Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...течка без орнамента, это было поистине произведение
ювелирного искусства из разноцветного мрамора. Хозяин дома,
одетый так же богато, ожидал короля у невысокого парадного крыльца; приветствуя
его величество, он всеми своими растопыренными пальцами коснулся
каменного пола.
Маркиза посредине между королем и сапожником, который был теперь богатым
ростовщиком и только в память первых его шагов на деловом поприще
назывался сапожником, - так вступила эта величественная троица в теплые,
маленькие залы. У каждого из троих было много планов в отношении друг
друга. Маленькие залы отличались не только теплотой воздуха, они ласкали
взгляд рассеянным светом и мягкой роскошью. Обоняние тоже услаждали невидимые
пульверизаторы. У Цамета все хорошо пахло, но отраднее всего были
ароматы из открытой напоказ образцовой кухни, где пылали очаги и хлопотали
белые повара.
Троица, связанная между собой сложными делами, медленно обходила дом.
На двоих были маски, никому не вменялось в обязанность их узнавать, за
столиками не прерывали еды или игры. Где не подносились блюда, там сдавались
карты. Генрих отыскал свободное место за столом игроков в приму.
Прима нравилась ему чуть не больше брелана; потому-то хитрый Цамет, флорентиец,
левантинец, бог весть кто, направил туда шаги короля, и пустой
стул был предусмотрен заранее.
- Цамет, - сказал Генрих, торопясь занять стул, - маркиза удостоит
вас беседы с глазу на глаз.
- Я не могу в себя прийти от такой чести, - пролепетал низенький чужестранец,
округлив глаза; лицо у него было смуглое, плоское и больше в
ширину, чем в длину, а бедра совсем женские.
- Так ведите же себя в этом деле, как будто вы дворянин, - сказал
Генрих. Он собрался было отойти, но, указав на некоторых из своих спутников,
добавил: - Я привел с собой брадобреев, и тем не менее вы единственный,
кто здесь всех стрижет. Но запомните: мне, как чародею, тоже
многое доступно.
После этого он поспешил на свое место за игорным столом. Цамет взглянул
прямо в глаза прекрасной маске; вокруг них образовалось пустое
пространство. Он холодно спросил:
- Сколько?
- Себастьян, вы красивый мужчина, - шепнула Габриель, заворковала,
засмеялась бисерным смехом и откинула голову, чтобы он полюбовался на ее
прелестный подбородок. Увидев, что он очарован, она сразу перешла на повелительный
тон. - Пять мешков золота, - приказала она, и голос у нее
стал глубокий, как колокол, когда в него ударяют слегка, и, стремительно
подавшись вперед, она сокрушила маленького человечка, - только тем, что
была Габриель, бесценная повелительница. Ему в самом деле почудилось,
будто он проваливается сквозь мраморные плиты собственного дома. От испуга
он назвал ее высочеством.
- Ваше высочество, позвольте перевести дух, - с трудом выдавил он,
напружив короткую шею, и хотел улизнуть. Она закрыла веер и прошептала:
- Тайное известие. Король победил испанцев.
После чего сама повернулась к нему спиной.
Габриель выбрала один из столиков, за которым ужинали. После всех
волнений она вдруг почувствовала сильнейший голод. Ни одна из бывших
здесь масок не узнала ее или не подала вида, что узнает. Габриель болтала,
как они, даже выпила стаканчик, ибо понимала, что самая горячая
борьба впереди. За ее спиной кто-то прошептал:
- Пойдемте!
Габриель посмотрела через плечо, выжидая, чтобы маска назвала себя.
- Сагонн, - прошептала маска в бирюзовом платье, какое было на всех
придворных дамах. Габриель вместе с Сагонн подошла к одной из дверей, за
которой свет был еще более рассеянный и комната казалась пустой. Через
порог Габриель не переступила. Спутница ее сказала торопливо и приглушенно:
- Не входите туда.
