Мадам Екатерина Бурбонская,
сестра короля, не могла сама держать свою крестницу над купелью,
так как была и осталась протестанткой. Но сидеть у постели роженицы
она имела право в качестве самой близкой приятельницы, какую Габриель
приобрела при дворе, других ей приобрести не удалось.
Екатерина описывала матери счастливое телосложение ее дочери; в рассказ
она вкладывала много благочестивого пыла, ибо безупречная телесная
оболочка свидетельствует о небесной благодати, осенившей новорожденную,
и сулит ей радостное земное бытие. Ее собственный жизненный путь, хотя
она и носила теперь титул сестры короля, уже не обещал никаких радостей;
но Екатерина склонна была считать хромоту причиной своей незадачливой
жизни. Она никогда не признавалась в этом и всем выказывала высокомерие,
много детского высокомерия на стареющем лице. Одна Габриель знала ее
иной, с ней Катрин становилась нежна до преклонения. Эта женщина дарила
милому ее брату красивых, здоровых детей, одного за другим. Она была
избрана и отмечена благодатью. Сестра короля сидела у постели роженицы
отнюдь не в знак милости и расположения, а для того, чтобы благоговеть.
После счастливого сложения ребенка она описала подушку, на которой
его, как драгоценность, несли сейчас по церкви Сент-Уэн. Великолепно разодетые
кавалеры и дамы брали друг у друга из рук подушку, где покоилось
дитя Франции, - не всем было дозволено притронуться к ней. С парчовой
подушки ниспадала серебристая ткань и горностаевая мантия длиной в шесть
локтей, вся в хвостиках; чести нести эту мантию удостоилась мадемуазель
де Гиз.
- Все меня ненавидят, - прошептала Габриель. Она обнаружила свою тревогу,
потому что была еще слаба. Впрочем, она чувствовала, что сестре ее
повелителя можно сказать правду. - Мадам, женится на мне наш повелитель?
- прошептала она.
- Не тревожься, - сказала Катрин, опустилась на колени и погладила
левую руку молодой матери, ту самую, за которую ее милый брат поведет
эту женщину к алтарю. - У тебя есть доброжелательницы, и одна из них я.
- Разве есть и другая? - спросила Габриель, от удивления она даже
приподнялась.
- Принцесса Оранская вместе со мной желает, чтобы король сделал своей
королевой самую достойную.
- И я самая достойная? По мнению суровой и благочестивой особы, которая
там у себя в Нидерландах, наверно, слышит обо мне одно дурное?
Стоя, чтобы речь ее звучала внушительно и веско, мадам Екатерина Бурбонская
произнесла:
- Принцесса Оранская одной со мною религии. Мы, протестанты, верим в
свободу совести и выбор сердца. Король, брат мой, нашел ту единственную,
которой он хочет владеть до конца, - в своем королевстве нашел он ее.
Вот все, что она сказала, этого было достаточно надолго. А потом она
вскоре покинула комнату и запретила прислужницам Габриели входить к ней,
потому что ей нужен покой.
Габриель лежала и пыталась осмыслить эти новости, насколько позволяла
ей обессиленная потерей крови голова. Свобода совести - смысла этих слов
она не понимала, улавливала только, что он благоприятен для нее. Две
протестантки, и больше никто, были за нее; они хотели, чтобы королева
Франции была родом из их страны. Отнюдь не какая-нибудь принцесса чужого,
пусть даже могущественного дома, инфанта, эрцгерцогиня, богатая
княжна. Не надо больших денег и влиятельного родства, о чем непрестанно
помышлял господин де Рони, ища по всей Европе, какой союз был бы для короля
всего полезней.
Об этом Габриель знала с самого начала. Холодный расчет верного слуги,
ненависть всех тех, кто сверху вниз смотрел на нее и ее происхождение,
то и другое, к несчастью, не было для нее тайной, а стало ей привычно.
