Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...ие. - Комик повернулся лицом к стене, как будто собирался
на самом деле совершить отправление. - Ой-ой-ой! - застонал он.
- Ничего не выходит. Между тем этот орган создан для более прекрасных
целей. - Угрюмый фигляр круто повернулся и заквакал прямо в лицо даме: -
А в этом у короля затруднений нет, как известно всем.
- Нет, - ответила она спокойно. - В этом затруднений нет. Но и все
остальное в полном порядке. Вы, сударь, лжете.
- Будем надеяться, - сказал Тюренн вместо приятеля, который попросту
скосил глаза на свой кривой нос. - Слух, надо полагать, не верен. С другой
стороны, он напоминает нам о том, что болезни короля могут воспрепятствовать
его важнейшим решениям.
Габриель слушала и ждала.
- Своей бесценной повелительнице он обещал престол очень, очень часто,
- подчеркнул Тюренн, - в этом я, надо полагать, не ошибаюсь. Во всяком
случае, не чаще, чем нам, протестантам, обещал права и свободы, но
не исполнил еще ничего, ничего не сделал, ни для вас, мадам, ни для нас.
- Я ему верю, - сказала Габриель. - Верьте и вы королю, он все исполнит
в урочный час.
Тюренн:
- Урочный час настал. Ибо он хочет вернуть Амьен и избавиться от одного
из своих злейших врагов. Я сам себе владыка, а по ту сторону границы
у меня есть союзники одной со мной веры. Я могу либо дать королю
большой отряд войск, либо не давать, и сделаю выбор соответственно моему
долгу перед самим собой и своей верой.
Габриель:
- Больше перед самим собой, как мне кажется.
Тюренн:
- Мадам, неужто вы так плохо понимаете свою выгоду, как хотите показать?
Помогая нашей вере, вы прежде всего поможете себе!
Габриель:
- Чего вы от меня требуете?
Тюренн:
- Чтобы вы постарались уговорить короля и не успокоились до тех пор,
пока он не издаст эдикта, которым протестанты во всем королевстве приравнивались
бы в правах к католикам. Чтобы они могли свершать свое богослужение
повсюду, но чтобы в их крепостях месса по-прежнему была запрещена.
Габриель:
- Этого он не обещал никогда.
Тюренн:
- Но поступать он будет теперь так, как потребует необходимость.
Габриель:
- Нет, не будет, ибо необходимость имеет ваше обличье и носит ваше
имя, герцог.
Тюренн:
- Сегодня или никогда я добьюсь того, что король признает мой титул и
независимость моих владений. Надо пользоваться случаем.
"Если у тебя, изменника, только этот один случай, то у меня их много",
- думала Габриель, но тут же решила не обнаруживать своих истинных
чувств, ограничиться пустыми словами, а собеседника вызвать на откровенность.
- Превосходно, - сказала она. - А я? Где тут моя выгода?
Он милостиво кивнул головой.
- Мы начинаем понимать друг друга, мадам. Вы хотите вступить на французский
престол. Есть много людей, которые скорей убьют вас, чем допустят
до этого.
Габриель твердо возразила:
- Удача короля сильнее всех моих врагов. Здесь, под Амьеном, военная
удача решит мое дело.
- А удачу решаем мы.
Тюренн разглядывал прелестную женщину, словно серьезно взял на себя
труд задуматься над ее судьбой.
- Вы попали в заколдованный круг, мадам. - Он нагибал голову то к одному
плечу, то к другому, чтобы лучше разглядеть ее. - Мне жалко вас.
Поймите наконец, кто держит вашу сторону, - только протестанты. У вас
есть друзья, которые готовы подставить руку, дабы она послужила вам ступенькой.
Это тотчас же воспроизвел господин де ла Тремойль. Он стал на колени,
осторожно приподнял ногу Габриели и поставил ее на ладонь своей вытянутой
руки. Она не противилась, позабыв на время о своем намерении быть
сдержанной.
