Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
....
Но каменная осанка господина де Рони не позволила этого; наоборот,
она вынудила злополучную Диану опустить глаза в тарелку, так же
поступили и остальные. Иначе их взгляд мог бы выдать то, что они думали:
возлюбленная повелительница и ее семейство всему причиной. Сами богатеют,
а города королевства сдают врагу.
Тут королю принесли то, за чем он посылал, - портрет королевы Английской;
он вертит его в руках, чтобы все увидали, кто изображен на нем:
женщина шестидесяти лет, крепкая, не знающая усталости. У нее не отнимают
городов, пока она пирует и наслаждается балетами. Король подносит
портрет к губам и целует его, так думают все. На самом деле он не коснулся
его губами, а, заслонив глаза рамой, обратил их к своей подруге,
которая одна делила с ним маленький стол. Габриель поняла, что он хочет
утешить ее, но на этот раз не стала слушать его клятвы, и произнесенные
шепотом и беззвучные. Она побледнела. Кругом враги. Сейчас даже ее возлюбленный
повелитель не властен оградить ее от злобы. И вот она у всех
на виду подняла и сложила руки, как делают, молясь в уединении. Склонилась
над краем картины - и не великой Елизавете, а деревяшке, обрамлявшей
ее изображение, достался смиренный поцелуй Габриели.
Несмотря ни на что, господину де Сигоню удалось в тот же вечер сыграть
свою аллегорическую пьесу. Принята она была восторженно - как же
иначе. Героем ее был король, столь победоносный, мудрый и красивый, что
богу Марсу волей-неволей пришлось отдать ему богиню Венеру во плоти, и
она обещала ему прекрасных, отважных сыновей. По окончании спектакля к
ужину были поданы мелкие устрицы, которые обычно одобрял король, да и
теперь он сделал вид, будто ест с аппетитом. По крайней мере не надо говорить,
можно подумать и решить, что некоторое время следует изображать
усталость и равнодушие. Война не кончена, сегодня он понял это, если допустить,
что до сих пор всемирная слава могла ввести его в заблуждение.
Он навлечет на себя двойную угрозу, если завоюет Кале с моря, что было
бы проще всего, и королева Англии, наверное, помогла бы. Но, несомненно,
она не пожелала бы вернуть потом Кале, и ему пришлось бы терпеть на своем
побережье цепкую Англию, взамен Испании, которая наносила последние
слабеющие удары.
С другой стороны, у короля возникло подозрение, что и сейчас уже в
страну вторгся новый враг: кардинал Австрийский, его немецкие князья, их
войска; впрочем, это лишь разновидность старого врага. У Габсбурга много
разновидностей, недаром это всемирная держава, настоящая гидра. "Одну
голову я удушил, а двенадцать шипят на меня. Я должен умертвить все чудовище
целиком. Я должен помериться силами с римским императором, со
вселенской монархией и со всеми ее провинциями; даже Испания - лишь одна
из них, а властитель мира Филипп - ее ставленник, их же много. А я один
волею судеб и событий противостою всей гидре, которой имя - христианский
мир".
Такая дерзновенная задача ужаснула его. Несколькими мгновениями
раньше он не знал, что она может быть поставлена перед ним. Но он сам
поставил ее перед собой и поставил впервые. Великая беда обрушилась на
него: то была непроизвольная мысль, первое прозрение его конечной миссии,
она же превосходила всякие силы.
Он поднялся из-за стола, ему хотелось скрыться куда-нибудь, где потемнее
и где никто бы не заметил его великого страха и не понял, что
случилось. Но подруга испуганно коснулась его руки. Он взглянул на нее и
увидел: внезапный страх передался подруге, которая не могла даже объять
его и не подозревала причины. Тем не менее она страдала вместе с Генрихом,
ибо узы страсти сделали ее частью его до конца ее дней. Потому-то
он и привлек ее к себе и вместе с ней исчез во тьме сада.
Они взошли на террасу, выступающую под их спальней, там никто не мог
их слышать. Габриель прошептала:
- Возлюбленный повелитель, у нас есть враги. Чтобы помочь вам победить
кардинала Австрийского, я продам все свое имущество, а вырученные
деньги внесу в вашу военную казну.
- Несравненная моя любовь, - отвечал Генрих. - Ты одна - мое бесценное
владение. Забудем врагов: они легко могут умножиться, если их накликать.