Сказала она это лишь после того, как увидела ясно, что Габриель не
решается войти. И тут у нее развязался язык:
- От подобных людей всего можно ожидать, откуда лее сапожнику так
разбогатеть. Прежнему королю он делал мягкие итальянские башмаки, незаменимые
для больных ног. Потом стал ссужать дворян деньгами и брал все
больший процент, при дворе не осталось никого, кто бы не был его должником.
У прежнего короля под конец ничего не уцелело, а Цамет сбывал все
сокровища королевства в чужие страны. Только то, что мы, женщины, отбираем
у него, остается здесь. К женщинам сапожник Цамет питает слабость,
мадам.
- Сагонн, - прервала ее Габриель. - Я желаю слышать только то, что
поручил вам Цамет, больше ничего.
Дама запнулась, потом решила возмущенно вскрикнуть. Но так как Габриель
не стала дожидаться ее возгласа, то госпоже Сагонн оставалось только
броситься вдогонку. Габриель постаралась, чтобы Генрих увидел ее появление.
Сидя за игорным столом, он всем старался показать свою бурную радость,
ибо перед ним лежали груды золота, а у его партнеров был вид побежденных.
Увидев свою бесценную повелительницу, он под маской прищурил
левый глаз: это означало больше, чем удовольствие от выигрыша. Он заметил,
как она поступила с Сагонн. На определенном расстоянии Габриель остановилась,
отсюда ее возлюбленному повелителю будет слышно, что скажет
Сагонн.
Посланница сапожника будет говорить тихо, рассчитывая, кроме того, на
гул голосов. У кого еще такой тонкий слух, чтобы уловить все, что его
касается. Габриель знает этот дар своего повелителя; от него ничто не
ускользнет.
Мадам де Сагонн, хрупкая особа с острым носом, который был скрыт маской,
и тонким ртом, который был виден, задыхалась от потрясения или оттого,
что прикидывалась потрясенной.
- Ваше высочество, - внезапно сказала и она, быть может, по наущению
сапожника. - Ваше высочество! За пять мешков, которые он дает взаймы королю,
ему хотелось получить десять. Я воспротивилась, я кричала, как попугай.
Разве вы не слышали моего крика?
- Голос ваш звучал слабо, - сказала Габриель. - Должно быть, полмешка
предназначалось вам.
- А вам целый, - прошипела Сагонн. Она не отличалась выдержкой и, как
все, думала только о наживе. Сапожнику Цамету не следовало для этого дела
брать себе неопытную помощницу. Габриель спокойно возразила:
- Таким путем я обсчитала бы короля на пятьдесят тысяч экю. Этого я
не желаю.
К Сагонн возвратилась вся ее осмотрительность.
- Вы богаты... - Она слегка преклонила колено и продолжала льстиво: -
Вы можете принести в дар нашему государю и повелителю не только свою
красоту. Но, поверьте мне, я тоже стараюсь по мере сил. Я уже успела
обуздать бессовестные требования сапожника и снизить их с десяти мешков
до семи.
- Это подойдет, пожалуй, - решила Габриель.
- Позвольте договорить до конца, - продолжала Сагонн, укрывшись веером.
- Кто-то отозвал его. Когда сапожник возвратился, ему уже было известно,
что Амьен пал, он захлебывался от злости, теперь он настаивает
на десяти мешках, а завтра дойдет, наверно, до двенадцати.
Габриель очень испугалась, что дело приняло такой оборот для ее возлюбленного
повелителя. Она слишком медлила с ответом, на что особенно
обратил внимание Генрих, именно ее растерянное молчание услышал он явственней
всего; слезы потекли у него под маской, пока он собирал и складывал
в груду золотые.
С самообладанием, восхитившим его, Габриель произнесла:
- Сагонн, простите мне, на сей раз вы вели себя, как настоящий друг.