- Это правда? - спросила она настойчиво. Бородатый шут сдвинул ее ногу
с ладони до кончиков пальцев. Потом он опустил ее, и она подошвой
упала на его склоненный затылок, занятый обширной плешью.
Гордый Тюренн, указывая на это, заметил лишь:
- Как видите, мадам.
Теперь она притворилась польщенной и полной доверия, сама же поняла,
что такие друзья крайне опасны. Господина де ла Тремойля она попросила
изменить неудобную позу. Ведь чувства свои он уже выразил достаточно ясно.
- Протестанты помогут мне подняться, а я помогу им. Если же я сорвусь,
это отразится и на них, и тут не одна голова может слететь с плеч.
- Она показала на лысую голову де ла Тремойля.
Оба гостя смущенно молчали; так далеко они еще никогда не заглядывали.
Однако это было замечание, над которым не мешало призадуматься.
- Наш союз чреват опасностями для каждого из нас, - сказала она. -
Говоря прямо, мы предаем короля.
- Так же поступает он сам в отношении нас с вами, - сказал Тюренн и с
этим поднялся. Отвесил небрежный поклон, сделал вид, будто собирается
уйти, но вернулся, подошел к Габриели ближе, чем раньше, и заговорил,
прикрыв рот рукой, как сапожник Цамет. - Мадам, свой риск мы берем на
себя. Во сколько цените вы ваш собственный? Десять тысяч ливров в год,
столько приблизительно я кладу на него. Вы будете получать такое содержание
от протестантов, и владетельный князь, обладающий большим богатством,
ручается вам за аккуратную выплату.
Габриель не могла сразу придумать, как ей уклониться, фигляр помог
ей. Он стал подражать рыночному шарлатану, голосом которого был наделен
от природы.
- Восемь с половиной су, первый раз, кто предложит больше?
- Надо предложить больше, - подтвердила Габриель и отпустила обоих
самым недвусмысленным образом: отвернувшись, она позвала своих прислужниц.
У подножия холма Тюренн собрал свой полк и увел его.
- Вы правы, что не оставляете здесь ничего, - прогнусавил господин де
ла Тремойль. - Эта особа ни слова не скажет своему рогоносцу. Я подозреваю,
что она любит его, как Пенелопа Улисса.
- Я подозреваю, что она так же пристрастна к деньгам, как разве что
господин де Рони, - заявил господин де Тюренн.
Оба оглянулись на стоявшую вверху палатку с королевским штандартом.
ОНИ ПИШУТ
Когда стало известно, что он едет, его бесценная повелительница верхом
поскакала ему навстречу. Они обнялись, не сходя с седла. Но разговор
их на обратном пути не касался чувств.
- Сир! - начала Габриель. - Довожу до вашего сведения, что герцог
Бульонский и другие протестантские вельможи либо будут сражаться за вас,
либо удалятся, в зависимости от вашего поведения.
- Они желают добиться большей власти, под обычным предлогом, будто их
религия требует большей свободы. Не тревожьтесь, мое величайшее сокровище!
Я решил освободить религию, но ее приверженцев, которые захватывают
большую власть, я запру в тюрьму.
- Сир! Мой возлюбленный повелитель, остерегайтесь тех, что стоят за
вашу прежнюю веру, а также и меня. Это моя партия, и она хочет принудить
вас сделать меня вашей королевой.
Он посмотрел на нее, широко раскрыв глаза от изумления и восхищения.
Итак, она отрекалась от своей партии и доверялась ему одному. Ее прелестное
лицо не таило от него стыда и тревоги.
- Что же случилось еще, мое величайшее сокровище?
Она молчала до тех пор, пока они не достигли лагеря. В своей палатке
она созналась:
- Сир, возлюбленный мой повелитель, меня хотели деньгами склонить к
измене вам.
