Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...есто, не говоря уже об их финансовых последствиях.
Господин Цамет, вы показали себя мудрым и храбрым, ибо вполне
ясно, что вы открываете мне заговор с опасностью для собственной жизни.
За этим человеком будут следить".
Цамет, растроганный до глубины души: "Благородный господин!"
Министр: "Дайте мне вашу руку и не зовите меня благородным, я не более
благороден, чем вы. Поистине достойно удивления, что человек, занимающийся
лишь коммерческими делами, сам собой превращается в дворянина.
Это не иначе, как предопределение. Король сделает нужный вывод и возведет
вас в дворянство. На вашем гербе будет ангел с распростертыми
крыльями, ибо вы спасли от беды высокопоставленную даму и все королевство".
До таких высот вознеслись в уме Финансиста его слова и ответы на них,
которые он предвидел. Когда коляска подъехала, с запяток соскочил лакей
и побежал наверх доложить о своем господине, как это всегда бывало. Вернулся
он много медленнее: господин де Сюлли не принимает.
Разве он выехал, спросил Цамет. Нет. Значит, у него совещание? Нет,
он один. Почему же он никого не принимает? Никого - это не сказано. Ответ
относится только к господину Цамету.
Тот не понял - не сразу понял. Пылкие мечты и возвышенные чувства, с
которыми он приехал сюда, до сих пор держали его в плену. В его коляске
имелись письменные принадлежности. Цамет спешно написал, что он единолично
владеет государственной тайной и требует аудиенции. Лакей побежал
вторично. Вскоре сверху послышался грохот, стук, и к подножию лестницы
скатился его посланец: на сей раз головой и руками вперед. Кто это сделал,
спросил Цамет и услыхал: господин де Сюлли самолично. Тогда он понял
и повернул назад.
Рони снова принялся за работу, помехи словно не бывало. Не смело
быть. Однако взять себя в руки было нелегко. Человек с длинной вогнутой
спиной покинул свой громадный стол и очутился перед портретом рыцаря в
латах: это был он сам. Он тотчас же отошел от портрета, только глаза рыцаря
следовали за ним и глядели на него, где бы он ни находился. Это была
знакомая особенность портрета, но сегодня краска залила лицо преследуемого
и жгла его.
"Не приказать ли воротить сапожника? Да, я его верну. Долг требует,
чтобы я его выслушал. Как я предстану перед королем, если он будет
знать, что я уклонился: как я предстану перед ним - потом! А если ничего
не случится? Не в моих привычках тратить время на болтовню. Недоказанную
болтовню, ибо, кто занимается предприятиями такого рода, не оставляет
никаких следов, это предусмотрено. Следовало бы совсем не знаться с ним
и ему подобными. Против разбойников я могу выслать солдат - этому же я
все равно не воспрепятствую. Я стану соучастником, если призову к себе
доносчика. Соучастником я быть не хочу.
Я ничего не сделаю, я умываю руки. Разве не предупреждал я, когда еще
было время, не советовал им обоим отказаться от своей прихоти, раз она
неугодна богу. Богу неугодно все, что противно порядку и высшему служению.
Королевское служение превыше всего. Я призван радеть о его служении
больше, чем он сам. Ей я уже однажды спас жизнь. Мне она обязана спасительной
немилостью короля. Тем хуже для нее, раз она не внемлет разуму и
не устраняется, а, наоборот, добровольно стремится к погибели, хотя и
знает, что ей суждено.
Поздно, я не могу ей помочь. Она сама затянула веревку, и оборвется
веревка лишь с ее жизнью. Без моего участия. Отец небесный видит мое
сердце. Я по долгу соглашаюсь на тот конец, который предначертал ты,
господь Саваоф!"
Сказав это, Рони почувствовал, как совесть его словно чудом успокоилась.
Он уселся за свой гигантский загроможденный письменный стол, и на
взгляд рыцаря, который последовал за ним и сюда, он ответил твердым
взглядом.
ПРОЩАНИЕ
Габриель узнала великую новость из письма от двадцать четвертого февраля
1599 года, в котором Генрих назвал ее своей государыней. Много превосходных
имен давал он ей и не раз заимствовал хвалы своей любимой из
сфер могущества и величия. Но только не эту хвалу, не это имя.