Только любовь короля и "выбор сердца" позволяли ей видеть жестокие
и неумолимые истины сквозь розовую дымку. Она боялась инфант, но
предостерегающий голос заговорил в ней лишь недавно, - с тех пор, как ее
возлюбленный повелитель стал страшиться кривых сабель с востока. Да, не
возникни в нем сознание опасности, в ней бы оно молчало; теперь же она
благодаря детям была частицей его плоти и крови. Второе дитя родила она
своему повелителю, и опасности как будто перестали надвигаться, правда,
они остановились лишь на сегодня и завтра; она предчувствовала, что потом
все начнется снова.
Габриель отворачивает лицо от света, чтобы легче было думать. "У меня
две доброжелательницы, обе протестантской веры. Как же так, я-то ведь не
протестантской веры. И вокруг короля нет протестантов, кроме господина
де Рони, который меня ненавидит. Что же из этого получится? Что хотела
сказать сестра короля? Ответа не найти, особенно сейчас, да и потом это
будет нелегко. Усни, предайся невинным грезам о своем брачном наряде".
Габриель втянута в крупную игру мощных сил, запуталась в ней и многого
не разумеет, только чувствует: нечистая это игра. Мячи летают, и
ставка слишком высока, не она ли то сама? Игроки целятся, ловят и промахиваются;
последний соберет все мячи и унесет ставку. Король ведь так
хорошо играет, неужели не ему достанется она? Правда, он совершил тот
пресловутый смертельный прыжок, который многое предрешил. Неужели и исход
игры за Габриель? Она уснула, невинно грезит она о своем брачном наряде.
КАРДИНАЛ АВСТРИЙСКИЙ
Генрих, Габриель и двор покинули Руан и воротились в Париж к самому
карнавалу. Этот карнавал проходил особенно шумно; таково было первое
следствие честного поединка в Руане, из которого король вышел победителем.
Париж тоже признал себя побежденным. Знать и даже почтенные горожане
снизошли до забав простонародья, потому что считали: король питает
слабость к простонародью и его нравам. Кавалеры и дамы не отставали от
черни, на ярмарке и многолюдных улицах кавалеры смешивались с толпой зазывал,
школяров и носильщиков, а прежде только приказали бы своим лакеям
проучить подобную мразь при первой же непочтительной выходке. Теперь они
сами набивались на стычки и споры, не возмущались, получая удары, а некий
адвокат, от которого ничего подобного нельзя было ожидать, даже потерял
в кабаке шляпу.
Дамы забыли свое тонкое воспитание и открыто посещали балаганы, где
показывали разных уродов. Более того, они заводили знакомство с публичными
женщинами самого низкого пошиба. Ходили слухи, будто одна дама
вместе с девкой отправилась в некий дом, правда, под маской, и не сняла
ее даже в самую критическую минуту. Габриель, которой об этом рассказали,
на ближайшем приеме повернулась к легкомысленной даме спиной, хотя
обычно была образцом вежливости. Но помочь ей ничто не могло, ей самой
ничто не вернуло бы доброго имени, ни учтивость, ни единичная вспышка
гнева.
О короле, маркизе д'Эстре и кардинале Австрийском, захватившем Кале,
сложили во время этого карнавала четверостишие, которое было на устах у
всех парижан:
Великий Генрих не пропал,
Испанцы уползли на брюхе.
Теперь бежит он от попа
И прячется под юбку шлюхи.
Габриель вспоминала радушный, дружественный город Руан, там бы не
стали ни сочинять, ни петь такие вирши. Она хотела пресечь их распространение
и даже подкупила нескольких дюжих молодцов, чтобы они приняли
должные меры. Но тщетно, однажды вечером, когда они остались вдвоем,
Генрих проговорился, что знает эти вирши. И процитировал их в самый разгар
любовных утех.
