Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...керу, хотя ни одно имя
произнесено не было. Но у него все внутри заклокотало от ярости. Ярость
его не дошла бы до такого предела, если бы Меркер не был к ней заранее
подготовлен суеверным страхом перед протестантом. "В подземелье его", -
требовал голос ярости, меж тем как лицу он поспешил придать благодушное
выражение. Однако был близок к тому, чтобы пустить в ход потайной механизм
и открыть люк.
Морней в простоте душевной полагал, что ему удалось добиться полного
успеха, и духовного и светского, у врага истинной веры и короля Генриха,
а это было на пользу богу и миру в государстве. Вот уже и лицо Меркера
стало иным, в нем больше не видно тревоги и тайной горечи. Теперь он
смотрит на него как на друга, так кротко, так просветленно, думал Морней
- а между тем Меркер в глубине своей черной души упивался его мучительной
и медленной смертью в наполненном водой подземелье.
Только в одном он хотел быть заранее уверен:
- А ваш бог все еще творит чудеса? Скажите, чудеса окончились вместе
с Библией или он продолжает их у вас?
- Благость господня непреходяща, - ответил протестант.
Первый раз склонил он голову в этой зале, ибо намеревался утешить готового
к покаянию грешника.
Лицо герцога тотчас омрачилось. "Этот способен выбраться даже из подземелья.
Какой-нибудь ангел может открыть ему решетку", - подумал он и
отказался от мысли пустить в ход механизм. А кстати, - Меркер не сразу
это заметил, - Морней в простоте душевной так повернул свой стул, что
герцог вынужден был подвинуться к нему. И провалился бы с ним вместе.
В этот день они больше не вели переговоров, а в последующие дни герцог
де Меркер чинил гораздо больше препятствий, чем предполагал раньше.
У него родилась новая надежда. Город Вервен расположен на другом конце
королевства, в герцогстве Гиз, откуда происходит Лотарингский дом. И
именно в Вервене испанцы должны признать себя окончательно побежденными,
подписать, королевство это никогда во все последующие века им принадлежать
не будет и волей божией принадлежать не может. Меркер получал самые
свежие новости, и они подтверждали ему, что у династии Габсбургов дипломаты
еще более упорны, чем генералы.
Поэтому он готов был растерзать себя за то, что однажды проявил слабость
перед протестантом Морнеем или, вернее, перед самим еретиком Генрихом
и не решился тогда утопить одного из них. Ведь Морней был послом
Генриха, а возможно, даже получил еще более высокие полномочия. "Более
высокие полномочия! Посмотрим. По крайней мере в Вервене их бог еще не
обнаружил себя и пока на это даже не похоже, - рассуждал теперь герцог
де Меркер. - Протестанта мне, во всяком случае, следовало утопить", - к
этой мысли он упорно возвращался, ибо среди монотонного рева стихий сделался
чудаком.
К концу октября Морней очутился в Анжере. Маршал Бриссак, гуманист и
мухолов, собрал в этом городе нескольких знатных господ, дабы они одобрили
сделанные им распоряжения к предстоящему приезду короля. Король собирался
проследовать в свою провинцию Бретань через Сомюр и Анжер. Губернатором
Сомюра был господин де Морней, а в Анжере королевским гарнизоном
командовал сам маршал. Тем хуже было то, что случилось в королевском
городе Анжере с королевским губернатором, почти на глазах маршала,
который к тому же состоял в родстве с преступником.
Некий господин де Сен-Фаль шел навстречу господину де Морнею, губернатору
Сомюра. Дело было на улице Анжера. Морней беседовал с одним из
советников юстиции. При нем находились конюший, дворецкий и, кроме них,
еще только секретарь и паж. Сен-Фаля сопровождал эскорт из десяти вооруженных
людей, которых он вначале скрыл. Он обратился к сомюрскому губернатору
с жалобой по поводу нескольких перехваченных писем, которые губернатор
приказал вскрыть. Жалоба была изложена вызывающим тоном, Морней
же в своих объяснениях оставался сдержанным. Письма он вскрыл потому,
что они были найдены у подозрительного лица. Но когда он прочел под ними
подпись господина де Сен-Фаля, он их отправил по адресу. При этом Морней
выразил удивление: происшествие имело место пять месяцев назад.
