Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...ыванию волн под скользящим кораблем. Наконец
герцогиня де Бофор поднялась; родимое пятно пажа Гийома де Сабле
побледнело при свете звезд, оно могло быть и розой, и крепостью, и женским
лоном. Габриель поцеловала это родимое пятно.
Корабельщики взобрались на мачты и там наверху принялись повторять
то, что запомнили из новой песни. Гийом сказал королю:
- Сир! Это ваша песня.
- Я подсказал ее, но не я ее сложил, - возразил Генрих и протянул
юноше руку. Бросил взгляд на нового владельца замка Сюлли - и лицо у него
при этом было такое, с каким он обычно осмеивал людей. Но он не сказал,
о чем думал. "Наше владение? Песня, которая будет на устах у всех".
И тотчас же лицо короля приняло умиленно-растроганное, торжественное
и благочестивое выражение. Он вспомнил о старых псалмах, которые часто
пел прежде, и им была подобна его песня. Он повторил ее на ухо прелестной
Габриели, когда уходил вместе с ней.
МИР ИЛИ ВОЙНА
При французском дворе в ту пору хорошо ели. После победоносного мира
первой заботой короля было получить самых откормленных гусей со своей
родины Беарна. Пиршествами, охотами и праздничными забавами он хотел
убедить самого себя и весь мир, что опасностей больше нет, что он утвердился
во владении. Мир как будто поверил ему. Во время частых парадных
трапез король щеголял своим прославленным аппетитом, но на самом деле
утратил его.
- Раньше ничего не было, - говаривал он в кругу друзей. - Теперь я
ничего не хочу.
Товарищ юношеских лет, маршал Роклор, дал этому объяснение:
- Сир! Раньше вы были отлучены от церкви. А такие всегда прожорливы,
как дьявол. - Но король лучше знал причину.
Он достиг гавани, пусть хоть временной и не вполне безопасной. Начинания
еще большего размаха сделали бы его поистине спасителем Европы, до
сих пор он был им в глазах других, но не в своих собственных. Он знал
свою миссию, но откладывал ее из благоразумия и пока что отказывался от
нее, не в страхе за себя - ведь ему досталась бы слава, - а во имя своего
народа, ибо тому достались бы одни тяготы. Мир! Мир!
Милорд Сесиль и принц Нассауский были приняты в Лувре еще до того,
как испанские послы совершили свой торжественный въезд. Король поспешил
им навстречу.
- Дон Филипп умер.
Он снял шляпу, впрочем, тут же бросил ее наземь и предложил своим союзникам
поступить так же.
- Испанский церемониал отслужил свое.
Милорд Сесиль:
- Понятно, что старый негодяй умер. После того как вы его побили, ему
только и оставалось умереть.
Принц Нассауский:
- Ему самому - конечно. Но Испания...
Король Генрих:
- Вы подразумеваете вселенскую монархию?
Принц Нассауский:
- Я подразумеваю разбойников, которые прикованы друг к другу на одной
галере и так управляют миром.
Милорд Сесиль:
- Мне отрадна мысль, что захватчики хоть и опустошают теперь нашу
злополучную часть света, но прикованы к одной цепи, и за первым падут
еще многие.
Король Генрих:
- Господа, бывает пора войны, но бывает и пора мира.
Милорд Сесиль:
- Я искренний друг мира.
Принц Нассауский:
- Дабы стать поистине миром, мир должен быть дорог и желанен обеим
сторонам: не только нам, но и захватчикам. Они же играют комедию мира.
После вашего, сир, достославного Вервенского мирного договора испанских
войск в Европе больше не видно.
Милорд Сесиль:
- Зато им на смену являются отряды добровольцев, я бы назвал их шайками
разбойников и всех бы перевешал. Добровольцы! Испанцами зовутся
они, собраны из всех возможных стран, ни одно государство не посылало
их, ни одно не объявляет войны и, боже упаси, не собирается воевать. Новая
ловкая выдумка, британскому другу мира забавно наблюдать, как она
осуществляется.
Принц Нассауский забывается, вскакивает, кричит:
- Только не нидерландскому! Не немецкому! Моя страна гибнет. Мой народ
истребляют. Это хуже открытой войны, это страшнее и больше претит
душе. Сир! Помогите. Вы единственный из королей, кто держит меч.
Король Генрих молчит.