- А стоило того? - спросил он; и когда она назвала предложенную сумму,
он посоветовал принять ее. Когда казна пустеет, ничем пренебрегать
нельзя.
Но она вытащила мешок, поставила его на самое высокое кресло в палатке
и подвела к нему своего повелителя.
- Я заложила свое имущество. Сапожник Цамет дал мне этот мешок.
Большего я не стою. Я вся, как есть, принадлежу вам до самой смерти, мой
властитель и мой возлюбленный.
Это было ее признание, подобного он не слыхал никогда. И так как она
хотела даже опуститься на колени, он крепко ее обнял. Сбросил с кресла
мешок, тот зазвенел; а на кресло посадил любимую женщину.
Его Рони тоже доставлял ему деньги для военных нужд, но происходило
это по-иному. Из месяца в месяц, пока длилась осада Амьена и вся кампания,
Рони появлялся с пышной свитой, без которой не мог обойтись, и всякий
раз приводил сто пятьдесят тысяч экю, которые ему удавалось наскрести
у членов парламента, у богатых вельмож, состоятельных горожан, а
главное, у откупщиков. Последним он грозил судебным следствием, и они
тотчас уступали. Величественное шествие двигалось под многочисленным
конвоем для охраны ценностей - пушки, пехота, снова пушки, господин де
Рони посреди четырехугольника развернутых знамен, перед ним орудия, позади
него казна, и он повелевает тем и другим. На нем тонкий панцирь,
вокруг шеи дорогие дамские кружева, а золотой шарф застегнут на плече
аграфом, блеск и игра которого видны издалека.
Королю он докладывал о попытках подкупить его. Сам-то он против этого
вооружен, чего не скажешь о других. Собственная тетка бесценной повелительницы,
мадам де Сурди, не отказалась принять ожерелье от одного финансиста,
который, впрочем, был настолько дерзок, что и у мадам де Рони
оставил алмаз стоимостью в шесть тысяч экю. Больше он это сделать не осмелится.
Господин де Рони не замедлил проучить осквернителя финансовой
морали. Чем только, не говоря уже о деньгах, король не был обязан своему
верному слуге! Как бы мог он обойтись без него! Господин де Рони заключал
договоры с мясниками и кормил двадцать тысяч человек. Господин де
Рони завел в войсках образцовые госпитали, чего раньше не водилось, и
спас бесчисленное количество раненых.
Чтобы он не зазнался сверх меры, Генрих принужден был напомнить своему
несравненному слуге, что королю самому не бывать в живых, если бы его
не спас простой солдат. Его земляк, гасконец, неведомо, как попавший в
число защитников крепости, крикнул сверху, со стены:
- Эй! Мельник из Барбасты! - Так звали его на далекой родине. - Берегись!
Кошка сейчас окотится, - закричал гасконец на своем языке, который
здесь понимал один Генрих. Таким образом он узнал, что стоит на мине,
которая разорвала бы его, не отскочи он вовремя.
Но так как он был жив и не сходил с коня, то под конец овладел и
Амьеном. Три с лишним месяца трудов, не считая поездок в Париж, где ему
приходилось произносить громовые речи, иначе его столица отказалась бы
от него. Сперва был разбит кардинал-эрцгерцог Альбрехт Австрийский, затем
пал Амьен. Эрцгерцог был разбит и изгнан из королевства, и уж никогда
больше не увидит его; и все благодаря мастерству полководца, который
научился, подобно герцогу Пармскому, уклоняться от самых решительных
битв. Зато донимал противника в траншеях и окопах минами и контрминами.
Когда к кардиналу подоспела помощь из Нидерландов, он сам был уже слишком
слаб, потерпел поражение и отправился восвояси. Помощь оказалась недостаточной.
Почему недостаточной? Генрих как-то раз, очень давно, в
мыслях коснулся критической минуты, когда вся Римская империя двинется
на него. Критическая минута миновала.