Это обстоятельство отнюдь не успокоило другого дворянина, он стал еще
заносчивее и вообще отказался выслушать какие-либо объяснения.
- Как угодно, - сказал наконец Морней. - Отчет я обязан давать только
королю. Вы, же, сударь, всегда можете вызвать меня на поле чести.
Сен-Фаль словно только и ждал этой реплики, он выхватил из-под плаща
палку, а его десять вооруженных людей окружили его. Под таким прикрытием
преступник успел" сесть на коня и ускакать. Морней, человек в летах,
свалился на землю от удара, который пришелся ему по голове.
Сильное волнение охватило западные провинции. Никто не верил в личную
ссору двух дворян. Тут преследовалась цель с помощью заранее обдуманного
нападения вывести из строя так называемого протестантского папу: тогда и
король вряд ли решится на путешествие и оставит мысль даровать протестантам
свободы. А в основном все приготовления уже закончены - на своих
церковных советах и политических собраниях приверженцы протестантской
религии и партии уже выставили свои требования, - требования крайне
дерзкие, и Морнею удалось отстоять их перед королем. Удар по голове подоспел
в последнюю минуту, чтобы избавить королевство от ужасного произвола
со стороны крамольников.
Единоверцы пострадавшего, со своей стороны, убеждали друг друга, что
пора покончить с уступками, они и без того довольно уступали. Им оставались
теперь только их крепости и новая борьба. Таково было положение,
когда Морней еще совсем больной, получил письмо от короля: обида нанесена
и ему самому, как королю и как другу. "Как король я поступлю согласно
закону; будь я только другом, я бы обнажил шпагу".
Это были слова нетерпения и гнева, почти неукротимого. Жизнь быстро
шагает вперед, казалось бы, перед глазами уже маячит вершина как оправдание
этой жизни и власти; но вдруг движение задерживается, одновременно
в Вервене и Бретани, да и мир с приверженцами истинной веры снова отдаляется,
вследствие удара палкой по голове.
Маршал Бриссак получил приказ выдать своего шурина Сен-Фаля полицейскому
офицеру, посланному королем, "не создавая волокиты и не чиня препятствий
под каким бы то ни было предлогом, ибо то, что случилось, задело
очень близко меня самого, как посягательство на власть короля и служение
королю".
Все это превосходно знал мухолов Бриссак, а потому он отправился к
Морнею и приблизился к креслу больноного с таким искренним удовольствием,
какое редко выпадало на его долю.
- Наш государь страдает еще больше вас, достопочтенный друг, - сказал
Бриссак с лицом апостола, написанного рукой большого мастера. Стоило
только представить себе окладистую бороду, которая отсутствовала, а глаза
он, точно мученик, возвел к горним высям. - Я сам готов отправиться в
тюрьму, - сказал апостол, - дабы отомстить за вашу обиду и угодить королю.
Лучше принести в жертву себя самого, чем быть бессильным свидетелем.
- Вы не бессильны, - сказал Морней. - Вы лицемер.
Своего шурина вы спрятали от короля. Он нашел прибежище в одном из
городов господина Меркера. А с герцогом вы спешите затеять интригу, хотя
ему в ближайшее время придет конец, и вам нет в этом никакой нужды.
- Как вы сказали? Кто я? - спросил Бриссак и содрогнулся от возмущения.
- Вы сами этому не верите. Взгляните на меня, и вы не осмелитесь
повторить это слово.
Морней и не стал повторять, презрение пересилило в нем гнев. Бриссаку
между тем удалось побледнеть, как умирающему, взор его угас, вокруг главы
появился терновый венец. Морней с отвращением глядел на всю эту комедию.