Милорд Сесиль:
- Принц Нассау, сядьте. Все можно сказать спокойно. Король не хуже
нас знает, что происходит. Шайки разбойников, которые якобы никому не
подвластны, но на деле всякий знает их хозяев, - эти шайки пожирают не
одну Голландию, они подобрались и к Германии. Они вгрызаются в немцев,
как в протестантов, так и в католиков. А католики и протестанты тоже начали
истреблять друг друга. Это ведь дает известные выгоды.
Принц Нассауский:
- Выгоды! Я готов биться головой об стену.
Милорд Сесиль:
- Бросьте. С ваших соотечественников и без того снимут головы. Я имею
в виду выгоды для захватчика. Он ни за что не ответствен, как мы уже
упоминали. Вдобавок его замаскированная война не стоит ему ни гроша, его
шайки сами себя окупают. И, наконец, главное - такое положение не ограничено
временем. Оно будет длиться до тех пор, пока разбойники вселенской
монархии видят в нем пользу.
Принц Нассауский:
- Целый век!
Милорд Сесиль:
- Полвека. Достаточный срок, чтобы довести до озверения весь материк.
Я говорил "вгрызаться и истреблять" как бы иносказательно. Но люди в
буквальном смысле слова научатся пожирать друг друга.
Принц Нассауский:
- Что же решит король, к которому Европа взывает как к своему спасителю?
Король Генрих:
- Милорд, поможет ли мне ваша великая королева, как помогала уже много
раз?
Милорд Сесиль поднимается.
Принц Нассауский вскакивает.
Король Генрих встал с кресла.
Милорд Сесиль:
- Ее величество готова и намерена поддержать начинание всеми своими
вооруженными силами на море и на суше.
Принц Нассауский:
- Нидерландские генеральные штаты пожертвуют всем, чем могут.
Король Генрих:
- Тогда я поистине могу оказаться сильнейшим; могу быть достаточно
силен, чтобы предотвратить великую войну и чтобы имя мое стало благословенным
перед богом и людьми. Слишком вески должны быть причины, чтобы
лишить меня спасения души, не говоря об уважении людей. Война для меня
запретна, говорю я и требую, чтобы вы, господа, дали мне договорить до
конца. Мне самому тоже пришлось выслушать папского легата, когда он
здесь, в этой комнате, предрекал мне, будто я дойду до того, что подниму
оружие против католическо-христианского мира. Будто на мне лежит подозрение,
что я хочу повсеместно взять под свою защиту протестантство - и
не во имя веры, а ради собственной своей славы. И я успел подтвердить
подозрение легата, даровав в Нанте мой эдикт.
Милорд Сесиль, принц Нассауский говорят возбужденно и наперебой.
Король Генрих:
- Господа союзники! Поборники мира и просвещенных нравов! Захватчик
творит мерзость. Свет был полон мерзости с тех пор, как я имею с ним дело.
Однако я не унывал. Воевал я всегда лишь во имя человечности. Так я
действовал в своем королевстве и так же выступил бы в поход против ваших
разбойников.
Милорд Сесиль, принц Нассауский говорят вместе:
- Решено! Вы будете действовать. Вы наш великий предводитель. Пусть
же распадется их Священная Римская империя, пусть рухнет их святая церковь.
Король Генрих:
- Точь-в-точь это же говорил легат, только добавил еще, что я тем самым
стану повелителем мира.
Милорд Сесиль отстраняется от принца Нассауского, отступает на шаг:
- Это, должно быть, шутка. Ее британское величество и в мыслях не
имеет вести войну с такой целью.
Король Генрих:
- Я тоже - и вообще не намерен вести ее.
Принц Нассауский - с трудом сдерживая слезы:
- Сир! Неужто у вас нет жалости к этому злосчастному миру?
Король Генрих:
- Есть! И прежде всего я жалею мой народ и мое королевство. Ибо у них
за плечами двадцать лет войны, и теперешнее поколение будет помнить ее
до конца дней. Я не считаю себя господином судьбы и взял бы на себя
слишком много, если бы попытался уберечь другие страны от великой религиозной
войны, которую вынесла моя страна и все же уцелела. Из долгих
смут мое королевство вышло с новым тяготением к разуму, и это тяготение
я буду поддерживать, а не пресекать. Границы моего королевства открыты,
крепости полуразрушены, флот в плохом состоянии, многие провинции превращены
войной в пустыню. Дабы народ мой мог есть досыта и рожать детей,
я должен вложить меч в ножны.
Принц Нассауский:
- Ради того, чтобы ваши французы жили в достатке и довольстве, вы обрекаете
большую часть Европы на величайшие ужасы. Ваше разоружение окончательно
развязывает разбойникам руки.