В ответ Габриель резко отстранила его. Потом серьезно попросила, чтобы
он перестал играть. Даже игра в мяч, как ни ловок он в ней, как ни
приятно на него смотреть во время игры, все же стоит дорого, а главное,
карты, он из-за них непременно попадет в руки ростовщиков. Она знала,
кого имела в виду-человека по имени Цамет. Дом Цамета был в одно и то же
время игорным притоном, ссудной кассой и борделем, и король посещал его.
Пожалуй, лучше все-таки было сопровождать его, хотя бы на знаменитую
ярмарку в Сен-Жермене, и Габриель взяла с собой нескольких дам, в том
числе свою тетку де Сурди и мадам де Сагонн. Последняя любила посплетничать.
Габриель рассчитывала на то, что все немедленно дойдет до сведения
двора. Поэтому она устроила так, чтобы король стал торговать для нее
кольцо, португалец запросил несуразную цену, и Габриель отказалась от
кольца. Но бережливость так же мало помогла ей, как и строгость нравов.
Кто ищет недоброжелательных объяснений, всегда найдет их.
Во вторник на масленой у мадам Екатерины Бурбонской состоялся большой
бал в честь Габриели. Тюильрийский дворец, в котором жила сестра короля,
сиял огнями, не осталось ни одной темной каморки, ни одного укромного
уголка. Все придворные дамы, собравшиеся вокруг сестры короля и его бесценной
повелительницы, были одеты одинаково в бирюзовый шелк; бирюзовый
- излюбленный цвет белокурой Габриели, а шелк - из мастерских короля. На
всех были маски; чтобы отличить одну от другой, надо было доподлинно
знать телосложение своей дамы или заранее условиться с ней.
Музыка звучала с хоров, негромко и степенно, здесь допускались одни
строгие танцы, и некоторые девицы утверждали потихоньку, что будет очень
скучно. Многих удивляло, что кавалеры запаздывают, а затем еще больше,
что они прибыли все разом. Появление их было весьма странно, некоторые
из них, присев на корточки и тяжело выбрасывая вперед ноги, с громким
стуком прыгали по зале. Другие шагали, выпрямившись во весь рост, который
вдобавок непомерно увеличивали скрытые ходули и высокие шапки, украшенные
астрологическими рисунками. Эти великаны тоже стучали в тазы деревянными
ножами. По их длинным одеяниям можно было понять, что они
изображают волшебников. Вместе с тем они смахивали и на брадобреев, а
прыгуны напоминали цирюльников. Даже пиявки или нечто похожее торчало у
них из карманов.
Дамы сперва смущенно смотрели на происходящее, на непрерывное шествие
своих кавалеров, которых уродовали не только личины и длинные носы. Это
была какая-то помесь чародеев с цирюльниками - одни были похожи на скачущие
обрубки, у других головы высоко парили под знаком созвездий, те
привязаны к земле, эти вознесены над ней, ни одного настоящего человека,
все карикатуры, следующие друг за другом по пятам, а в целом какой-то
парад марионеток: право же, дамам стало не по себе. "Неужели это наши
кавалеры?" - спрашивали они, пока вертелся хоровод. Некоторые захихикали,
и, наконец, все безудержно рассмеялись. У двух или трех смех перешел
в припадок, они визжали, откинувшись на спинку стула.
Их крики, а также странное представление привлекли внимание челяди.
Даже привратники и солдаты, отгонявшие внизу любопытных, покинули свои
посты; каждый предполагал, что его заменит другой. Но другой думал то же
самое, и потому постепенно все очутились наверху. Они теснились в одной
из галерей и через растворенные двери заглядывали в залу. За ними прошмыгнули
любопытные, которых некому было выпроводить, и вскоре вся галерея
наполнилась посторонними зрителями. Солдаты не спешили разгонять
толпу, потому что им здесь тоже было не место. По причине давки, которую
они сами создавали, люди вталкивали друг друга в бальную залу, где придворные
исполняли балет брадобреев. Господа не раз удостаивали своим вниманием
улицу. Теперь улица явилась с ответным визитом.