Особенного ничего не случилось, только то, что он отвоевал один из
своих городов и нанес поражение старому дону Филиппу. Это будет последнее,
ибо старик хочет заключить мир. Мир! Двадцать шесть лет его почти
не знали или не знали вовсе, его то обходили, то нарушали. Теперь он будет
запечатлен на бумаге, что сделает его нерушимым, самые сильные армии
не смогут нарушить его. Он будет скреплен печатью; в горящий воск
вольется честь королей. Он будет подтвержден присягой, и бог оградит
его.
Чему надлежит быть священным и непреложным, то требует времени. Пока
что послы со своими наказами и полномочиями находятся в пути, и переговоры
еще не начались; король Генрих с тревогой ждет их. Неужто Габсбург
действительно оставит без помощи своего старика Филиппа, столь долго
считавшегося властителем мира? Пока они в пути, пока они не прибыли, он
ежечасно получает донесения о них, он ежедневно принимает меры, дабы его
победа стала делом решенным и не было бы больше нужды оспаривать ее.
Еще в лагере под Амьеном он назначил Рони начальником артиллерии.
Сделал он это не без понуждения со стороны верного слуги. Иного выхода у
короля теперь уже не было, учитывая усердие господина де Рони, а также
суровый вид, который он принимал, напоминая, что, в сущности, не имеет
ни должности, ни звания: он - главноуправляющий финансами, которого так
не именуют; начальником же артиллерии по-прежнему числится господин Жан
д'Эстре, никчемный старец, хотя и родной отец бесценной повелительницы.
Последняя была очень довольна, что король откупил у ее отца место начальника
артиллерии. Много денег, и опять они попали в ту же семью; это
вызвало новые нарекания верного слуги против Габриели. Она рассчитывала
смягчить его. Нет, ее уступчивость настроила господина де Рони еще враждебнее
к ней, впрочем, то лее самое сделало бы и ее сопротивление.
Но под Амьеном король даровал своей возлюбленной титул герцогини де
Бофор. Этим была скреплена его победа и этим же открыто засвидетельствовано,
что его возлюбленной остался теперь последний шаг до престола. Его
радость была безоблачней, чем ее. Вокруг нее непрерывно возрастали опасности;
она ощущала как бы щупальца, злобно протянутые к ней. Она не могла
пробыть без короля ни одного дня и в то же время не хотела обнаружить
перед ним свой страх, ибо он переживал счастливую пору быстрого и легкого
подъема к величию и власти. Однако и тут, о бедная красавица, не все
так гладко, как тебе кажется. Он остерегается, как и ты, и осмотрительно
выбирает свой путь. Достоверно лишь одно: он победил, на время он от
всего огражден.
Генрих писал: "Храбрый Крийон, тебе остается лишь повеситься с досады,
что ты не был в понедельник здесь. Так складно все не получится,
быть может, никогда; поверь, тебя мне очень недоставало. Кардинал наскочил
на нас, точно индюк, а когда убирался прочь, то совсем скис. В
Амьене я не останусь, должен еще кое-что предпринять".
Габриель писала: "Мадам, мой старший друг! Ваш милый брат, мой бесценный
повелитель - самый могущественный король на земле. Возможно ли,
чтоб его столица меня не признала, и даже при его дворе в ходу гадкая
кличка, - право же, такого поношения я не заслужила. Мадам, я не отступаю
и во что бы то ни стало хочу умилостивить короля, дабы он перестал
гневаться на графа де Суассона. Наш друг послушался недоброго совета,
когда взял свой отряд из королевских войск и удалился перед самой битвой
вместе с герцогом Бульонским, а тот плохой протестант. Иначе он остался
бы верен, как вы. Засим, мадам, соблаговолите мне сказать: как вы меня
примете и правда ли, что вы мой старший друг?"
Катрин начала писать, но в испуге остановилась. Она чуть было не вывела:
"Герцогиня де Свиньон" - имя, которое повторялось повсюду, люди
находили его остроумным. Габриель не всем была одинаково ненавистна. Одни
просто подхватили шутку, которая была в ходу и казалась забавной.