Милорд Сесиль:
- Однако же здесь в стране благополучие крестьян и ремесленников заметно
возрастает.
Король Генрих:
- А люди созданы для того, чтобы жить в благополучии. Кстати, они бы
прогнали меня, если бы я думал иначе. Мое собственное благополучие и мое
государство зависят от одной или двух проигранных битв. Знайте же, господа,
волей или неволей, но я распускаю свои войска.
ОНИ ГОВОРЯТ: ВЕЛИК
Испанские послы въехали в Париж. Они прибыли торжественно, как того
требовал с трудом достигнутый, заключенный на веки вечные мир. Тем более
удивила их непринужденность двора и короля, который считался великим.
Они не заметили в нем величия. Король Франции прежде всего повел их в
залу для игры в мяч, там высочайшая особа стала ожесточенно состязаться
в игре со своим маршалом Бироном-младшим и принцем де Жуэнвилем. Дамы в
масках следили из галереи за прыжками и ухватками неутомимого величества.
Дон Луис де Веласко, адмирал Арагонский, граф Аренберг и вся испанская
делегация искали среди масок герцогиню де Бофор и без труда нашли
ее. Все внимание было обращено на нее. Невзирая на духоту июньского дня
и переполненной залы, король играл лишь для нее, как заметили испанцы.
Кстати, он, должно быть, не прочь был показать и им, что он гибок,
силен и достаточно молод, дабы внушать страх. Об этом послы подумали
позднее, когда писали отчет. Теперь же в них преобладало удивление при
виде того, как христианнейший король роняет перед ними свое достоинство
и приносит его в дар женщине. По окончании игры в мяч он попросил свою
возлюбленную открыть лицо, чтобы послы его католического величества могли
вволю налюбоваться ею.
Нечто еще более возмутительное ожидало их впереди. Через два дня был
парадный обед, а вечером бал. Во главе стола, под балдахином, вместе с
королем сидела герцогиня де Бофор, ей же прислуживали знатные дамы, и
первой по рангу была мадемуазель де Гиз, отпрыск Лотарингского дома,
дружественного Испании и до недавних пор бывшего угрозой королю Франции.
А тут вдруг дочь этого дома, которому по воле Испании надлежало царствовать,
принуждена подносить блюда - и кому?
Позднее король сказал испанцам:
- При Амьене вы могли бы победить. Мое самое слабое место было там,
где стояла палатка герцогини.
Дон Франсиско де Мендоса отвечал с подобающей важностью:
- Даже ради победы мы не стали бы штурмовать бордель.
Чем напыщеннее было последовавшее за этим молчание испанцев, тем искреннее
расхохотался король. Тогда они увидели, что его не унизишь ничем.
Хозяйкой бала считалась мадам Екатерина Бурбонская, сестра короля, но
рядом с ней была герцогиня де Бофор в изумрудном шелку, волосы ее искрились
алмазными звездами, и прекрасна она была свыше меры: наконец-то это
признали даже испанские послы.
Однако они продолжали возмущаться, ибо при французском дворе на переднем
плане всегда были женщины. Танцы на время прекратились, и роскошные,
пышные робы женщин образовали круг, а в середину круга вступил юноша,
на левой щеке у него было родимое пятно; под аккомпанемент музыки он
пропел песню. "Прелестной Габриели" - начиналась она.
До своего отъезда испанцы слышали ее часто и повсюду, под конец они
ловили себя на том, что сами напевают ее. После того как они отбыли и
Париж собственными глазами увидел побежденных врагов короля, сам король
совершил торжественный въезд. Обставлено это было со всей возможной пышностью.
Один только король Генрих восседал на коне, весь в коже и черной
стали, на шлеме белый султан, как при Иври. Таким знал его мир и хотел,
чтобы он был таким. В угоду миру он и поддерживал представление о великом
короле и являлся перед ним великим королем.
Чужеземцы всех стран первыми приветствовали его. А затем неожиданно,
после некоторой заминки, восторженное ликование охватило жителей его
столицы. Поблизости от Луврского дворца он остановился: вдоль улицы, из
домов и с крыш гремела хвала, какой никогда не выпадало на его долю,
второй раз ему уже не услышать ничего подобного. Он вытянул руку. Под
его рукой, у его ног, стояли носилки, слуги опустили их там. Генрих
крикнул:
- Вот вам мой мир и ваше благо, оно и мое благо!