Среди тех, что пришли с улицы, находился настоящий брадобрей. На нем
тоже был картонный нос с бородавками. Нос и звание давали ему, на его
взгляд, право принять участие в балете, раз он исполнялся в его честь.
Он присел на корточки, как остальные брадобреи, и принялся стучать своими
инструментами, которые были неподдельными, и пробовал тоже выбрасывать
ноги по всем правилам искусства. Но этому искусству он не обучался,
а потому опрокинул того, кто плясал перед ним, сам же упал на руки плясавшему
позади. Падая, передний брадобрей увлек за собой одного из чародеев,
тот поскользнулся на своих ходулях и во весь огромный рост обрушился
на нескольких прыгунов. За ним зашатался и следующий чародей. От
испуга и любопытства подняли крик и дамы и простонародье. Никто не мог
бы сказать, в ком сильнее был испуг, а в ком любопытство.
Между тем подлинный брадобрей лежал в объятиях поддельного, и последний
распознал подлинность первого, нюхом ощутил ее. А потому он сказал:
- Хочешь, свинья, заработать экю?
- Еще бы, - сказал подлинный.
- Видишь зеленую особу, которая прячется за стеклянной дверью? Выбрей
ее наголо, как полиция бреет таких девок, - потребовал поддельный. Подлинный
возразил:
- А вдруг она дама? За экю рисковать не стоит, меньше золотого взять
нельзя.
- Согласен на золотой. - Поддельный брадобрей показал монету. - Дело
в том, что эта особа носит парик, и ты выбреешь ее для виду. Шутка условлена
заранее. Будь наготове, когда тебя позовут.
Тут, наконец, фигуры смешавшегося балета пришли в порядок, брадобреи
стояли во весь рост, а чародеи - на своих ногах, без ходулей. Дамы проявляли
живейшую заботу о своих кавалерах - не пострадал ли кто-нибудь из
них при падении. Каждая искала своего и находила его легче, чем он ее.
Габриэль д'Эстре схватила в сутолоке руку короля, она давно узнала его в
среднем из семи чародеев.
- Сир! Скорее прочь из сутолоки. Возлюбленный повелитель, вспомните
Жана Шателя и его нож.
С этими словами она увлекла его в один из ближних покоев; там она
поспешила задуть все свечи, до которых только могла достать. Ни на миг
не выпуская руки Генриха, она закрыла его собой, чтобы его не было видно,
и прошептала:
- Этого вам не следовало делать.
- Бесценная повелительница, я не виноват, что представление приняло
такой оборот. Вы ведь знаете, что я хотел изобразить чародея, и больше
ничего. Брадобрей явился по собственному почину. Балет чародеев и брадобреев,
хотя и разучивался очень тщательно, все же был допущен по нечаянности
и неосмотрительности, уверяю тебя и клянусь тебе. - Генрих поцеловал
ее прелестный подбородок. Красивый рот был прикрыт кружевом маски.
Тем временем в зале стало необыкновенно тихо. Оба выглянули туда, но
не разобрали, что случилось. Измененный, шутовской голос проблеял, нарушив
тишину:
- Солдаты, повинуйтесь мне. Я состою при дворе. Возьмите зеленую особу,
она убежала от меня и захватила мои драгоценности.
Другой хриплый голос прервал его:
- Правильно поступила девка, что окупила свои и мои убытки. Потому
что мне вы не уплатили за сводничество, старый скряга.
Зеленая особа, как ее именовали, принялась браниться: по сиплому голосу
было ясно, что это уже не подделка. Говору улицы подражать можно,
но тону - нельзя. Словом, тут разыгрывалась комическая сцена между девкой,
нарочно для того приведенной, и двумя кавалерами, которых король и
его возлюбленная вскоре узнали по голосам.
- Это господин де Роклор, - сказал Генрих.
- Это господин де Варенн, - сказала Габриель. И еще тише добавила: -
Ужасно.