Другие не видели никаких оснований наживать себе врагов, заступаясь за
ненавистную фаворитку. Наиболее рассудительные избегали повторять непристойное
прозвище. Мадам де Сагонн довольствовалась тем, что при имени
Габриели строила гримаску, но и гримаска исчезала мгновенно. Отсюда еще
далеко до травли и до улюлюканья. Наоборот, кто порассудительнее, тот
предвидит скорое возвышение бесценной повелительницы. Половину последнего
шага она сделает непременно, но полный шаг - вряд ли. Все же ни к чему
опрометчиво портить отношения!
Катрин писала: "Госпожа герцогиня де Бофор, мой любезный друг. Я так
вам признательна, что с трудом могу дождаться вашего возвращения, дабы
расцеловать вас в обе щеки. Вы так помогали моему милому брату и такие
подавали ему советы, словно вместо вас была я сама. Вы не хвалитесь, но
мне известно, как вы себя держали с герцогом Бульонским. Знаю также, что
после отъезда плохого протестанта король призвал к себе лучшего. Я говорю
о господине де Морнее, лишь благодаря вам вошел он снова в милость к
королю. Дорогая, вы этого не знаете. Ибо вы чисты сердцем и не рассчитываете,
когда служите истинной вере. Мы же будем делать за вас то и другое:
и рассчитывать и молиться. Сообщаю вам по секрету, что принцесса
Оранская здесь и тайно проживает у меня в доме. Она выдержала столько
страданий и столько борьбы, что в ее присутствии я особенно сожалею о
моих ошибках, хотя бы они зависели от моей натуры и были неотъемлемы от
меня. Графа де Суассона я все это время не вижу; он очень раскаивается в
том, что под Амьеном покинул короля со своим отрядом. Мы слабы. Но мадам
д'Оранж, которая сильна и благочестива, называет мою милую Габриель добродетельной
и верной христианкой".
Генрих писал: "Господин дю Плесси! Король Испанский хочет заключить
со мной мир, и хорошо делает. Я разбил его с помощью двадцатитысячного
войска, из них четыре тысячи англичан, коими я обязан дружбе королевы
Елизаветы. Хорошо, что у меня был такой человек, господин де Морней, который
пользовался ее доверием, как пользуется моим, и сумел снова соединить
нас. В знак моего доверия я посылаю вас теперь в мою провинцию Бретань,
дабы вы склонили к переговорам господина де Меркера. Он в тяжелом
положении, его приверженцы отпадают от него. Теперь он еще может требовать
от меня денег за сдачу моей провинции; а после мира с Испанией ему
не получить уже ничего, ибо я просто явлюсь к нему с войском. Покажите
свое искусство. Вы всегда были моим дипломатом - даже угадали мое истинное
отношение к протестантской религии, которое я в ближайшем будущем
намерен доказать. Когда кто-то ранил меня в губу, вы все сочли это предостережением.
Придется поверить в него, особенно потому, что оно оказалось
не единственным, ибо, как ни благоразумно я всегда стараюсь думать
и действовать, мне приходится сталкиваться с явлениями, которые противоречат
разуму. Когда я вступил в мой город Амьен, на моем пути стояла виселица
и на ней - давно казненный человек. Но его в мою честь приодели в
белую рубаху. Истлевшее тело, а наряжен так, словно восставший из мертвых.
Я и бровью не повел. Не то мой маршал Бирон: как он ни крепок, однако
вид висельника совсем подкосил его. Он вынужден был направить своего
коня к ближайшему дому; сидя в седле, прислонился к стенке и лишился
чувств".