Бриссак же думал про себя: "А вот я тебя сейчас одним ударом так
огорошу, что ты, протестантский ворон, свалишься с ветки и околеешь на
месте. Попробовать, что ли?" Он с трудом подавил искушение.
К чему обращать внимание на погибшего человека, в душе увещевал себя
Морней. Ибо этот лицемер и кривляка, на его взгляд, был самым отпетым из
всех грешников. После нападения на него Морней и о господине де Меркере
стал думать совсем по-иному. Он обвинял себя самого в легковерии, в том,
что каждого себе подобного считал исправимым, теперь даже больше, чем в
дни своей юности; это, надо полагать, объясняется немощью преклонного
возраста. Тем не менее он полагал, что свирепый герцог ближе к подобию
божиему, чем бесплотное ничтожество, которое усердствовало здесь перед
ним.
Морней отмахнулся от ничтожества в образе человека, он продолжал говорить
как будто с неодушевленным предметом. Назвал условия, при которых
согласен забыть нанесенную ему обиду: извинение в такой торжественной
форме, чтобы оно всем бросилось в глаза. Господин де Сен-Фаль должен
преклонить перед ним колено. Маршал Бриссак как услышал это - изменил
себе и отдался искреннему порыву.
- Как бы не так! - сказал он. - Поезжайте, пожалуйста, к нему сами,
он не преминет извиниться подобающим образом, хоть и не в столь необычной
форме. Кто вы, собственно, такой?
- Я представляю особу короля, которого мы здесь ждем, а он уж сумеет
найти и наказать какого-то СенФаля.
- Это еще вопрос, - заметил Бриссак. - Не забудьте, что мне пришлось
сдать ему столицу, иначе ему не видать бы ее никогда. - Морней обратился
с тем, что ему еще оставалось сказать, к стене, а не к противнику. Он
теперь сам видит, насколько прав король, требуя должного послушания и
защищая служение королю вместе с честью дворянина. А впрочем, пусть маршал
Бриссак тянет дело сколько может. В конце концов Сен-Фаль все равно
будет под замком. В этом Морней клянется сам себе.
Бриссак удалился в молчании; непримиримость протестанта так лее ужасна,
как и его религиозное рвение. Полученный им удар палкой накликает ни
больше, ни меньше как пресловутый "гнев божий". Не мешает проучить их
всех. А этого Морнея надо поводить за нос и выставить на посмешище. Тем
лучше, если и король получит свою долю. Станет осмотрительнее и заставит
своих протестантов дожидаться эдикта.
ПЕРЕГОВОРЫ
Все это было безмерно тяжело. Едва оправившись, Морней вынужден был
внушать своим единоверцам, чтобы они, бога ради, не требовали у короля
больше того, что он может дать без вреда для себя. - А если он умрет? -
спросил некий пастор Беро, который, по поручению церковного собора, приехал
в Сомюр к губернатору.
Морней склонил голову, потом поднял ее и ответил спокойно:
- Покуда он жив, достаточно эдикта в том виде, как он его подготовил.
А после... об этом он умолчал, однако подумал: "Пусть мертвые хоронят
своих мертвецов. Мы же должны упорно защищать среди живых свою веру и
честь. Он хорошо знал, что надо было преодолеть, прежде чем настал этот
час, когда моему королю дозволено даровать нам эдикт. Пусть мертвые хоронят
своих мертвецов". Когда Морней приводил эти слова Священного писания,
он разумел их и как верующий и как политик.
Он отправился с мадам де Морней в Париж. Оба были приняты без промедления,
мадам де Морней в доме сестры короля, где одновременно с ней появились
еще две дамы: герцогиня де Бофор и принцесса Оранская. Король же
принял господина де Морнея, хотя в скором времени ожидал к себе папского
легата.