Она была счастлива. От избытка счастья она стала молчалива. Она ему
не ответила, не чувствовала никакого нетерпения, наоборот, неделя казалась
слишком коротка, чтобы из многочисленных слов королевского письма
разглядеть каждое в отдельности и продумать его смысл. "Мой прекрасный
ангел". Еще недавно я далека была от небесного бесстрастия. И прекрасна
- разве могу я быть прекрасна, нося под сердцем наше четвертое дитя? Но
ты говоришь это, мой бесценный повелитель. "Такой верности, как моя, еще
не знал мир". Это истинная правда, и не по принуждению он на восьмом году
более верен мне, чем в первый год. Долгие годы, они-то и связали нас.
Тут ей вспомнились былые времена, ее собственное превращение, как она
постепенно сделалась вполне его собственностью, а ведь была жестокосердна
и горда, когда была еще ничем. Здесь же, на вершине счастья, созданного
только из любви, ее и его, у нее явилось желание склониться перед
обездоленными и немощными.
Семь дней протекли для нее сладостно, под сердцем она чувствовала ребенка,
а мыслями витала в грезах, это были счастливейшие дни в ее жизни.
Второго марта ее возлюбленный возвестил своему двору, что он решил жениться
на ней в фомино воскресенье. Так как день был наконец назначен,
папе Клименту тоже был положен предел для колебаний и оттяжек. Несколько
дней провел он в молитве и приказал поститься всему Риму в самый разгар
карнавала, ибо он вскоре должен был расторгнуть брак короля Французского
и разрешить ему возвести на престол дочь своего народа.
То кольцо, которое однажды упало на землю, король теперь открыто надел
на палец своей королеве. Он прибавил к нему драгоценные свадебные
подарки, впрочем, стоили они ему не больше, чем кольцо, потому что он
сам получил их в дар от городов Лиона и Бордо. Двор не отказывал себе в
удовольствии подчеркнуть это и еще многое другое, что могло умалить значение
происходящего. Меж тем настал карнавал, всеобщее веселье смягчало
злобу, ранее она была более настойчива: даже слухи и предзнаменования,
вместе с проклятиями, исходившими из уст проповедников, замолкли на это
время.
Сама Габриель вначале не могла прийти в себя, столько приготовлений
предстояло ей к великому дню. Она заказала себе подвенечное платье из
алого бархата, цвета королев. Оно было заткано золотом и тонкими серебряными
нитями, на нем были шелковые полосы, стоило оно тысячу восемьсот
экю; мастер, который его шил, держал его у себя, пока оно не будет оплачено.
У нее дома ее личный портной работал над вторым праздничным одеянием,
которое обошлось не дешевле и особенно нравилось ей тем, что на
пышных испанских рукавах переплетались буквы Н и G. Пятьдесят восемь алмазов
ценой в одиннадцать тысяч экю должны были украшать круглое золотое
солнце в волосах королевы.
К этому надо еще добавить такое трудное дело, как выбор мебели для
покоя королев Франции в Луврском дворце. Для мебели были сделаны рисунки,
отвергнуты, сделаны снова; в результате получились обыкновенные
кресла, только обитые пунцовым шелком. Но это были кресла королевы и потому
казались достойными удивления, и хранились они у мадам де Сурди,
пока ее племянница не вступит во владение покоем королев. Габриель между
тем жила уже в Лувре, но едва Генрих оттуда отлучался, она немедленно
покидала дворец через свой потайной ход.
Ход этот отныне охранялся ее пажами, среди них был юный Гийом. Когда
она однажды вечером проходила мимо него, он остановил ее странным предостережением.
- Мадам, - сказал господин де Сабле, - вы можете, как вам привычно,
бродить по всему своему дворцу, но избегайте, бога ради, маленькой лесенки
в северном крыле, ведущей в чердачные помещения. Там вы, чего доброго,
наткнетесь на ядовитого паука.
На следующий же день она случайно оказалась одна и, сама не зная как,
очутилась у запретной лесенки. Биение собственного сердца предостерегало
ее. Однако она поднялась по сломанным ступенькам, покрытым густой пылью.
Чердачная комната была отперта, у подслеповатого слухового окошечка сидел
дряхлый старик, склонясь над большими фолиантами, над теми самыми
таинственными книгами, по которым посвященные читают судьбу. Габриель,
пригнувшись, стояла на пороге, не делала дальше ни шага, хотела, должно
быть, уйти от судьбы, но не поворачивала обратно. Ей был виден только
профиль древнего старца, и профиль был черен от морщин. Старик бормотал
что-то, перелистывал фолианты, царапал знаки на стене. В конце концов он
связал воедино все, что прочитал. И вдруг заговорил громовым голосом:
- Не говори этого никому, Бицакассер. Ты один на свете обладаешь верным
знанием того, к чему она придет. Мало того, что она никогда не выйдет
замуж за короля Франции. Ее глаза не узрят свет пасхального воскресенья.