А теперь я вас прошу: скажите господину Себастьяну Цамету, что я желаю
побеседовать с ним. Я согласна даже войти в полутемную комнату.
- Но он не согласен, - возразила та. - Он боится вас больше, чем короля.
Надо брать то, что он предлагает, а иначе не получишь ничего.
- Сделайте то, что я велю.
Тон Габриели не допускал ослушания, мадам де Сагонн отправилась, куда
ее посылали, хоть и нерешительно и с частыми остановками. Ее поведение
было естественно, так должен поступать посредник, не желающий, чтобы
стороны договаривались лично. Но Генрих, который был начеку, понял, что
дело принимает опасный оборот. Он тотчас кивнул своему старому товарищу
Роклору, и господин де Роклор с особой готовностью подставил ухо. Он надеялся
искупить то, в чем по легкомыслию провинился, иначе говоря, свою
комическую сцену.
Выслушав поручение, он пошел прочь и постарался незаметно пробраться
в ту подозрительную комнату, где и спрятался за прикрытой створкой двери;
вторая была распахнута. Габриель, которой мадам де Сагонн подала
знак, собралась войти туда; кто-то остановил ее на пороге; не кто иной,
как сам хозяин. Он попросил маркизу остаться здесь, среди общества,
кстати очень шумного. Если их все-таки вздумают подслушать, то какие же
могут быть тайны у него с бесценной повелительницей его величества. И он
прислонился к створке двери, с противоположной стороны которой расположился
господин де Роклор. Не королю поймать хитреца Цамета.
Габриель заговорила:
- Себастьян Цамет, я вижу, что ошиблась. Вы больше, чем простой заимодавец,
чье происхождение и ремесло не предполагали благородного образа
мыслей. С вами я могу говорить начистоту. Да, король в затруднительном
положении. Он потерял Амьен. Но войну он выиграет. Я знаю, что говорю,
иначе я не решилась бы отдать вам в залог все, что имею.
Так как он молчал и глаза у него округлились от изумления, она заговорила
вновь.
- У меня есть такие сведения о войне, каких у вас быть не может. А
потому я отдаю вам Монсо, замок и все владение, которое со временем станет
герцогством, под заклад и в обеспечение пяти мешков золота.
Цамет прикинул и решил раньше, чем она кончила. Эта женщина в делах
смыслит, сомнений нет. Только чувствительностью ни одна бы не добилась
того, чтобы ее захудалая сомнительная родня возвысилась вновь, а сама
она, чего еще она достигнет? Слова о герцогстве взволновали его больше
всего. Он дивился холодной самоуверенности этой женщины и находил, что
она одной с ним породы, а возможно, даже перещеголяет его. Это впечатление,
хотя и в корне ошибочное, заставило его отказаться от обычных в
торговых делах мер предосторожности. Какие вести получила она о войне?
На что глядя рисковала она всем своим состоянием во имя столь сомнительной
победы короля?
Она все вверяла ему, потому что любила его. Будь его поражение еще
непреложней, единственно непреложной оставалась ее любовь. Она давно с
избытком платила своему повелителю за дары его сердца, а потому и Монсо,
замок и владение, принадлежали ему. Это превосходило понимание какого-нибудь
Цамета. Но господин де Роклор за дверью запоминал каждое слово
бесценной повелительницы для своего короля.
Цамет сказал Габриели д'Эстре:
- Ваше имущество не стоит и пяти мешков золота, но я даю шесть. Не
вам - мне не нужно вашего залога. Королю даю я их, уповая на его величие.
После победы он вспомнит об этом.
- Непременно вспомнит, - пообещала Габриель. Она коснулась веером руки
сапожника, что он счел знаком особого благоволения и, словно зачарованный,
посмотрел ей вслед. Деньги, которые он давал взаймы, сталкивали
его с людскими судьбами. Часто единственной его прибылью была возможность
задуматься над ними.
У одного из игорных столов Габриель остановилась и проиграла трижды.