Загадочный намек, - Габриель не поняла его, но ни о чем не спросила,
оба притихли, как будто почувствовав, что настало время ласк. Но и тут
досадной помехой являлась та беда, что в мыслях надвинулась на Генриха.
Он хотел отогнать ее, навсегда устранить со своего пути. Однако самое
устранение требовало, очной ставки с принятой на себя миссией. Будь она
даже сверх сил, все равно - он принял ее на себя.
Он думал: с самой юности все тяготы, все смуты шли к нему от одной
лишь Испании, против кого бы он ни ополчался, чьи бы пули ни падали вокруг
него, сколько бы он ни отвоевывал городов и не привлекал к себе людей,
пока они не составили его королевство. "Полжизни и даже больше ушло
на это. Но теперь я хочу покоя, хочу предаться мирным трудам. Право же,
Пиренеи достаточно высоки и без того, чтобы я громоздил Оссу на Пелион.
Но за мной погонится новый враг или старое чудовище с отросшими головами.
У меня свой удел", - и при этом он вслух произнес обычное проклятие.
Габриель тоже волновал его внутренний спор, которого она не слыхала;
она сказала:
- Сир! Неужто все беды ваши через меня? Кале пал, а ненавидят меня.
Господин де Рони винит в этом меня.
- Бесценная моя любовь, - произнес ее повелитель у самых ее губ, но
дышал он гневно. - За это господин де Рони завтра же воротится в арсенал,
где ему место. Мы же останемся и проведем день на твоей опрятной
ферме, у твоих сорока холеных коров, на сочной траве. Вокруг тебя все
дамы будут щеголять сельскими нарядами. А ты венец их и мое счастье.
- Бесценный повелитель, - сказала она, - я снова ношу под сердцем
твоего ребенка.
При этом она закрыла глаза, хотя и было темно; однако почувствовала,
как у него от радости забилось сердце. Гневного дыхания его она уже не
слыхала, губами встретила его губы, и лишь ритм крови обоих размерял
глубокую тишину их взаимной ласки.
Но тут снизу, из сада, раздались взрыв и шипение, и к небу взвился
огненный хвост, описал плавную дугу, спустился, рассыпался искрами и погас.
- Ах! - вскрикнули те, что прогуливались во тьме сада либо наблюдали
с парадной лестницы и из окон, что будет дальше.
Всем, разумеется, известно, как это бывает. После первой одиночной
ракеты стаями взлетят другие, и в самом деле, по небесным высям в мгновение
ока пронеслись огни в виде фонтанов, лучей, снопов или шаров, они
вспыхнули и разлетелись на синие, белые и красные брызги. Под конец за
беседками закружилось колесо, оно сыпало серебряным дождем, - далеко
разметался искристый мираж, столь прекрасный, что казалось, отныне здесь
немыслимы земные долы. Выхваченный из тьмы, покоится преображенный сад,
приют фей. Лебедь! О, над этим царством счастливцев в воздухе парит лебедь,
сверкает, машет крылами, парит и исчезает с тем чудесным кликом,
который будто бы издают лебеди перед смертью.
Сразу стало темно, как прежде, все протирали глаза. Это фейерверк, и
больше ничего, после можно только посмеяться над тем, что добровольно
поддался обманчивым чарам. Но пока горит фейерверк, у многих всплывают
дерзновенные мысли, которые иначе остались бы где-то на дне. Теперь же
они подымаются к внутреннему небу, и оно невиданно изменяется. Генрих
увидел фейерверк в себе самом, все его небо пламенело. Радостно преступая
предел, положенный природой, принял он на себя ту самую миссию, которую
только что отвергал. Теперь же он сказал себе, что хочет осуществить
ее, хочет низринуть царство мрака.
"Они или я, - они не устанут добиваться моей гибели. Но вместе с моей
гибелью они замышляют еще большее бедствие - гибель свободы, разума и
человечности. Многие члены христианства покорила себе вселенская монархия
и всемирная держава, оттого и превратилась она в чудовище с бесформенным
телом и ядовитыми головами. Моя цель в том, чтобы народы жили живым
разумом, а не терзались от злых чар во вспученном чреве вселенской
державы, которая поглотила их всех. Мне назначено спасти те из них, которые
еще имеют выбор и хотят следовать за мной по узкой тропе".
Тут во внешнем мире колесо рассыпало свои серебряные брызги, а над
ним воспарил лебедь. "Все равно, - думает Генрих. - Ничего непреложного
нет, почему же непременно жестокий конец. Я им не дамся: королевства
этого им не видать. С божьей помощью я заключу свободный союз со всеми
королевствами и республиками, которые пощажены до сих пор и могут восставать
против Габсбургов".