Но тише, Бицакассер, флорентийские мудрецы умеют хранить свою
тайну.
Габриель с трудом добралась до людных покоев дворца. Она поспешила
принять тех лиц, которые дослали ее видеть и не ожидали таких милостей,
которые посыпались на них. Она же думала про себя: "Слышал он меня? Я
спотыкалась на каждой ступеньке, когда спускалась с лестницы. Но она была
густо покрыта пылью".
Она силилась побороть свой страх и не верить обманщикам. Свет пасхального
воскресенья брезжит ей уже сейчас, и ее великая пора более не
зависит от расположения звезд: эта пора наступила. Когда она утром просыпается,
знатные дамы подают ей рубашку, скоро это право будет предоставлено
только герцогиням. Лотарингские принцессы присутствуют при ее
одевании. Самая преданная из всех, мадемуазель де Гиз, причесывает ее.
Во время трапез за ее стулом стоят телохранители короля. По его велению
при каждом ее выезде господин де Фронтенак берет с собой удвоенный конвой.
Что же может случиться с ней?
Это была самая великая пора ее жизни. Самая счастливая? Нет, та уже
миновала, самая счастливая была, когда он писал ей: "Такой верности, как
моя, еще не знал мир". Когда он обратился к ней в письме "мой прекрасный
ангел" и назвал ее своей государыней. То длилось семь дней.
А король претворял свои чувства в действительность, которые осуществлял
спешно и решительно. Он оградил будущее и матери и детей от
всяких возможных опасностей. Не станет его, тогда пусть другой обладает
достаточной властью, чтобы сберечь их; и пусть будет уверен, что это на
пользу ему самому. Генрих остановил выбор на своем маршале Бироне, сыне
человека, которого он любил, а в дальнейшем перенес любовь и на сына.
Ему он обещал меч коннетабля и в жены назначил ему Франциску, младшую
сестру Габриели. Она, однако же, не считалась дочерью старого господина
д'Эстре, а родилась будто бы от внебрачного союза своей матери с маркизом
д'Алегром, что причиняло теперь много хлопот. Прежде всего воспротивился
Бирон. И Антуан д'Эстре грозил отречься от Франциски и поднять шум
из-за давно забытого бесчестья - если король не согласится заплатить.
Бирон получил новые чины и доходы. Брат Габриели, храбрый воин, по
имени Ганнибал, всецело ей преданный, был назначен помощником маршалу, в
случае если бы понадобилось защищать королеву и отстаивать право на
престол ее сына Цезаря. Кроме того, король задумал соединить браком Ганнибала
с мадемуазель де Гиз, красавицей на ущербе и неприемлемой для высокопоставленных
женихов по причине ее прошлого. А Габриель была бы через
нее связана с Лотарингским домом. Чего же еще недоставало для ее безопасности?
Королевские принцессы дали слово королю быть за нее. Ее сторону
принял владетельный князь, герцог Савойский, ибо он был удостоен
чести обручить свою дочь с наследником французской короны. Хотя юный Цезарь
был уже помолвлен, но при новых обстоятельствах какая-то мадемуазель
де Меркер оказалась значительно ниже его по положению. Ей по справедливости
был предоставлен отпрыск рода Конде одиннадцатилетний принц
из дома Бурбонов; единственный, кто, по человеческому разумению, мог
быть опасен для сына Габриели. Король подумывал даже, не сделать ли из
возможного претендента на престол священнослужителя... "Кардинал, очень
богатый - тогда всякая опасность будет устранена для Габриели и моего
рода", - думал Генрих.
Между тем и до него долетело жестокое предсказание флорентийского мага,
но прошло мимо его слуха, даже не задев его. Он действует; и если бы
судьбу можно было остановить, он все бы предотвратил. Спустя два года
Бирон окажется предателем, голова его падет, что будет худшим горем для
короля, чем для изменника. А где через два месяца будет Габриель?
О волшебнике Бицакассере ей рассказала мадемуазель де Гиз, в то время
как заплетала ей волосы. Габриель не испугалась, она повторила то, что
Генрих говорил о звездочетах: они до тех пор будут лгать, пока в конце
концов не скажут правды. Ее судьба ничего не имеет общего с древним
старцем, который все-таки не сумел сохранить при себе свое знание. Ее
судьба лежит открыто в сильной руке ее повелителя. Она в безопасности,
ибо она с ним и пойдет с ним, куда бы он ни шел.