ПРОТЕСТАНТ
Морней и сам словно воскрес из мертвых, иные пугаются его, как Бирон
испугался висельника в чистой рубахе. Меркер, последний из Лотарингского
дома, кто сохранил еще власть в небольшой части королевства, отказывается
от нее; прежде всего потому, что вынужден это сделать, ведь он хоть и
грозит испанскими десантами на бретонском побережье, но сам знает лучше
всех, что ждать этого не приходится; однако Меркер, даже скорее, чем
нужно, отречется от власти, когда перед ним предстанет Морней. Его еще
нет в замке Меркера, Меркер только ждет прибытия королевского посла.
Этот Морней сделал из маленького Наварры великого короля, в той мере,
в какой Генрих сам о себе не позаботился. Но признать собственные заслуги
короля лотарингец отнюдь не склонен. Он охотней припишет все исключительным
качествам какого-нибудь Морнея. Если уж ему удалось вернуть расположение
английской королевы, которая в гневе отвернулась от короля-вероотступника,
- он, надо полагать, способен своими заклинаниями даже
воскрешать умерших. Не успеешь оглянуться, как из гробов восстанут адмирал
де Колиньи, все мертвецы Варфоломеевской ночи, гугеноты, павшие в
прежних боях. А почему бы и не так, раз те, кто уцелел, были все равно
что погребены заживо, и протестантам, казалось, навсегда пришел конец.
Обращенному еретику, вроде этого короля, меньше всего пристало призывать
к себе своих бывших сподвижников.
Если же он призвал сейчас Морнея, значит, это только начало. Обращенный
еретик, несомненно, замыслил восстановить в правах протестантов, без
него они не дерзнули бы предъявлять такие большие требования. А ему теперь
никто не может препятствовать, ведь он победитель Испании. Сперва
он даст полную волю ереси, а затем согласится на мир с католическим величеством.
Герцог де Меркер рассматривал то, что совершалось, как нечто, мягко
выражаясь, неподобающее, идущее вразрез с порядком и освященными обычаем
привилегиями, вернее, считал все это попросту непостижимым, чтобы не
сказать бесовским наваждением. Вот король, который многое ниспроверг, но
продолжает побеждать. Он упраздняет священные установления, он шагает
через знатнейшие фамилии, даже через Лотарингский дом; через моего брата
Гиза, любимца народа, через другого моего брата, толстяка Майенна, теперь,
наконец, и через меня, сидящего на этом отдаленнейшем выступе материка,
хотя я и полагал, что ввиду долгого моего упорства я должен быть
вечен, как океан или как всемирная держава. Однако теперь и всемирная
держава оказывается преходящей, сам я принужден усомниться в себе, а потому
скоро отхлынет и океан. Замок очутится на мели.
Но пока что волны еще с привычным гулом бились о скалы, на которых
стоял замок, и вода сквозь железные решетки просачивалась в самые глубокие
его подземелья. Владелец замка здесь, наверху, открыл окно; ему был
приятен шум его океана, пусть напоминает ему, кто он такой, когда протестант
со своей королевской свитой войдет в эту комнату. Герцог принял
меры. Сколько человек будет в свите посла, столько его собственных людей
войдут в двери слева и справа. Правитель океана стал чудаком, недаром он
был братом фурии Монпансье. Тут он заметил, как его гофмаршал подал ему
снаружи знак, после чего прикрыл дверь, оставив узкую щель. Меркер обернулся
- в зале стоял только один человек, сам протестант.
Протестант глядел спокойно, а отпрыск могущественного рода щурился,
хотя и стоял спиной к свету. Однако он скоро успокоился, ибо успел рассмотреть
пришедшего и жестом попросил его приблизиться. Морней подождал,
пока герцог сядет; тогда он повернул предложенный ему стул так, чтобы
свет не падал ему в глаза. Герцог был вынужден повернуться вслед за ним,
таким образом каждый из них видел лицо другого при одинаковом освещении
и без заметного преимущества для одного из двух. Меркер думает: "Остается
еще гул волн, к которому он не привык. Прибой лишает его преимуществ".