Когда Генрих увидел в дверях своего Филиппа Морнея, он не решился
тотчас обнять его, как намеревался, настолько тот показался ему чуждым.
Только несчастья, а не годы, так меняют лицо человека.
- Филипп, - сказал Генрих. - Я все выслушаю, сколь много и сколь долго
вы бы ни жаловались. Вы были жестоко оскорблены, и я вместе с вами.
Но зато наконец-то настал день, когда я могу восстановить религию в ее
правах.
- Разумеется, сир! - сказал слабым голосом Морней. - Вы сдержите свое
слово и даруете нашей вере те свободы и права, которыми она уже обладала
около полувека тому назад.
- Больше того, что вам стоила Варфоломеевская ночь, я вернуть вам не
могу, - признал Генрих. А Морней признал в свой черед:
- Мне это известно.
Оба сделали жест отречения. После этой паузы дипломат принес покорнейшую
просьбу. Его единоверцы требуют, чтобы от них было шесть представителей
в парламентской законодательной палате, - Что при шестнадцати
членах не составит большинства, - заметил Генрих.
- Поэтому мы и просим ваше величество, чтобы вы сами назначили остальных
десять членов-католиков. Сир! В вас одном видим мы свой оплот.
- Не в ваших крепостях и даже не в эдикте?
- Лишь в вас одном.
Генрих не стал спрашивать дальше, только обнял своего Филиппа; никогда,
должно быть, он так долго и крепко не прижимал его к груди. На ухо
он сказал ему:
- Нам обоим следовало бы быть бессмертными.
В другое ухо, после поцелуя в другую щеку, король шепнул:
- А не то и мой эдикт после нас станет просто бумажкой.
- Лучше бы нам не знать об этом наперед, - сознался Морней. - В своем
религиозном рвении я чуть не позабыл о том, что наши деяния вряд ли переживут
нас. Оттого-то и требуешь многого, и ничем не можешь удовлетвориться,
и хочешь возвести свободу совести в вечный закон. Но она кончится
вместе с нами, и тем, что нам наследуют, придется заново ее завоевывать.
Так угодно властителю судеб.
- Как он вам это открыл? - спросил Генрих, отступил на шаг и оглядел
Морнея: вначале тот показался ему совсем чуждым. И тут Морней сразу стал
тверд, стал настойчив.
- Сир! Вспомните удар по голове - ведь он все еще не отомщен.
Генрих:
- Он будет отомщен. Я это обещаю.
Морней:
- Мне обидно, что вы мешкаете, время и мои враги имеют право смеяться
надо мной.
Генрих:
- Друг мой, вы скорее готовы стерпеть несовершенный эдикт, нежели
удар.
Морней:
- Сир! Удар задевает мою честь.
Генрих:
- Вы рухнули наземь, а религия воспрянула.
Морней:
- Без чести нет и пользы. Если уж от трудов наших ничего не останется,
пусть хоть выполнены они будут с честью: тогда и наше имя не умрет.
Ни звука в ответ. Генрих размышляет, как часто именно этот человек
лгал и обманывал ради него в чистоте сердечной и все же согласно мирским
законам. "Одно годится, другое нет. Я подхожу к намеченной мною вершине
с внутренней твердостью, в которой вся моя честь. Прямой путь был бы
больше чем честью, он был бы чудом. Я избегаю убийц, а удары палкой забываю.
Месть отнимает много от того, что впоследствии назовут величием.
Месть..."
- Господин де Морней, вы дворянин в большей мере, чем мудрец. Я это
вижу. Неужто вы не постигли, что месть никого гак не унижает, как нас
самих?
Морней, благочестивый протестант, сказал:
- Сир! Господин де Сен-фаль должен быть заключен в тюрьму и должен
просить у меня прощения.
- Хорошо! - сказал Генрих. - Ваше желание будет исполнено.
С этими словами он отпустил своего старого товарища. Внизу с шумом
подкатил экипаж: легата.