Во внешнем мире сыпались искры, потом стемнело. "Что такое, в сущности,
Габсбург? - думает Генрих. - Император, которого монахи держат в такой
же темноте, что и всех его подданных. Особенно чванился тот, зараженный,
за горами. Против них самих я не воюю; а что касается их владений,
то ни на одной карте не указано точно, где их владения. Они там,
где зло. Мое же царство начинается у тех границ, где люди менее безрассудны
и уже не так несчастливы. С богом, завоюем его!"
- Мадам, право же, какая усердная посредственность - мой Рони! - были
первые слова, с которыми он после этого обратился к Габриели.
План свободного союза королевств и республик никогда не приходил в
голову его лучшему слуге, какие бы огненные лучи ни проносились в поднебесье
и какие бы лебеди ни парили там.
- Значит, я не виновата в падении Кале? - спросила Габриель. Он сказал:
- Кале, кардинал Австрийский, вы сами - и я: взаимодействиям нет конца.
Есть люди, которые улавливают их, пока длится фейерверк, но не
дольше. - Он произнес это устало.
- Пойдем в комнаты, - попросила она, и он проводил свою бесценную повелительницу
в их общий покой, прекраснейший во всем доме. Генрих покачал
головой, как будто впервые видел эту кровать. На ней были перины из
белого шелка, а на подушках вытканы серебром вензеля из букв Н и G. В
ногах лежало отвернутое парадное одеяло пунцового атласа с золотыми полосами.
С балдахина свешивались желтые занавеси из генуэзского бархата.
Прежде бедному королю не случалось покоиться на такой кровати. Его подруга
заметила, что он колеблется.
- Возлюбленный повелитель, вы, как и я, думаете, что нам следует все
продать и пополнить вашу военную казну.
- К несчастью, у меня были более дерзкие грезы, - ответил Генрих. - И
я считал их подлинной сутью вещей, пока горел фейерверк. Право же, я за
это время успел побывать в горних высях - сам не понимаю теперь, как я
туда забрел. Мы ведь живем здесь, внизу, и занимаемся лишь тем, что
близко, и на этом успокаиваемся; а ближе всего моему сердцу любовь к тебе.
ЗАВОЕВАЛ
Первая забота, как всегда, была о деньгах, но на этот раз она превратилась
в настоящий страх. Ведь скоро мог ударить роковой час, когда за
Испанию, которая была при последнем издыхании, всей своею мощью вступилась
бы Римская империя. Вражеские полчища, каких никогда не видало королевство,
орды варваров с востока - кривые сабли, дикие низкорослые кони,
люди с желтой кожей и раскосыми глазами - растоптали бы эти поля,
предали бы пожару эти города. Никто не предвидел всего ужаса и не представлял
его себе, кроме короля. А он, сгущая краски, населял кошмарами
свои ночи: и все потому, что он один нес бремя забот. Его приближенные
оставались в неведении: и его парижский парламент, который считал, что
переплатил за балеты маркизы, и даже его Рони; тот находил, что король
не в меру раздражителен.
Когда король называл цифры, они редко сходились; этой области ему не
следовало касаться, по мнению его верного слуги. Восемь советников по
финансам, кроме Рони, уже не поглощают полтора миллиона экю, как воображал
король. Рони следит зорко. Однако так просто не собрать денег на военные
расходы, недостаточно лишить восемь человек их чрезмерных прибылей.
Вообще Рони склонен был верить в восстановление порядка на земле,
потому что в своем ведомстве он принимал для этого все разумные меры.
Еще менее согласились бы внять доводам короля парламентарии, чьи дела
наконец-то наладились. Кривые сабли, низкорослые дикие кони, люди с желтой
кожей и раскосыми глазами, - здесь всего этого быть не может. На то
и существуют просвещенные нравы.
А кто великими трудами и усилиями создает видимость этих просвещенных
нравов? Так мог бы ответить король своим приятелям, законоведам. Но он
молчал - не хотел усиливать опасность, высказав ее, и свои кошмарные ночи
уготовить другим. Вместе со своей бесценной повелительницей он отправился
в Руан; он желал, чтобы она сопровождала его; у него самого были
обширные планы. После въезда в город и довольно холодной встречи он не
стал мешкать зря - перед штатами своей провинции Нормандии он произнес
речь, которую тщательно продумал. Дело происходило в капитульной зале
аббатства Сент-Уэн, высокочтимой обители. Король, который здесь требовал
решения народных представителей и притом в первый раз, не смел потерпеть
неудачу.