Он некоторое время слушал протестанта, затем приложил ладонь к
уху, и Морней тотчас же оборвал речь.
Морней выждал. Окно оставалось открытым. Он разглядывал Меркера, как
тот его. Разве можно ждать робости от человека, который всю жизнь провел
в путешествиях к европейским дворам, и величайшая из королев в тот достопамятный
час была перед ним женщиной, как все прочие? Робость перед
людьми у того, кто боится бога! Лоб его стал еще выше, ибо волосы поредели;
он теперь больше, чем остальная часть лица, но на нем нет ни единой
морщины, по-прежнему гладкая поверхность воспринимает отблеск небес.
Бог господина дю Плесси-Морнея не любит изборожденных лбов. На затылке
начесано много волос, вокруг ушей все еще лежат завитки, какие сохранили
старые протестанты из времен своей славы. Некогда их носил и король Генрих!
На Морнее черное и белое оперение, как у всех этих воронов. Однако
вид благородный. Изысканные ткани, плащ в крапинку, у шеи вырез и потому
видно, что на камзоле выткан крест, черный на черном, благородно, незаметно,
но все же крест. "Как тут быть? Они высокомерны, но, к несчастью,
существуют такие положения, когда и владетельному князю невозможно покарать
их высокомерие. Например, спустить через люк в этой зале в самое
глубокое подземелье. Прилив тем временем успел так заполнить подземелье,
что у человека, стоящего во весь рост, только голова окажется на поверхности",
- думает князь под однообразный гул, сделавший его чудаком.
Хотелось бы знать, улыбается ли протестант. Лоб и глаза непоколебимо
серьезны, тем подозрительнее тонкая морщинка, которая спускается по щеке
и, возможно, переходит в двусмысленную улыбку. Морщинка спускается от
носа, кончик которого покраснел, к седому пучку на подбородке; этот пучок
как раз умещается в разрезе белых брыжей. Хотелось бы знать, отчего
покраснел нос, от насморка или от вина, а главное - улыбается ли протестант.
Тут, несомненно, не обошлось без колдовства. Герцог де Меркер
чувствовал, что его видят насквозь - его сбивали с толку некоторые суеверные
представления о мистических свойствах протестантов. С ними со
всеми дело обстояло нечисто. А этого вдобавок звали их папой.
Так как окно оставалось открытым, то Морней начал свою речь сызнова.
Он попросту решил, что испуганный противник хочет, как только можно, мешать
ему. Конечно, опытный оратор, привыкший к успешным выступлениям на
бурных совещаниях своих единоверцев, может сладить и с шумом океана, даже
не напрягая голоса, а лишь пользуясь своим искусством. Господин де
Меркер скоро в этом убедился, впрочем, для него не то было важно. Рано
или поздно ему придется покориться и отказаться от своей власти; тут
вопрос может быть только в цене. Его больше беспокоило нечто иное.
- У вас какой-то особенный бог? - спросил властитель, состарившийся
на этом крайнем выступе материка.
Морней ответил без удивления:
- Мой бог единый сущий.
- Является он вам? - спросил Меркер.
- Это он сегодня, как и всегда, дарует мне силы, - отвечал Морней.
Деловито и без вызова заявил он, что никогда не побеждал иначе, как
только правдой, но с ней побеждал неизменно, даже самых могущественных
противников, которые ее не ведали. Лицо последнего лотарингца, еще обладающего
властью, показалось ему недоверчивым; это до крайности огорчило
Морнея, ему было жаль маловера. А потому он привел наиболее веские доводы
из своих собственных религиозных сочинений; так обстоятельно он
раньше не говорил. В заключение он к вечным истинам присовокупил преходящие.
Междоусобная война в королевстве испокон века была делом рук честолюбивых
иноземцев и неизменным соблазном для полуфранцузов, - таких,
как, например, Лотарингский дом, послышалось Мер
...Закладка в соц.сетях