Он поскакал в свой дворец, они же верно поняли его, все знали, какая
особа находилась в носилках и была возведена королем в символ лучших
времен. "Прелестной Габриели" пели улицы, дома и крыши.
Генриху не удалось побыть одному после триумфа, хотя ему казалось,
будто он что-то упустил, о чем-то позабыл. Слишком велик был наплыв людей,
воздать почести королю явились двор и парламент, городские общины,
его маршалы, его финансовый совет, а вооруженные герольды в кольчугах и
золотых лилиях прокладывали чужеземным послам путь сквозь толпу.
Сюда прибыли, торопясь своим присутствием подтвердить торжество короля
Франции, все послы, постоянные и чрезвычайные, - не только те, кого
он знал, но и совсем неожиданные и отнюдь не одни дружественные. Напротив,
враги особенно поспешили, и не открытые враги, не испанцы, не император,
чьи представители еще не показывались и вряд ли вообще явятся.
Больше всех усердствовали тайные ненавистники. Соседняя Савойя вероломно
держит сторону врага, а так как герцог одной ногой стоит во Французском
королевстве, то спор неизбежен. В лице итальянских князей Габсбург имеет
послушных пособников; их агенты тут на месте, сейчас они воздают хвалу,
а потом будут докладывать, как король Франции воспринимает свое счастье.
И рейнские князья, духовные и светские, устами своих наблюдателей славословят
великого короля.
Славословие удается этим чужестранцам, оно даже звучало бы правдоподобно,
если бы всякому не было понятно, что источник их чувств - страх.
В них говорит недавнее потрясение, ибо победа короля оказалась настолько
решительной, что князьям не осталось места между ним и императором. На
западе Германии их страшит императорское владычество, которое обычно остается
незримым и заявляет о себе только бесчинством безнадзорных шаек
поджигателей. Их зовут испанскими до тех пор, пока никто не желает признавать
их своими. Но превыше всего страшит этих князьков король Франции
со своим войском, победившим Испанию; оно вплотную подступает к Рейну,
кому под силу его задержать? Глава вселенской монархии, одетый в черное,
сидит взаперти в своем уединенном венском дворце; здесь же, на виду у
всех и повсюду памятный своими деяниями, - единственный из королей, кто
держит меч.
Посланники немецких курфюрстов опасались со стороны скрытого протестанта
любых крайностей. Самый капитальный вопрос они рассчитывали обойти,
хотя бы с помощью явной бессмыслицы. Отчаяние не выбирает, и времени
ему отпущено мало. От этого вопроса все зависит. Многим из курфюрстов
одновременно пришла мысль избрать короля Генриха римским императором -
во всяком случае, сделать ему такое предложение и выиграть время. Каждый
из посланников по очереди просил его величество о милостивейшей аудиенции
для весьма секретного сообщения, не терпящего отлагательства.
Обстановка не позволяла уединиться по-настоящему. Приток народа в галерею
Лувра принял грандиозные размеры, все выходы запружены депутациями,
жаждущими предстать пред очи его величества. Некоторые из незначительных
иноземных посланников надеялись улучить удобную минуту; а пока
что они пытались отстоять свое место и безопасность своих особ от натиска
толпы. По обычаю этого короля, простолюдинам был открыт доступ во
дворец. Особых приказов он не давал, офицеры действовали согласно его
всегдашним правилам - вокруг него самого едва удалось оставить немного
свободного пространства. Некоторые дамы от тесноты лишились чувств.
Король стоял не на возвышении, а на одном уровне со всеми; те, что
увивались вокруг него, спешили изобразить на лице подобострастие и произносили
хвалы - если долго слушать, они становятся однообразными и даже
теряют связь с действительностью. "Они говорят: велик, - думает Генрих.
- Непрестанно называют они меня великим королем, что лишено всякого
смысла, и им бы это следовало знать. Победа, чего она стоит! Я побеждал
не более, чем было нужно и допустимо для сохранения моего королевства.
Вне этих пределов находится то, от чего мне пришлось отказаться, конечная
победа, освобождение Европы от такого владычества, которое все народы
превращает в шайки поджигателей. Я не смею помочь. Я сделал выбор
между миром и войной. Великим я не смею быть".
Не смущаясь этим, он каждому давал величавый, обдуманный ответ, какого
от него ждали и какой подобал великому королю. Втихомолку он размышлял,
что мирская слава никогда не может быть принята вполне всерьез и
вообще не выдержит испытания, если отважиться на него. "Главное, это нанесло
бы обиду людям, ибо им больше, чем мне, дороги слава и величие".