Цамет с трудом поборол ощущение озноба. Когда она приблизилась к королю,
он снял с нее маску, сам тоже открыл лицо и сказал:
- Вот и мы, - после чего при людях обнял и поцеловал свою возлюбленную.
Его партнеры, проигравшие ему, сидели перед грудой золота, словно
восковые куклы. Но Генрих рассыпал блестящую груду. С приятным звоном
покатились золотые, а он сказал:
- Господа, поделите их между собой. Я почти все время плутовал; вы не
раз могли уличить меня, но терпели, потому что узнали, кто я, хотя и не
смели узнать. Однако, если бы я проиграл, это могло быть плохим предзнаменованием.
Ибо объявляю вам, - он возвысил голос, - что не пройдет и
двух часов, как я со всеми вами выступлю в поход.
Тут все присутствующие вскочили на ноги и закричали:
- Да здравствует король!
Этот король редко покидал общество без заключительной шутки.
Сейчас мишенью оказался господин де Варенн, некогда повар, затем
вестник любви и под конец дворянин; а в комическом представлении, имевшем
целью оскорбить бесценную повелительницу, он был виноват больше
всех.
- Белый фартук и колпак для господина де Варенна, - приказал король.
- Пусть изготовит мне омлет.
Тотчас же запылал и загудел очаг в открытой напоказ образцовой кухне.
Господин де Варенн, одетый в белое, в колпаке вышиной с него самого,
принялся изготовлять омлет необыкновенного вкуса, который, впрочем, тут
же изобрел, ибо это было для него делом чести. Он накрошил туда апельсиновой
корки, а также немного имбиря, потом щедро полил кушанье различными
настойками - пламя поднялось оттуда, снова опало, и чудесный аромат
привел в восторге всех зрителей. Они заполнили кухню, но более всех потрясены
искусством мастера были сами повара, их шеф и его помощники. Целой
процессией сопровождали они господина де Варенна, когда он на кончиках
растопыренных пальцев нес золотую миску к столу, за которым сидел
король.
Господин де Варенн преклонил одно колено, повара позади него тоже
опустились на колени, король взял у него из рук миску, попробовал кушанье
и нашел его превосходным. Тут все общество захлопало в ладоши.
Господин де Варенн поднялся, честь его была восстановлена. Кто-то сказал
ему:
- Сударь, ваше изделие могло и не удаться. Король так или иначе похвалил
бы вас. Наш король любит подшутить, но никого не унижает. - Того
же мнения, в сущности, был и господин де Варенн.
Король и маркиза покинули итальянскую виллу сапожника Цамета. Прощаясь
с ними, он всеми десятью пальцами коснулся каменных плит сада, в то
время как слуги его размахивали факелами и колонны или руины храмов то
выплывали на свет, то ныряли во тьму. На улице ждали кони, а также носилки.
Генрих поехал рядом с носилками и сказал, заглядывая внутрь:
- Бесценная повелительница, мне не полагается больше отдыхать. Вы же
должны лечь спать. Я провожу вас к моей сестре Катрин и оставлю вам для
охраны сотню солдат.
- Будь их хоть, тысяча, возлюбленный мой повелитель, возьмите меня с
собой! Здесь мне нет покоя.
На улице было темно, но он нашел ее руку, и по руке он почувствовал,
что ей очень страшно.
- Пусть будет, как вы желаете, - поспешил он сказать. - Я желаю того
же. - Тут он услышал ее облегченный вздох. - Сердце мое, - сказал он в
темноту носилок. И услышал:
- Пусть никто не знает, где я. А я потихоньку поеду впереди вас.
- Будущей королеве не подобает прятаться, - возразил он и решил: -
Сопровождать вас будут два полка, и вместе с вами поедут те шесть мешков,
которыми я обязан вам одной.