Это хорошо для часов бодрствования. Если бы только не было снов! Однажды
ночью она лежала на большой кровати королев, ее возлюбленный рядом
с ней, и окружали их все стены Луврского дворца, как вдруг на нее надвинулось
страшное пламя - охватило ее и чуть не пожрало. Она проснулась,
от ее стонов пробудился возлюбленный, и он тоже видел во сне огонь и испытал
еще больший страх, ибо был бессилен ее спасти. Оба они поднялись и
прижались друг к другу. То, что они говорили, утешение, которого они искали,
ужас, который их потрясал, - все это было чем-то второстепенным. В
глубине души оба были ошеломлены сознанием, что конец их любви неотвратим.
Столько сделано, столько подготовлено и предусмотрено - и все искусственное
здание покоя и уверенности опрокинуто одним сном.
Утром они уже не помнили, когда, собственно, была принесена жертва.
Генрих сказал своей государыне - этим именем он снова назвал ее: лишь
беременность причина ее беспокойства, а оно, естественно, передалось и
ему; потому им было бы лучше провести пост на лоне природы. Со всем двором
они отправились в Фонтенбло, там Габриель наслаждалась последними
неделями блаженного бытия. Возлюбленный не отходил от нее ни на шаг; не
было и речи о том, что они могут когда-нибудь в жизни разлучиться. Именно
это вскоре предстояло им, но о беде не хочется думать; пока она не
наступит, она забыта. Тем чудовищнее кажется она потом, когда разразится.
Патер Бенуа, простой священник, опекал души простолюдинов в рыночном
квартале города, прежде чем король сделал его своим духовником. Король
Генрих считал, что можно довериться священнику, который привык обращаться
с народом, - такой скорее будет без фальши. И вот патер Бенуа, из
чисто религиозной взыскательности, потребовал, чтобы страстную неделю
король провел в одиночестве, а дабы показать себя готовым к покаянию, он
должен на это время услать прочь герцогиню де Бофор. С возлюбленной не
каются, иначе соблазн, которого и без того было довольно, еще приумножится.
Будущей королеве надлежит подавать добрый пример. Патер Бенуа, у
которого намерения самые благие, отсылает ее в Париж, чтобы она открыто
выполнила свой долг благочестия.
Генрих сначала воспротивился. "Кто ему это внушил?" - напрямик спросил
он патера. Тот стал ревностно отпираться, заявил, что не слушает людей,
а поступает согласно долгу священнослужителя, и Генрих поверил ему.
Бедный священник всецело ему предан: Генрих произвел бы его в епископы,
если бы не сопротивление Рима, который считает этого человека тайным
протестантом. Сказать бы, что он против Габриели?.. Но Генрих не припомнил
ни одного слова, которым Бенуа попытался бы повредить ей. Он не против
Габриели, он, несомненно, действует по чистой совести.
Так же думает и сам Бенуа: позднее, после того как события совершатся,
он будет сколько возможно успокаивать свою совесть и считать, что
его роковое вмешательство никем внушено не было. Кто сказал, что ему не
дождаться буллы о возведении в епископы, разве только он не допустит,
чтобы король принял святое причастие, пребывая в смертном грехе, и отошлет
королевскую возлюбленную в Париж? Кто? И сколько их было? Может
быть, нечистый заронил это семя в душу священника, - но чьи же черты
принял при этом нечистый? Он, должно быть, перевоплощался попеременно в
разные невзрачные образы, должно быть, пускал в ход любые чары, дабы
ничто не выдало его. Тем не менее патер Бенуа мало-помалу нападет на
след нечистого позднее, после того, как свершатся события. Он заболеет
от этого и станет просить короля отпустить его обратно в рыночный квартал.
Когда Генрих сообщил ей о неизбежной разлуке, Габриель тотчас же, без
всякого перехода, после глубокого спокойствия впала в бурное отчаяние.
Она это предвидела. Бицакассер окажется прав. Патер Бенуа участвует в
заговоре, ее злейший враг Рони направляет все, даже звезды. Непривычный
тон беспредельного отчаяния испугал Генриха. Рыдая, она упала к его ногам.
Не покидай меня! Тогда он тоже опустился на колени, привлек ее к
себе на грудь и принялся задушевно утешать в огорчении, которое одинаково
сильно для них обоих, но его надо пережить. Она стонала:
- О бесценный повелитель, мы больше не увидимся никогда.