Задолго до того как он выступил, все были в полном сборе, и всякий
воочию видел, в какой доле представлены сословия: девять епископов, девятнадцать
вельмож, но зато тридцать два представителя буржуазии, включая
сюда ремесленников и крестьян. Собрание немноголюдное, но невиданного
прежде состава; однако так пожелал этот король - для первого раза,
когда он отдает себя на суд избранникам народа. Осторожно, по обычаю
нормандцев, обсуждали они его нрав и обычай, которые были для них новыми
и оставались непривычными, хотя они немало дела имели с королем, как и
он с ними. Он был еретиком и подозрительным авантюристом, когда свирепо
штурмовал их город, под конец же он попросту купил его, это они сочли
разумным и достойным уважения. Но, с другой стороны, когда они вспоминали
личное его поведение в ту пору, оно никак не удовлетворяло их понятиям
о достоинстве и важности государя, не говоря уж о том, что зовется
величием и чего он полностью лишен. Разве смел настоящий король являться
на завоевание рассудительного, пасмурного Руана вместе с возлюбленной, а
теперь снова въезжать с ней в город? Зато маркизе и не поднесли хлеба и
вина, хотя здесь, в аббатстве, она занимала лучшие покои. Каждому по
заслугам. Кроме того, с приезда высокой четы улицы освещались, правда
лишь по приказу властей - к чему зря сорить деньгами.
Встать, встать, король идет! Он вступил в залу, окруженный какой
только возможно пышной свитой, двенадцать кавалеров круглым счетом, один
знатнее и могущественнее другого, папский легат тоже тут. Садись под
балдахин, маленький человечек бог весть откуда, ставший теперь великим,
на что нужна была неслыханная изворотливость, наряду с общеизвестным
легкомыслием, по-прежнему внушающим недоверие. Но что это? Отсутствовавшее
прежде величие - да вот же оно, его чувствуешь сразу. Он стоит на
возвышении, говорит к ним сверху, употребляет будничные слова, и тон у
него обыкновенный, и все же тон и слова являют величие. Оно какое-то
особенное. Его нельзя назвать чужеземным, скорее оно отвечает своеобразию
личности этого человека, который, как всем известно, не всегда обнаруживает
свое величие. Но обладает им несомненно.
Генрих держал в руках исписанные листки, небрежно перемешивая их,
точно колоду карт, - и тем не менее каждым мимолетным взглядом попадал
на нужное место. Буквы были огромные, он предусмотрительно сам переписал
слово за словом, чтобы ни одно не потерялось и каждое попало в цель. А
теперь говорил с самым естественным выражением, хотя на деле оно было
тщательно разучено. Он говорил:
- Если бы я хотел блеснуть красноречием... - И при этом блистал заведомо.
- В честолюбии своем я претендую на два доблестных звания. Я хочу
называться освободителем и восстановителем этого государства.
Сперва он вменил все, что достигнуто, в заслугу своим верным сподвижникам,
своему отважному и благородному дворянству; и вдруг оказалось,
что все сделал он сам.
- Я спас Францию от гибели. Спасем же ее и теперь от новой напасти!
В свой призыв он включил всех, кто был здесь представлен, главным образом
трудящиеся классы. Пусть помогут ему - не одной лишь покорностью:
он требовал их доверия, просил у них совета. Это было примечательно и
ново.
- Любезные мои подданные, - правда, именовал он их, но не в пример
своим предшественникам созвал их как будто не для того, чтобы они поддакивали
всем его решениям. - Я созвал вас затем, чтобы спросить вашего
совета и последовать ему. В ваши руки, под вашу опеку отдаю я себя.
Что за слово! Шумный вздох собрания при слове "опека", в рукописи оно
стояло отдельно. Беглый взгляд оратора на последний листок, исписанный
крупными буквами, и тут король произнес со всей мощью и величием:
- Такое желание редко является у королей, особенно у седобородых и
притом победителей. Но все легко и почетно для того, кто любит вас, как
я, и хочет носить имя освободителя.
Он сел, разрешил им сесть и молчал, безмятежно откинувшись в кресле,
как будто бы и не думал делать торжественные признания, а говорил просто
с простыми людьми. Они же там, внизу, зашушукались, потом один откашлялся,
поднялся и произнес какие-то слова: секретари ничего не разобрали.