Она угадала раньше, чем это понял король, что готовится оскорбление
ей. Господин де Роклор, товарищ короля из поры его юности, его
сверстник, он сохранил легкие нравы тех времен. Меня ему не за что ненавидеть.
Он протестант. Но он любит посмеяться; и потехи ради он предает
меня сейчас моим врагам, сам, может быть, того не зная.
- Вот дурни! - Генрих хотел вмешаться. Габриель удержала его. - Что
это взбрело на ум моему Роклору? - спросил он. - А Варенн? Ведь он когда-то
был вестником между мной и вами. И за это из повара стал богачом.
А сейчас изображает сводника, будто он на самом деле не таков. Господи
помилуй, меня окружают безумцы.
- Менее безумные, чем вы полагаете, - пробормотала Габриель и вся поникла
у него на груди. Тут он увидел, что под маской глаза у нее подернуты
слезами.
- Красавица моя, - пробормотал он. - Сердце мое. -
Перед ее горем он совсем растерялся. Там, в зале, делали вид, что шутят.
А то, что преподносится шутя, никогда не следует принимать всерьез,
даже если на самом деле это серьезно.
Габриель шептала настойчиво:
- В этой комнате есть потайной ход. Как бы отыскать дверь в стене!
Скорее прочь отсюда, мой возлюбленный повелитель!
Но найти секрет было не так просто, особенно не зная его в точности.
Выстукивая стены, Генрих приблизился к выходу в залу - и несколько раз
уже заносил ногу, чтобы броситься туда и прервать комическую сцену, ибо
и он теперь слышал, сколько в ней скрывалось ехидства, яда и насмешки.
Двое солдат из стражи тоже приняли в ней участие, и пока сводник оборонялся,
мнимый придворный непрерывно требовал брадобрея с бритвой. Девка
между тем хриплым визгливым голосом хвастала, что у нее есть защита,
против которой бессилен кто бы то ни был. Словом, нельзя терять времени,
ни минуты нельзя терять, с каждой фразой становится яснее, что они подразумевают
меня и мою бесценную повелительницу.
Он оглянулся на Габриель: она прислонилась к стене, рука ее лихорадочно
нащупывала дверцу. Но спасение она ждала уже не от потайного хода.
Он сам должен оградить ее; того же хотел, к тому страстно стремился и
он. Если бы я мог вмешаться и выступить совершенно открыто!
Он готов был сделать это, но другой опередил его.
Тот тоже был наряжен чародеем, а ростом и проворством движений напоминал
короля, даже хватка его показалась знакома зевакам, когда он
отстранил их. Брадобрея он встряхнул так, что у того выпала из рук занесенная
бритва, и швырнул его на пол. Сводник Варенн был награжден пинком
в зад, оба солдата убрались сами. Остался один господин де Роклор, который
все еще пытался блеять по-козлиному. Но у него пропала к этому охота,
когда новый участник представления сбросил маску.
Это оказался граф Суассон: какая неожиданность для большинства! Фигурой
и, пожалуй, даже лицом он до некоторой степени походил на своего августейшего
кузена, только он был лишен остроты ума и величия. То и другое
у Суассона в подобных случаях заменялось свирепой миной; вот и сегодня
его лицо от гнева залилось краской по самую шею. Бороды он не носил,
иначе многие с перепугу все еще думали бы, что это король.
После того как услужливый кузен обратил в бегство всех врагов зеленой
особы, он взял ее за кончики пальцев, словно вел настоящую даму. Кто
знает, какие глупости он еще затевал. Но, на беду, уличная девка была
пьяна. Преступные шутники привели ее во дворец, невзирая на ее состояние.