Он поворачивал голову и корпус с гибкостью игрока в мяч. Он кивал, закидывал
голову, переступал с ноги на ногу, и все одинаково властно и благосклонно.
Нет, в недостатке величия ему нечего было упрекать себя, а
другие и вовсе трепетали от благоговения. Правда, он не предвидел размеров
и размаха этого праздника победы, отсюда и неподобающая сутолока.
Сам он изображал и олицетворял величие. "Но я еще научусь в совершенстве
воплощать его в жизнь", - решил он.
"Они говорят: велик. Если бы они увидели меня в походном лагере, покрытым
грязью траншей, когда битва еще впереди, - они заговорили бы иначе.
Они, очевидно, не верят в промысел божий, ибо мое счастье они приписывают
случаю и потому именно готовы пасть предо мной ниц. Еще труднее
им понять, как может разум хоть раз одержать победу здесь, на земле,
пускай даже временную. А человека, который попросту пустил в ход здравый
смысл, они встречают явной бессмыслицей: это их встречный удар. Вознамерились
избрать меня римским императором, словно я или сами они не в своем
уме".
- Господа, я скорее угадываю, чем слышу ваше знаменательное предложение,
ибо вокруг стоит шум, а вы не без причины понижаете голос. Ваши надежды
на то, что я не стану болтать, делают вам честь; иначе слух его
апостольского величества был бы неприятно поражен. Я делаю из всего этого
вывод, что вы в приподнятом настроении и, кроме того, истинные мои
друзья.
Его ответы представителям курфюрстов выражали вежливое сомнение в их
умственных способностях, ибо они явно мололи чушь. Их просьбы о секретных
аудиенциях он пропускал мимо ушей и кивал следующим. Все двигались
по кругу; кто прошел перед королем, приближался к герцогине де Бофор.
Она сидела, окруженная принцессами. Отповедь, которую дал ее господин
своим искусителям, не ускользнула от ее слуха. Впрочем, каждый из послов
немецких курфюрстов неизменно просил ее заступничества; ей приходилось
давать согласие. Все видели, как она побледнела, должно быть, от безрассудной
радости. Тот, кто находил, что гордость только красит эту величавую
женщину, полжизни отдал бы, лишь бы узнать, что же происходит.
Но герцогиня знаком подозвала своего друга, храброго Крийона. Тотчас
же были освобождены выходы и расчищен путь от местопребывания его величества
до отдаленного уголка, где собралась кучка скромных людей, с трудом
устоявших против давки и толчеи. Они никогда не добрались бы до короля.
А теперь сам король, ведя на поднятой руке лютню Бофор, шел
навстречу фламандцам. То были бургомистры городов, покидаемых испанцами.
То были старосты сел, уничтоженных войной, и священники, чьи кафедры более
не существовали. Они позабыли стать на колени перед своим освободителем,
- слишком много пришлось им стоять на коленях.
Король обратился к ним с приветствием, а они сперва оглядели его, затем
друг друга, не зная, кому держать речь. Один из них произнес медленно,
с расстановкой:
- Государь! Отчего мы не французы и не ваши соотечественники!
- Вы люди, достойные уважения, - отвечал им король. - Довольствуйтесь
этим. Ваша безопасность - в умении храбро защищаться. Ваше благосостояние
- в привычке к труду. Идите с миром.
Один из них:
- Мы своими глазами видели великого короля.
Генрих - на ухо бесценной повелительнице:
- Без этого никак не обойтись. И они тоже говорят: велик.
После чего он пригласил их сесть за его стол.
ВЕЛИЧИЕ ИЗНУТРИ
Внимание, оказанное простым людям из Фландрии, поразило всех. Ясно,
что это происки герцогини де Бофор; многие якобы заметили, что вовсе не
король вел ее на поднятой руке, а она увлекала его. Но ведь, прежде чем
испанцы вновь утвердят свое господство над Фландрией, король может завладеть
этой страной и народом; силы у него достанет. Естественно, что
фламандцам тогда пришлось бы круче, нежели под игом Испании. А вместо
этого он обращается с ними, как со свободными людьми, и усаживает их за
свой стол.
И при этом в его собственном королевстве землевладельцев вынуждают в
самом деле прокладывать те проезжие дороги, на которые они взимают пошлины
с крестьян. Конечно, за такие действия многие считают его власть
величайшей тиранией. Не то чтобы он сам выдумывал гнусные новшества - ни
слова против королевского величия. Зато крамольники вроде Рони пользуются
им во зло и посягают на крупные состояния, даже не останавливаясь перед
благоприобретенными правами. Недобрый конец ждет эту власть; пусть
министр поостережется распространять свои самовластные поборы на иноземных
откупщиков. Всесильные мировые финансисты жестоко отомстят французскому
королевству.