Генрих не встретил легата ни на лестнице, ни на пороге, а вышел в
противоположную дверь. Из соседней комнаты открывался вид на Тюильри, на
окна его сестры. Окно, которое - он искал, было прикрыто легкой занавеской,
он увидел на ней тени, и было их четыре. "Дамы дрожат за меня, -
подумал он. - Они собрались и молятся за меня, дабы я остался тверд. Не
беспокойся, Катрин, на сей раз господин - я. Принцесса Оранская, мой час
настал, и в моем королевстве не нашлось бы ни одного убийцы, который
посмел бы направить в меня нож: нож сам собою вонзился бы в его
собственное тело".
Крупными шагами, скорее даже прыжками он устремился в первую комнату,
чтобы попасть туда ранее легата, но дверь оставил открытой: пусть четыре
тени присутствуют при том, что будет здесь происходить. "Мадам де Морней,
- подумал он, - молитесь меньше за меня, чем за вашего супруга, он
мстителен, однако папского легата он будет избегать всячески, ибо он боится
поддаться соблазну и из благоразумия поцеловать его кольцо".
Снаружи выстроились караульные, уже отворялась дверь, Генрих думал:
"Габриель, моя бесценная повелительница! Погляди на меня. Если я выдержу
это испытание, то победишь и ты. Молись с тремя протестантками о том,
чтобы стать королевой".
Тут на пороге показался легат. Дальше он не сделал ни шага. Он стоял
на месте и ждал короля, чтобы король поцеловал его кольцо. Свита легата
была многочисленна, она поднималась из недр лестницы, как осиянное облако.
Разноцветные одежды духовных и военных лиц, тут же и отроки; облако
следовало за легатом, пожалуй, слишком торжественно. Сам он по виду был
согбенным, смиренным старцем и приподнял руку с кольцом несколько робко,
словно требовал, в сущности, слишком многого. Однако король с жаром поцеловал
его кольцо, после чего снова отступил на середину комнаты. Теперь
настал его черед ждать. Свита проплыла мимо бесшумно, как подобает
облаку, двери тихо затворились. Легату хотелось оглянуться. Неужели он
действительно наедине с этим королем?
По правде сказать, входить в камеру осужденного не слишком приятно и
даже жутковато, особенно пожилому жизнелюбу, который крайне жаден до
всяческих перипетий жизни, но о конце ее предпочитает не думать. А ведь
Мальвецци в Брюсселе говорит, что король Франции должен умереть. Легат
думает: "Дверь теперь плотно закрыта, остается только пройти положенный
путь". Он проделал этот путь, не спуская глаз с короля, которого с каждым
шагом жалел все сильнее. Отчего именно у бунтовщика, еретика, неисправимого
разрушителя веры и божественного порядка, в решительные минуты
бывает такой облик и осанка, каких не встретишь ни у одного красивого
отрока или непогрешимого христианина. Очень обидно. Мальвецци, легат в
Брюсселе, хлопочет о его смерти целых пять лет. Это варварство, хотя это
и справедливо, ибо король сам стремится к своей гибели. Легат в Брюсселе
лишь подталкивает того, кто все равно должен пасть. "А мне бы хотелось
удержать его".
Легат сел, и лишь затем сел и король. Легат поздравил короля с победой
над кардиналом Австрийским.
- Над Испанией, - быстро проговорил Генрих. - Над
Габсбургом.
Легат, немного помолчав, спросил:
- Над христианством?
- Я христианский короле - сказал Генрих, - Папе
"то известно. Гарантии, которые я предлагаю ему, стоят мне плодов моих
побед. Я заключаю мир, но мог бы перенести войну и за Рейн.
- Если бы вы могли, вы бы это сделали. Обрадовавшись, что добились
мира со своими светскими врагами, вы теперь нападаете на церковь.
- Избави бог, - заверил Генрих.
- Гарантии. - Легат простер руку к королю, как бы предостерегая его.