Крестьянин говорил на местном наречии и, кроме того, был смущен и растроган.
Он обещал королю давать от себя по одному су с каждого ливра всякий
раз, как продаст скотину или мешок с зерном. Другие, те, что подальновиднее
и красноречивее, добавили то же от себя. Однако никто
всерьез не думал, что собрать удастся сколько-нибудь значительную сумму.
Иначе каждому из тех, кто побогаче, пришлось бы пожертвовать полсостояния.
Кто имел мало, вовсе и не требовал этого от богачей. Но одно было
достигнуто. Они видели короля во всем его смирении и величии. Их недоверие
к нему исчезло.
Он сошел с подмостков и скрылся где-то позади, зрители сразу не поняли,
где и как. Загадочность только усилила впечатление, которое он произвел
на них. Правда, недоверие к нему, хоть не у всех, исчезло, по
крайней мере до поры до времени. Что-то чуждое осталось в нем - возможно,
после сегодняшнего выступления оно даже подобало ему. Нормандцы осторожно
обсуждали, как же после всего происшедшего понимать его. Они все
еще топтались по зале в нерешимости и не прочь были осведомиться у тех,
кто лучше знал диковинного короля. Скажем, у его приближенных, которые
окружали его во время представления, многих он выбрал сам, чтобы они осведомили
нормандцев. На них он мог положиться; гораздо меньше на других,
которые остались по своей воле.
Генрих, позади занавеса, за которым исчез, шептался со своей возлюбленной.
- Как я говорил?
- Блестяще. Никто с вами не сравнится. Только к чему опека? Слово это
вы вставили вовремя, я даже прослезилась. Но неужто вы в самом деле хотите
иметь опекунов вместо подданных?
Он шепотом произнес проклятие, оттого что она не поняла его. Взял ее
руку и положил на свою шпагу.
- Не расставаясь со шпагой, - сказал он.
Потом попросил свою подругу по причине ее беременности спокойно сидеть
в кресле, сам же стал слушать у занавеса. Сперва он различал голоса
третьего сословия; говор был тягучий, но насмешки и строптивости как не
бывало. Чуждое наречие не помешало ему уловить настроение. Если враг нападет
снова, все равно, будь то испанцы, немцы или даже англичане, эти
люди будут держать сторону своего короля. Им вообще ни к чему военачальник,
а война тем более. Но на худой конец они предпочтут короля, который,
по всей видимости, свой человек - успел уже даровать им хорошие
законы и теперь сам спрашивал их, какие подати угодно им платить!
- А наберется мало, он всегда успеет послать к нам своих солдат, -
заметил один крестьянин, верно истолковавший слова об опеке.
Какой-то именитый горожанин заявил, что по видимости можно почти наверняка
судить о человеке; так, он лично сразу определяет, заплатит ли
покупатель или нет. Нечестный человек либо слишком покладист, либо заносчив!
- А у короля, что бы он ни говорил, лицо было правдивое!
Эту деловую точку зрения подкрепил один из законоведов. Был ли он
председателем парижского парламента или какого-нибудь другого, Генрих
из-за занавеса разобрать не мог. К нему долетало по нескольку голосов
сразу.
- На лице обнаруживается все, и радость и страх, - заявил судья, оборотясь
к простолюдинам, чтобы они извлекли отсюда урок.
Для нормандских господ, епископов и дворян он повторил то же на языке
Ювенала:
"Deprendas animi tormenta..." [6]
Один из местных господ ответил крайне осторожно: если бы и было достоверно
известно, что трагик силой своего таланта может изображать на
лице любые чувства, греки, как известно, не стали бы меньше ценить его
за это.
- Черт побери, - пробормотал Генрих, - этот считает меня комедиантом.
Ремесленники и скотоводы вновь утешили его, для них все решалось тем,
что он преуспел.
- Прошлый раз он заявился к нам бедняком. А теперь - что за пышный
въезд, что за богатство! Он умеет деньги загребать, при нем жить можно...
Благоговейный трепет пронесся по всем присутствующим. Этим воспользовался
маршал Матиньон, которого Генрих на сегодня выбрал себе в помощники.
- Люди добрые, - сказал маршал. - То, чем король умеет покорить и
вас, и даже тузов покрупнее - это свойство особое, иначе как редчайшей
милостью божьей оно не дается. Это и есть величие.