Он отвечал:
- Все пройдет! Моя рука простерта над тобой, где бы ты ни была. Кто
посягнет на тебя?
Он и в самом деле думал: "Никто не посягнет". Кроме того, он все приписывал
ее положению: и дурные предчувствия, и эту вспышку отчаяния. Ему
самому стоило большого труда не возмутиться против навязанного решения.
Оставшиеся дни он видел ее измученной, чувства ее, особенно зрение, были
ослаблены головной болью, виски ей с утра до ночи сжимал какой-то незримый
железный шлем. "Только не захворай, мое величайшее сокровище и
единственное владение".
Двор был распущен, все разъехались по своим приходам для исповеди и
покаяния. Они остались одни, только с теми людьми, которым надлежало
сопровождать Габриель в путешествии и отвечать королю за нее. Пятого апреля,
в понедельник на страстной, они выехали, - герцогиня де Бофор в
носилках, возлюбленный провожал ее верхом. По дороге они сделали привал,
чтобы поужинать, но есть не могли. Затем остановка на ночь, их последняя
ночь, объятие, которое больше не соединяет. Габриель отворачивает голову,
сжатую незримым шлемом. Она не уснет; давно уже, несмотря на большую
усталость, она проводит ночи без сна.
К утру они достигли берега Сены, на воде их ждало громоздкое медлительное
судно, запряженное лошадьми; оно должно было спокойно, без толчков
везти драгоценное сокровище. Далее последовали строгие наставления
короля женщинам из свиты герцогини, герцогу де Монбазону, начальнику охраны,
и господину де Варенну, управляющему почтовыми сообщениями. Они не
смеют ни на шаг отойти от герцогини и отвечают за нее головой.
В последнюю минуту она обняла его с небывалой силой. Мы больше никогда
не увидимся, никогда, никогда. Он был близок к тому, чтобы произнести
слово избавления и воротиться вместе с ней. Но ее прекрасные руки ослабели,
он бережно снял их со своей шеи, целуя ее в губы. Наконец она покорилась
неизбежной разлуке, еще раз поручила ему детей, и он покинул
судно. Пока они могли видеть друг друга, Габриель без устали слала ему
приветы своей прекрасной рукой, а Генрих размахивал шляпой. Когда она
совсем исчезла из виду, он вытер глаза: для него дорогой образ скрылся
еще раньше за пеленой слез.
ЧЕРНАЯ КУРИЦА
Услужливый спутник Бассомпьер немедленно вытащил колоду карт. Нет?
Если герцогиня не желает сыграть партию, тогда, быть может, она позволит
развлечь себя беседой. Но и беседа не задалась. Бассомпьер, продолжавший
вести себя непринужденно и даже дурачиться, сообразил, что путешествие
это может быть опасным. Любопытный от природы, он проведал много больше,
чем другие. При первом же удобном случае он покинул судно и вернулся к
королю. Он был приставлен к герцогине только в целях увеселения. "Сир!
Должен довести до вашего сведения, что никаким способом нельзя было отвлечь
герцогиню от тоски по вас, которая томит ее. Но особенно угнетает
ее страх - на этот счет у меня свое мнение, которого я вам не выскажу.
Если обнаружится, что страх ее обоснован, то меня при этом не окажется.
Как вы можете убедиться, я здесь". После долгих часов пути скорбный корабль
причалил к арсеналу. Герцогиню де Бофор уже ждали. Ее брат, ее
зять маршал Баланьи, дамы Гиз, в том числе высокопоставленная девица,
которая часто заплетала ей волосы, и многие другие были налицо. Все заметили
ее заострившиеся черты, бледность, покрасневшие веки, однако сказали
ей, что у нее очень здоровый вид, и торжественно приветствовали ее.
Дом ее сестры, супруги маршала Баланьи, был неподалеку. Габриель попыталась
там отдохнуть. Однако вскоре явились посетители, они проникли даже
в комнату, где Габриель хотела уединиться. Она поднялась. "Куда? - спросила
она господина де Варенна.