От ярости и от того, что все взоры были устремлены на нее, хмель
еще сильнее ударил ей в голову, - так что она совсем разошлась и со всего
размаху ударила беднягу Суассона головой в живот, хотя он изображал
ее кавалера. Брадобрей в своем старании обрить девку, сдвинул ей парик,
и тот не выдержал буйных движений. В конце концов он свалился у нее с
головы, и она оказалась лысой, совершенно лысой. Она сама заметила это,
только услышав взрыв хохота и среди придворных, и среди народа. Сперва
она окаменела, затем стал искать жертв для своей мести, но, увидев, что
она одна на поле брани, с воем кинулась в глубину залы.
Все это было гадко и крайне постыдно, независимо от того, принадлежали
ли действующие лица ко двору или явились с улицы. За всех обиженных
вступиться мог один лишь король, что он и поспешил сделать. Вместе с мадам
д'Эстре, своей бесценной повелительницей, вышел он из ближнего покоя;
они держали друг друга за руки, лица их были открыты. Король заговорил
громко, чтобы слышали все:
- Это была шутка, которую придумал я от начала до конца. Приношу благодарность
любезной даме, которая изображала пьяную и бритую девку, а на
самом деле она трезва, обладает великолепной шевелюрой, и я дарю ей дорогой
алмаз.
В народе эта речь вызвала большую радость, а двор вздохнул с облегчением.
Господин де Роклор, наконец-то все уразумев, приблизился к королю
и готов был упасть на колени. Но его величество не допустил этого и с
похвалой отозвался о его удачной выдумке и всей комической сцене.
- Удалитесь, мой друг, и закройте за собой дверь. Мадам утомилась от
смеха и нуждается в кратком отдыхе.
Спустя некоторое время кто-то отважился открыть дверь ближнего покоя.
Король и мадам д'Эстре покинули его, непонятно, каким путем.
Он отправился с ней в ее дом, граничивший с Лувром.
- Сир! Не уходите. Я одна.
Генрих:
- Бесценная повелительница, скоро мы будем соединены навсегда.
Габриель:
- Вы не думаете того, что говорите. Вы думаете, что я всем ненавистна.
Ведь вы сами видели это.
Генрих:
- А я? Мы оба одинаково вознесены на недосягаемую высоту и беззащитны.
Чем выше мы будем, тем беззащитнее.
Габриель:
- Разве нет у нас друзей?
Генрих:
- Они лишь осложняют наше дело, как мой кузен Суассон осложнил комическую
сцену.
Габриель:
- Мой высокий повелитель. На комической сцене нынешний день не кончится.
Она зарылась головой в мягкую подушку, чтобы самой не слышать своих
слов. Так она ждала, чтобы он ушел.
В своем безлюдном Лувре он лег в постель. Было одиннадцать часов, он
рано покинул бал. Не успел он уснуть, как к нему вошел господин д'Арманьяк.
- Сир! Амьен!
Д'Арманьяк поперхнулся этим словом и не мог больше ничего выговорить.
Но Генрих уже вскочил на ноги. Крепость Амьен взята врасплох, захвачено
сорок пушек, и ничто, никакая река, никакое войско не преграждают путь к
Парижу. Он идет беспрепятственно.
- Он погиб, - сказал Генрих, стоя в ночной рубашке. Его первый камердинер,
дрожа, спросил - кто.
- Кардинал Австрийский.
САПОЖНИК ЦАМЕТ
Рони разбудили в его арсенале и вызвали к королю. Король без устали
шагал по своей комнатке, позади покоя с птицами. Зажженные свечи не могли
обмануть птиц, они молчали, нахохлившись. Король ходил безмолвно,
опустив голову, шаркая туфлями, полы халата волочились за ним. Дворяне
его стояли, вытянувшись вдоль стен. Ни звука, ни слова. Господин де Рони,
едва войдя, почуял недоброе.
- Эй! Друг! Беда, - в самом деле крикнул ему навстречу король.
Когда верный слуга узнал, что речь идет об Амьене, что взяты и город
и крепость, он опешил.
- Кто это сделал? Как это случилось?