В тот же час сапожник Цамет велел слугам выпроводить на улицу последних
игроков, которые не могли угомониться. Дом наконец-то опустел, всю
челядь он собственноручно запер. Затем спустился в самый свой глубокий
подвал, доступ туда был открыт ему одному. Шесть тяжелых мешков вытащил
он один за другим на поверхность. Фонарь он держал в зубах. У него были
слабые плечи и широкие бедра, на витых лестницах своих трех подвалов он
не раз останавливался в изнеможении, но продолжал тащить.
Когда все мешки очутились наверху, он уселся на них, обливаясь потом
и дрожа за свою жизнь. Его разговор со знатнейшей из дам был подслушан.
И прежде чем люди короля явятся за мешками, их могут захватить разбойники,
сперва убив его. Он загасил все огни, кроме фонаря, который загораживал
собственной спиной, а входные двери заложил цепями и железными
брусьями.
Во время тягостного ожидания мысли одолевали его, - увы, куда девалось
недавнее упоение собственным благородством, ни следа не осталось от
веры в величие короля. "Ему не победить, - думал сапожник Цамет. - И незачем
ему побеждать, - думал он. - Я сделал большой промах. Флорентийский
посол, у которого я состою доверенным лицом, сообщит домой, что я
изменил испанским интересам. Он будет не совсем прав, я продолжаю служить
им. Как же мне не служить Габсбургу, когда в его землях обращаются
мои деньги. Тут еще почувствуют, как могущественны Габсбурги и мои
деньги. Зачем я только увлекся и поступил благородно? Дела можно делать
только подло или не делать вовсе. Дай боже, чтобы и на сей раз все сошло
гладко!"
Так как проходили минуты, казавшиеся ему часами, то сапожник Цамет
прибег к молитве.
В его бормотание ворвался снаружи условленный пароль. То явились люди
короля.
ОПАСНЫЕ ДЕЛА
Полками, которые в качестве авангарда главных сил двигались на север,
командовал маршал Бирон-сын. Этот человек, лишенный такта, в отношении
бесценной повелительницы короля вел себя образцово. Он был тупицей и из
чистого упорства стал впоследствии преступником. Однако ничтожеством он
не был, всегда оставался сыном незаурядного отца и не задумался бы напасть
со своим отрядом на короля, если бы обстоятельства потребовали
этого. Но он никогда не перестал бы почитать и защищать мадам д'Эстре.
Впереди пушки, за ними пехота, кольцом окружая железный ящик на колесах
с шестью мешками золота. Конница, посреди нее второе сокровище - дорожная
карета. Дальше опять пехота, потом опять бомбардиры - так двигалась
эта вереница войск первый день до Понтуаза. Бирон шел бы и ночью;
только бесценная жемчужина, которую он охранял, вынуждала его делать
привалы; так уверял он, кто знает, искренне или нет. Под вечер он все
чаще подъезжал к ее экипажу и осведомлялся о ее здоровье. Она желала
спать в своей карете и ехать всю ночь напролет. Тем не менее для нее была
разбита палатка.
Когда рассвело, обнаружилось отсутствие передовой части отряда. Она
выступила, чтобы, миновав провинцию Иль-де-Франс, достигнуть по возможности
скорей провинции Пикардии. Габриель проспала, потому что ни одна
из прислужниц не разбудила ее. Она очень испугалась, когда, потребовав к
себе маршала, получила взамен от него письмецо, в котором весьма любезно
сообщалось, что, к величайшему огорчению и скорби маршала, ему не дозволено
сопровождать далее наипрекраснейшую из женщин. Он, к сожалению, вынужден
снимать по пути гарнизоны и вести их за собой. Однако достойная
всяческого поклонения дама благоволит не сомневаться в верности своей
охраны. Все, как один, с радостью дадут разрубить себя на куски за бесценное
сокровище короля. В заключение маршал Бирон просил всемилостивейшую
госпожу не торопиться, а выждать. В ближайшее время к ней будут
приставлены несколько господ. Но, невзирая на новую свиту, пусть не забывает
она своего покорного слугу Бирона.