- Только не давайте их своим протестантам, главное, не давайте им первым.
Это заведет вас дальше, чем вам угодно и чем это совместимо с вашим
благом. Вы поднялись высоко. Вы - победитель и великий король. Будьте же
по-настоящему великим, познайте пределы своей власти.
- Пышные слова для слишком мелкого дела, - сказал Генрих. - Я в Риме
дал понять, что мои протестанты ничего не получат, кроме листа бумаги.
Они, бедные, большего и не ждут. Лучше всего осведомлен храбрый Морней,
который поцеловал у вас кольцо. Ему я сам это сказал. Они меня знают.
Почему же только Рим не верит мне?
- Потому что Рим лучше знает вас.
После этих слов легата наступило тяжкое молчание. Король встал, он
несколько раз прошелся по комнате, шаги его становились все медленней. У
открытой дальней двери он всякий раз нагибался вперед, держа одну ногу
на весу, чтобы увидеть окно в доме своей сестры. Из четырех теней три
были совсем неподвижны, следя за движениями четвертой.
ИСПОВЕДЬ
Вот что происходило там в комнате: каждая из четырех женщин исповедовалась
по очереди. Они сидели вокруг стола, на котором лежала книга.
Прежде всего они единодушно решили, что король переживает трудный час и
что им надлежит поддержать его на расстоянии. Исповедуемся друг перед
другом. Одна лишь правда может помочь и нам и ему. Будем правдивы. Он
почувствует это и будет поступать, как исповедник.
Мадам де Морней, по положению последняя, должна была говорить первой.
Она испугалась, сказала:
- Я недостойна, - и положила руку на книгу, дабы укрепить свой дух.
Она была костлява, одета в черное и волосы прятала под чепцом. Однако,
помимо ее воли, всякий бы заметил, что когда-то они были рыжими. Кожа
этой пятидесятилетней женщины была вся в крупных порах и отливала безжизненной
белизной. На вытянутой руке резко вздувались синие вены. Той
же бледной синевы были и глаза, которые она, желая внутренне сосредоточиться,
устремляла вдаль, поверх трех остальных дам. Но если мадам де
Морней и увидела короля в окне напротив, она немедленно заставила себя
позабыть об этом.
- Я христианка, - заговорила она, и в первых же ее словах почувствовалась
душевная высота. У этой женщины был неблагодарный голос и слишком
длинное лицо, оно состарилось без морщин, как и лицо ее мужа, говорящие
губы казались сухими, не мягкими. Остальные дамы сразу отметили все; но
неоспорим был суровый и благозвучный строй души, которая раскрывалась со
всеми своими слабостями и немощами. - Однако я христианка не столько по
вере, сколько по грехам. Я была суетна, и мое благочестие было мирским,
оно было поддельным, как те локоны, что я прикалывала. Когда пасторы мне
это запретили, я возмутилась, хотя мне следовало благодарить того, кто
их послал. Благодарить за страдания, которыми он меня испытывал. - Она
избегала произносить имя божие. - В сущности, и страдания не исправили
меня. Мы неисправимы, ибо каждому заранее предначертано грешить много
или мало, совсем не грешить или до вечной погибели.
Она опустила глаза; но сделала она это невольно, и потому поспешила
снова найти взглядом окно напротив.
- Я обладала особым даром убеждения. Господин де Морней поручал мне
влиять на лиц, недоверия которых он мог опасаться. Иногда я в этом преуспевала
и посему не была чиста. Человек лукавый не может быть чист. Кто
мы такие, чтобы во имя мирских благ доводить других до отчаяния? Я знаю
одного князя, который из-за меня все потерял и подвергся изгнанию. А сама
я избегла изгнания. Я присваивала себе ту власть, ту самую власть,
которая хотела меня спасти, но не хотела никого губить. Об этом я не задумывалась,
однако сердцебиение мое усилилось, и излечить его не мог ни
один источник, из какой бы горы он ни бил, и купалась ли я в нем или пила
его воду. Ибо мой недуг был предостережением совести, как я наконец
поняла, потому что он стал невыносим и довел меня до смертной тоски.