- Испанцы. Среди белого дня, - сказал король. -
А все потому, что города отказываются принимать мои гарнизоны. Теперь
мне снова надо выступать в поход, сегодня же на рассвете. Против испанцев,
- повторил и подчеркнул он, чтобы никто не мог угадать, чего он на
самом деле ждал и опасался: воевать ему придется со Священной Римской
империей.
Такой разум, как у него, мыслит верно, но мыслит чересчур поспешно.
"Немецкие князья, с которыми я был прежде одной веры, теперь не захотят
помогать мне, - справедливо решает он. - На этот раз для меня на карту
поставлено все". Так и есть, впрочем, и раньше для него на карту ставилось
все. Кардинал Австрийский - полководец Священной Римской империи:
совершенно верно, и многие ему подобные еще пойдут на тебя войной. Сама
же империя зашевелится лишь после того, как вновь истекут двадцать лет.
Тебя не будет при этом, Генрих. Твое воздействие на судьбы мира выразится
в том, что ты отвоюешь себе эти двадцать лет. А после тебя начнется
великая война, несущая длительные бедствия. От своего королевства ты
отвратишь ее, хотя телесной оболочкой не будешь при этом. Но твоя тень
отвратит ее, потому что мыслил ты верно, хоть и слишком поспешно. Сир!
Редко случается, что человек мыслит на будущее, а действует в отведенном
ему времени.
Верный слуга Рони и действовал и мыслил исключительно в отведенном
ему времени, и это было очень хорошо. Если бы его государь сейчас заговорил
с ним о Римской империи, Рони про себя сказал бы: "галиматья" меж
тем как лицо у него осталось бы каменным. Но король попросту потребовал
денег и пушек для Амьена. И попал в точку - Рони, не ожидая приказа, сам
принял меры, особенно в отношении пушек. Хуже было с деньгами, а они
ведь всего важнее. Сейчас они бы могли быть, да и были бы. Но не надо
забывать об отмене налогов, о льготах крестьянам, ссудах ремесленникам,
о выкупе городов.
Чрезвычайные обстоятельства требовали от господина де Рони беспощадной
откровенности. Во что обошлись постройки короля, во что его празднества,
его страсть к игре. Если бы тут на столе лежали хотя бы те
деньги, которые поглощены бесценной повелительницей! На трех, столах не
уместить бы их. Едва он кончил, как в комнате появилась она сама. Ей сообщили
о несчастье, когда она в тревоге лежала без сна. Она надела то же
платье и даже маску и поспешила к своему повелителю, она хотела разделить
с ним тяжелые минуты, а также искала у него защиты.
Генрих взял ее за руку, как незнакомку с замаскированным лицом, и
подвел к господину де Рони; она грациозно склонила голову, а Генрих сказал:
вот прекрасная дама в наряде цвета бирюзы, которая добудет ему денег
на военные нужды. И тут же сам с помощью д'Арманьяка надел платье
чародея, подвязал маску и вышел вместе с возлюбленной. К свите их присоединились
многие из гостей, которые танцевали у сестры короля. Время было
позднее, но улицы все еще полны людей и шумны. Генрих никогда не видел
столько нищих; собственное положение делало его проницательным, граница
между беспечностью и нуждой сразу обозначилась ужасающе резко.
Король прошел весь путь пешком, дабы народ видел его и не верил в беду;
таким образом, ночное шествие достигло улицы де-ла-Серизе и глухой
стены - за ней, казалось, не могло быть ничего. Однако всякому был знаком
отгороженный сад, уединенный дом, и король давно уже не делал тайны
из своих посещений сапожника Цамета; Когда растворилась железная дверца,
слуги с факелами ринулись через сад, выстроились и осветили его. Это был
сад в итальянском вкусе, больше колонн, чем деревьев, больше камня, чем
дерна, вместо зеленеющих зал - храмы, построенные в виде руин. На низком
фасаде дома не нашлось бы мес
...Поділитися у соцмережах