Что бы ни говорили, но на деле Рони подавал своему государю разумные
и умеренные советы. Подсчет доходов откупщика Цамета Рони составлял долгими
ночами. В тот день, когда он показал королю итог, бесценная повелительница
находилась тут же; каждый раз это наново оскорбляло Рони, хотя
он до сих пор не подавал вида, насколько был этим уязвлен. Король подскочил,
увидев цифры, он потребовал высылки флорентийца. Верный слуга отсоветовал
ему действовать в первом порыве гнева. Он уверял, что ему легче
будет справиться с каким-то Цаметом, чем королю с всесильными европейскими
финансистами, если он затронет их интересы.
Бесценная повелительница выразила удивление, почему господин де Рони
именно в данном случае изменяет своей обычной непреклонности и старается
сохранить королю такую дружбу.
- Меня и так достаточно ненавидят, - сухо возразил Рони. Но Габриель
поняла: дело было не в сапожнике Цамете, который, кстати, считался ее
добрым приятелем. Верный слуга прежде всего думал о великом герцоге Тосканском
и его племяннице. "Она должна вытеснить меня и стать королевой
Франции. Расчет этого каменного человека неумолим, нечего и пытаться
льстить ему. Нет, его еще недостаточно ненавидят; и я тоже буду ненавидеть
его. Но пока что я молчу".
Король вслух восхищался мудростью своего министра:
- Взгляните на него, мадам. Он потому так мудр, что почти не спит. И
мне тоже больше нельзя спать. Наша работа не ждет, как тогда у дубильщика
на улице де ла Ферронри.
Рони, которому было позволено удалиться, подумал про себя, что весь
вред не в крепком сне его величества, а в бесценной повелительнице, и
она должна пасть. Габриель же отныне лишь дожидалась часа, когда ей
удастся низвергнуть его. Он видел ее насквозь и впредь, когда прибегал к
мероприятиям, вызывавшим чье-либо возмущение, не упускал случая приписать
заслугу начинания герцогине де Бофор. Мало-помалу вся ненависть обратилась
не на него, а на нее. Это она посягала на всесильных финансистов,
она была в союзе с протестантами, и целью ее стремлений был престол.
Как при здешнем дворе, так и при европейских дворах Габриель слыла
подстрекательницей короля Франции ко всем действиям, грозившим незыблемому
праву владения и полезным одним лишь смутьянам и простолюдинам.
Она знала это. Ее повелителя унижения не касались, только на ней
изощрялись все, хотя с должной оглядкой. Никто не осмелился бы открыто
оскорбить ее, ей осталось лишь полшага - и она будет королевой. Но когда
знатные дамы прислуживали ей за столом, они повторяли у нее за спиной
слова испанского посла и подражали его деревянной церемонности. Придворные
дамы заглядывали в будущее, хотя бы и с помощью астрологов; мадам де
Сагонн во главе их высказывала с глазу на глаз восхищение покинутой королевской
супругой, которая отстаивала свои права и ни в коем случае не
соглашалась на расторжение брака. Никогда не уступит она потаскушке, писала
она из замка, где была заточена и откуда подослала к королю убийцу.
Мадам Маргарита Валуа, некогда знаменитейшая жрица любви, богиня Венера
своей эпохи, не сохранила уже ни одного из природных даров, кроме
страсти к интригам; эта страсть была самой неотъемлемой долей наследия,
доставшегося ей от ее коварной матери Медичи. Еще в прошлом году она называла
Габриель д'Эстре своей сестрой и заступницей, выпрашивала у нее
подарки и только всячески изворачивалась, лишь бы не дать свободы королю.
Теперь это стало ее заслугой, которой она открыто кичилась. Габриель
была на вершине и пока держалась прочно; ненависть, кипевшая вокруг нее,
не могла ее поколебать. Былая Марго, скучая в изгнании, ухватилась за
сладостную утеху разжигать ненависть, как бы мало пользы это ни принесло
ей самой. Дочь старой Екатерины, вдохновительницы Варфоломеевской ночи,
знала с давних пор, к какой развязке, жуткой и манящей, могут в конце
концов привести ненависть двора и интриги женщин. Ее игра до известной
степени бескорыстна, ибо сама она ни
...Закладка в соц.сетях