Чем таинственнее было слово, тем сильнее подействовало на них. Они
без того были склонны отказаться от обычной рассудительности, а слово
"величие" поощрило их, ибо они сами почуяли в короле нечто подобное и
только названия подобрать не умели. Теперь же они, не задумываясь, согласились
бы, что дважды два пять, а когда Матиньон рассказал им, что великий
человек по сию пору никого не удостаивал такой близости и доверия,
как их, тогда у холодных северян развязались языки. Они говорили все разом,
они восхваляли собственную храбрость и готовность отдать все, что
имели, а не только одно су с ливра: пол-ливра и даже больше. Им сразу
стали привычны выражения "большой человек", "величие", даже слово "любимец
народа" было произнесено.
Генрих расслышал его из-за занавеса; несмотря на гул голосов, это
слово не ускользнуло от него. В первый миг он испугался и склонил голову.
Но тотчас поднял ее, и даже еще выше. Он произнес:
- Завоевал. - А мысленно добавил: "Надолго ли? Дай господь, чтобы до
тех пор, пока их воодушевление не охватит другие мои провинции, а те
расшевелить легче, чем эту. Недаром я начал отсюда. Весь мой народ, все
королевство должно быть на страже, должно быть готово к встрече, когда с
востока нахлынут низкорослые дикие кони и кривые сабли".
В зале министр господин де Вильруа стукнул кулаком по столу, на котором
составлялись протоколы. Он объявил, что все лица простого звания,
заседавшие здесь, возводятся его величеством в дворянство. Тишина после
этого воцарилась глубокая и долго не прерывалась, пока у какого-то селянина,
должно быть, от потрясения, не вырвался неприличный звук, и притом
очень громко.
- Не во гнев его величеству, простой дух должен как-нибудь выйти наружу,
- заявил селянин под всеобщий хохот.
Менее всего, естественным образом, величие короля и его решительный
успех тронули прибывших с ним господ, а главное, духовных лиц. Один из
двух кардиналов напомнил другому стих Горация, гласивший: "Он пренебрегает
тем, чем все равно владеет, и заискивает перед людьми, которые его
отвергают".
- Transwolat in medio posita, et fugentia captat, - с чистейшим
итальянским выговором привел кардинал этот стих. Латынь второго имела
французский оттенок:
- Nil adeo magnum...
Зато он сразу срифмовал Лукреция на своем родном языке.
Так все великое вначале превозносят,
А срок прошел - его уже поносят.
Оба знатока поэзии перемигнулись; не то папский легат: он хоть и приехал
сюда, но ожидал увидеть бесповоротный провал короля. Теперь он сам
был сражен и стенал про себя, впрочем, памятью на классических поэтов он
не уступал двум другим.
Мне не понять, почто моих ягнят
Чарует и влечет его коварный взгляд.
Так перевел он слова Вергилия: "Nescio quis teneros oculus mihi
fascinat agnos", после чего, с дрожью в ногах, легат покинул залу. За
ним стали расходиться остальные.
Один нормандский дворянин обратился в дверях к одному из верховных
судей:
- Даже мне припомнилось изречение древних: "Fords imaginatio general
casum". To, что человек живо воображает себе, претворяется для него в
действительность.
Законовед ответил ему, стоя на пороге:
- Сударь, вы превосходно постигли натуру нашего короля.
Так как они уходили последними, Генрих ясно расслышал их слова. Он
высунул голову из-за занавеса, чтобы поглядеть им вслед, и заметил, что
у нормандца такая же длинная, очень прямая спина и светлые краски, как у
его Рони. Понятно, не всякому дано быть статуей с собора. В рассудительности
и каменной суровости тоже есть более низкие ступени. Совершенство
северной породы являет мой Рони, он предался мне душой, а значит,
будет мне верен до конца моих дней.
- Завоевал, - произнес он снова. - Именно их я завоевал. Бесценная
повелительница, - крикнул он и несколькими крупными шагами очутился подле
нее, прижал к себе ее золотистую голову, щеки цвета лилий и роз, глаза,
серые, как здешние моря. - Чтобы завоевать тебя, я служил бы еще
дольше, - произнес он у самых ее прелестных губ; она услышала это с таким
счастьем, с такой гордостью, что засмеялась, высмеяла его. Он же касался
ее бережно, по причине ее беременности.
ДВЕ ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНИЦЫ
Неделю спустя возлюбленная короля родила девочку. Красавица, так
отозвался о малютке
...Поділитися у соцмережах