С господином де Варенном случилось то же, что и с патером Бенуа; он
посоветовал, по его разумению, наилучшее, и впоследствии так и не понял
до конца, почему оно оказалось наихудшим. Кое-что впоследствии стало ему
яснее, чем бедному священнику. Варенн имел постоянные сведения об агенте
Бончани. Разумеется, тот ни разу сам не сказал ему: привези ее туда. Неведомо
кем посланные посредники и наушники, бесспорно, являлись и к нему,
но он не обратил на них особого внимания. Отсюда напрашивается вывод,
что это были повседневные знакомые, и сами они, надо полагать, не
догадывались, кто их направляет. Когда он указал Габриели дом, в котором
она найдет больше покоя, чем где бы то ни было, в его памяти не всплыло
ничье лицо, ничей голос. Он и сам не сознавал, каким коварным нашептываниям
подчинялся, указывая этот дом. Это пришло, когда все было уже позади.
А тогда уж: у Варенна были все основания сохранить правду про себя,
если предположить, что он был вполне в ней уверен.
Габриель велела отнести себя в этот дом. Несмотря на сонливость, она
была возбуждена, в голове ее проносились лихорадочные мысли. "Вот дом,
который для меня запретен; я не смею переступать его порог. Сагонн меня
предостерегала: ни с королем, ни тем более одна. Моей тетки Сурди нет в
городе. Мои слуги разбрелись, все каются в грехах. Король кается в грехах.
Мне не миновать этого дома. Я никогда не думала, что попаду туда,
но теперь у меня нет выбора, и я подчиняюсь".
С ней в носилках сидела мадемуазель де Гиз, одетая одинаково с ней,
словно была ее сестрой. Лицо этой девицы изрядно поблекло, и так как
поприще жрицы любни близилось к концу, то она видела свое спасение
единственно в браке с Ганнибалом, братом будущей королевы. Вообще же она
ненавидела Габриель, как, впрочем, ненавидела всякую, кто еще имел право
на счастье. Она приняла твердое решение повсюду сопровождать герцогиню
де Бофор, ведь она единственная из всех принцесс оказалась на месте, и
король должен зачесть ей это в заслугу. По дороге она сплетничала, ей
было безразлично, что Габриель не слушает ее.
А трое людей с волнением ждали этих носилок там, куда они направлялись.
Первым был сам хозяин дома, двое других - противоположные и враждебные
друг другу стихии. За несколько дней до того у Цамета в конторе
появилось некое существо, которое он охотно приказал бы выкинуть вон;
уродство его было зловещим и, без сомнения, служило зеркалом его преступной
души. Между тем это дряхлое чернолицее существо шепнуло несколько
слов, которые немедленно вынудили сапожника запереться с ним в пустой
комнате. Вошло оно дряхлым и согбенным, но, когда ему был предложен
стул, оно воспользовалось им не так, как прочие люди, а улеглось на него
животом и обвилось вокруг него, высунув из-под сиденья голову и не касаясь
пола. Проделано это было с изумительной ловкостью, и не успел Цамет
опомниться, как оно уже преспокойно сидело на стуле.
Цамет понял, что существо это отнюдь не дряхлое, наоборот, проворство
его показалось финансисту просто демоническим. Какие страшные слова шепнуло
оно! Запуганный Цамет позволил себе сослаться на черные морщины, на
выступы лба, напоминающие рога. Как же скрыть столь глубоко запечатлевшиеся
отметины. Тот, у кого на лице заранее написано черное деяние, вряд
ли подходящий человек, чтобы совершить такое деяние у всех на глазах. На
этот счет Цамета успокоили, вернее отняли у него последнюю надежду. Таинственное
существо пообещало в нужную минуту обернуться духом света.
После чего, старчески сгорбившись, удалилось.
Третьим был паж Гийом де Сабле; он не спускал глаз с Бицакассера, едва
только чародей появился в чердачной комнате под крышей Луврского
дворца. Он мог бы тут же обезвредить злого духа, но тогда бы ему не удалось
узнать, какого рода была опасность. Гийом тоже обладал искусством
становиться другим, например, маленьким, неслышным, как мышь. Бицакассер
ни разу не заметил, что кто-то следил за ним, наблюдал за его превращениями
и даже присутствовал в кабинете агента Бончани, когда они вдвоем
изготовляли яд.
Вскоре, после того как убийца Габриели покинул сапожника, к последнему
явился юный Сабле, тоже шепнул ему несколько слов, и Цамет зашатался
от испуга. Он открыл ту же пустую комнату, старательно запер дверь и
принялся клясться в своей невиновности. Господин де Сабле пристально
вгляделся в него и понял, что в лице Цамета он имеет не врага, а скорей
союзника, правда запуганного. Юный Гийом все еще сохранял свежесть
чувств, доходящую до веры в человеческое сердце. "Какой человек, - думал
Гийом, - если только он не последний грешник, сп
...Поділитися у соцмережах