Движущаяся тень там, напротив, был король. Мадам де Морней с сожалением
смотрела, как он расточал свое лукавство, ибо так мы поступаем неизменно
- вместо того чтобы быть прямыми, даже тогда, когда прямота
смертельна. Вот, например, господина де Морнея искусство воздействовать
на людей привело сначала к гордыне, а потом даже к мстительности. Но
его-то по крайней мере спасает добродетель, которая замкнута в духовной
сфере и не может потерпеть ущерб от мирских дел. Действовать - это одно,
но ведь он, кроме того, и созерцатель. Он первый мирянин, который пишет
религиозные сочинения. Так он борется против мирских влияний, не обманывает
ли людей, ни того, кто взирает на нас, а в те часы, которые он проводит
за столом, перед бумагой, он становится таким свободным и безгрешным,
как никогда.
Она открыла книгу, на которой лежала ее рука.
- Трактат об евхаристии, - сказала она.
- Как! - живо воскликнула принцесса Оранская. Она достаточно долго
просидела молча, хотя и не скучала. Она не скучала ни с людьми, ни одна.
- Это и есть трактат! Но ведь его ждет вся Европа. И вот эта книга
лежит здесь. Почему же она не в наших руках?
Мадам Екатерина Бурбонская, сестра короля, спросила:
- Правда, что эта книга опровергает мессу? Настолько, что даже сам
папа не захочет служить ее?
- Ее будут служить и дальше, - ответила другая протестантка; больше
она ничего не прибавила. Затем обратилась к принцессе Оранской.
- Мадам д'Оранж, - сказала она этой маленькой кругленькой женщине с
очень ясными глазами, седыми волосами и с девическими красками. - Из
всех христианок вы самая испытанная; вас окружает благоухание душевной
чистоты, вам мое последнее признание не будет понятно, как бы вы, в непостижимой
доброте своей, ни старались понять его. Эта книга не должна
быть обнародована, прежде чем король не издаст эдикта. Прежде всего
эдикт, ибо после этой книги нам его не получить. Книга причинит нам
вред, раскрытие истины, к несчастию, всегда пагубно.
- Нет, - воскликнула принцесса. Бледную запуганную женщину успокоила
цветущая и жизнерадостная: - Мы счастливицы, которым помогает единственно
истина. Пусть все изменит, мы останемся. Мы ведь собрались здесь,
чтобы быть поддержкой королю, и мы верим себе и раскрываем себя, дабы он
душой слышал нас оттуда. В подкрепление наших слов здесь с нами его возлюбленная,
и она должна стать королевой.
Ее необычайно ясные глаза остановились на Габриели, та покраснела, и
тихое затаенное рыдание потрясло бедняжку. Она чувствовала себя сиротливо
среди этих протестанток, но, кроме них, у нее не было никого. Многое
в их речах казалось ей непонятным. Самообличения и признания не были ей
свойственны, они пугали ее. Тем не менее под взглядом, который мадам д'-
Оранж на нее устремила, она тихо вымолвила, что тоже готова к исповеди.
- Милое дитя, сперва вытрите глаза, исповедоваться нужно с сухими
глазами. - Принцесса остановила Габриель не столько словами, сколько
улыбкой. Только ей была свойственна эта улыбка, строго разумная той разумностью,
что проникает в самое сердце. Габриель находила мадам д'Оранж
ангелоподобной. Она чувствовала: улыбаться такой беспредельно разумной
улыбкой могут только существа иной породы, чем мы. Поэтому она поддалась
стремительному порыву и хотела поцеловать руку принцессы Оранской. Принцесса
опередила ее, покровительственным жестом обняла она Габриель, а
...Поділитися у соцмережах