Она тщетно расспрашивала, кто должен прибыть к войску. Несмотря на
грубоватую лесть маршала, она не ждала ничего хорошего от такого промедления.
Пока она спала, король мог один, темной ночью проскакать мимо
нее, торопясь ее нагнать; так как лесная чаща скрывала огни лагеря, он,
наверно, проскакал мимо. Раз его нет здесь рядом, ей вновь страшно врагов,
которые спешат вдогонку и хотят ее захватить. Слишком много ненависти
чувствовала она вокруг, стоило только закрыть глаза, сейчас же перед
ней вставали знакомые лица; ах, ее смерть была написана на них. Но
это еще впереди, до сих пор она умела предотвращать беду. Из Парижа она
выехала совсем другой. Отныне ее достояние - страх, он никогда не рассеивается,
порой нарастает; и, только держа руку короля в своей руке, Габриель
может успокоиться и чувствовать себя в безопасности.
Она отдала приказ выступать и, не делая привала, после завтрака и
краткого отдыха продолжать путь. Таким образом, она со своим отрядом
проехала до вечера следующего дня расстояние от реки Уазы до реки Соммы,
на которой расположен Амьен и где стояло войско короля. Как же это так,
его самого здесь нет, он отделился от войска и ее оставил одну? После
нескольких дней жесточайшего беспокойства от него пришло письмо, где он
писал, что сделал попытку напасть на город Аррас, впрочем тщетно; но он
предпочитает нападать, чем допускать до этого врага. Ну а страх - он сам
посеет страх тем, что одновременно будет повсюду.
Это очень устыдило Габриель. Ее повелитель полон отваги, а между тем
дело идет о его королевстве, для нее же - только о ее ничтожной жизни.
Она порешила действовать и мыслить, как подобает королеве. Тут как раз
появились дворяне, о которых писал ей маршал Бирон. Это были большие
вельможи, особенно герцог Бульонский, с ним вместе его друг де ла Тремойль:
оба протестанты. Прежде всего они отправились к Габриели д'Эстре.
Оба думали, что она тоже их веры. Они были в этом убеждены, потому что
знали: двор ненавидит Габриель, а мадам Екатерина Бурбонская, сестра короля,
- ей друг.
Палатка была расположена посреди лагеря, на холме подле реки. Герцог-протестант
привел свой собственный полк, им он окружил холм. Маршал
Бирон узнал об этом слишком поздно. Палатка была снаружи кожаная, внутри
обтянутая тканями, желтыми и серебряными. Вверху развевался королевский
штандарт, белый с лилиями. Супруга короля не желала покоиться на низких
подушках, она уселась в самое высокое кресло и так приняла гостей.
Тюренн, ныне герцог Бульонский, приобрел важную осанку за годы, прошедшие
с той давней поры, когда он сопутствовал юному королю Наваррскому
и при его бегстве после долгого пленения в Лувре, и при его первом свободном
путешествии по королевству, которое Генриху предстояло со временем
завоевать. Тогда Генрих собрал своих первых товарищей - дело было в
лесистой местности, на просеке. Тени небес располагаются по временам
так, что затемняют передний ландшафт, но ложатся и на задний план. В освещенной
середине, сплошь залитой светом, Генрих подзывает к себе одного
за другим. С каждым он остается некоторое время наедине, обнимает его, и
трясет за плечи, или жмет ему руку. Это его первые сподвижники. Будь он
провидцем, он прочел бы по лицам их грядущую судьбу, наперед увидел бы
их последний взгляд, и был бы не раз потрясен, и не раз ужаснулся бы.
Тюренн, ныне герцог Бульонский, в ту пору еще просто вертопрах, преклонил
колени перед своим королем Наваррским, если это называется стать
на колени - едва коснуться земли и тотчас подпрыгнуть от избытка легкости.
Теперь же сюда в палатку вошел дородный человек, с гордым лицом,
привыкшим взирать вниз на коленопреклоненных. Он не служит; он сам государь
и держит руку короля Французского, поскольку тот ему полезен, в
противном случае предпочтет других. Сапожник Цамет не унаследовал титул
герцога Бульонского: эту разницу надо помнить твердо. Потому-то сапожнику
Цамету нельзя похвастать таким же несокрушимым чувством собственного
достоинства. Все равно, из маленьких людей становятся большие.
Тюренн, а позади него де ла Тремойль склонились, как приличествовало,
перед будущей королевой Франции. Но этого мало: герцог Бульонский
объявил ей, подкрепляя свои слова кивком и одобрительным взглядом, что
он готов ее признать, а искусством преуспеть в жизни она обладает почти
в той же мере, как и он. "Или как сапожник Цамет", - подумала Габриель,
которой не понравились оба гостя. Господин де ла Тремойль прямо высказал
то, на что его приятель только намекал.
- Мадам, вот на что надо бы посмотреть вашей семье: королевский штандарт
на палатке. Почет, почет! Как жаль, что ваша матушка до этого не
дожила!
Оскорбительно и пошло, - господину де ла Тремойлю разрешалось так говорить
только потому, что он был смешон. И притом без всяких стараний с
его стороны - лицо его оставалось неподвижно. Длинная и тощая фигура,
кривой, неправильно посаженный нос, громадная борода, а особенно глаза -
точно угли и слишком близко поставленные, - каждая черта в отдельности и
все в целом свидетельствовало об исключительной угрюмости натуры. Но едва
он открывал рот, как это впечатление рассеивалось. Всякий ждал низкого
страшного голоса, а на самом деле раздавалось гнусавое кваканье ярмарочного
паяца. Строение рта, а также дефект носа мешали господину де ла
Тремойлю говорить как подобает дворянину. Но он возвел этот недостаток в
добродетель и приноравливал все свое поведение к свойствам одного органа.
Габриель, научившаяся разбираться в людях, тотчас поняла, каким опасным
орудием притворства и подлости мог быть голос этого человека. Но это
не мешало ей смеяться над господином де ла Тремойлем, едва он открывал
рот.
- Да, кстати, мы ищем высочайшего повелителя, - сказал де ла Тремойль,
причем сделал вид, будто собирается карабкаться ввысь, где полагалось
пребывать тому, кого они искали.
Габриель снисходительно смеялась; шутка, к сожалению, была неуместна
и с каждым словом могла стать еще хуже. Если бы не надо было опасаться
этого, как охотно она повеселилась бы разок чисто по-детски.
Господин де Тюренн усыпил ее недоверие, он принялся восхвалять короля.
Где только ни появлялся король, везде на своем пути он поднимал дух
народа, укреплял его волю к борьбе и обеспечивал города на случай вторжения
неприятеля. Отсюда, конечно, и некоторая задержка. Маркизе необходимо
вооружиться терпением, прибавил он, подразумевая тем самым очень
многое: и свадьбу Габриели, и ее коронование. Она поняла многозначительный
взгляд Тюренна и выдержала его. Когда она жестом вторично пригласила
его сесть, гордый князь соблаговолил опуститься на стул. Стул был
ниже, чем кресло, на котором восседала будущая королева.
- Я стою, - сказал на это господин де ла Тремойль, - и не сяду, пока
моему господину и повелителю, по причине недомогания, приходится лежать
в постели.
- Король болен? - Ей не следовало выдавать себя, но от испуга она
привскочила в кресле, держась обеими руками за локотники. И так как посетители
узнали теперь, что Габриель не имеет известий, они быстро обменялись
взглядом, после чего де ла Тремойль заквакал:
- Почки. Почки мучают его, вот как обстоит дело с государем. У него
затруднено отправлен
...Поділитися у соцмережах
