Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...особен ненавидеть прелестную
Габриель".
Желает он добра герцогине де Бофор, спросил паж у ростовщика? Тот ответил
утвердительно, а по лицу его текли крупные капли пота.
- Меня запугали, это тягчайшее испытание в моей жизни, - сознался он.
- Не она действовала против меня в вопросе о государственном долге, а
господин де Рони, который все сваливает на нее, ибо он ей враг. - Цамет
схватился за голову, он позабыл, что говорит с восемнадцатилетним дворянином.
После этого его речь стала невразумительна, однако Гийом глядел и
понимал. Он сказал:
- Она достойна любви, мы спасем ее.
- Слава господу Иисусу, - воскликнул Цамет. - Сударь, будьте столь
любезны, пойдите к моему мажордому и попросите, чтобы он приставил вас к
хозяйству на тот день, что здесь будет высокая посетительница. Демон поступит
так же.
- Поверьте мне, я не меньший демон, - смело заверил Гийом. А так как
Цамет рассматривал родимое пятно у него на щеке, он предупредил возражения
сапожника: превращаться он тоже умеет. На этом они и расстались.
И вот настал ожидаемый день, носилки прибыли, опускаются на каменные
плиты сада, и сапожник Цамет, сияя от выпавшей на его долю чести, касается
всеми пальцами земли, еще немного, и он поцеловал бы землю. Господин
де Монбазон, начальник стражи, распределяет солдат по всему владению.
Обеих дам и господина де Варенна сопровождает сам хозяин. Пологая
лестница, за ней - большая зала, где мы когда-то ужинали и играли; как
весел был тогда король, несмотря на то что ему вскоре предстояло выступить
в поход. "Как мы были счастливы!" - думает Габриель, вспоминая прошедшие
времена, хотя ей и тогда было так же страшно. Она возвращается к
действительности. Сюда ей нужно войти? Это та же комната, которая некогда
внушала ей страх. Страх необоснованный, казалось тогда. Теперь ясно,
что он был обоснован. Ноги сопротивляются. Однако Габриель входит.
Она отдыхала до ужина. Мадемуазель де Гиз ее не покидала. Господин де
Варенн поставил у дверей стражу, прежде чем позволил себе пойти поиграть
в карты. Он нашел партнеров, которые были так же богаты, как и он, хотя
дам и кавалеров его ранга не оказалось. Те, что обычно были на заднем
плане, спешили занять место отсутствующего придворного общества. Весть о
том, что герцогиня де Бофор находится у Цамета, облетела весь город. Новые
богачи подъезжали к его дому в собственных каретах, бедные дворяне
прокрадывались туда же, стараясь, чтобы их не обдало грязью, и все вместе
наводняли дом финансиста. Одни ради почета с готовностью собирались
проиграть здесь свои деньги, другие были не прочь их выиграть. И все
одинаково горели желанием приветствовать будущую королеву.
Господин де Варенн неохотно отвлекался от игры, а потому они осаждали
хозяина дома, чтобы он исхлопотал им доступ в ту комнату. Только этого
ему недоставало к прочим его заботам; Цамет пригрозил вышвырнуть всех
вон, если они не будут спокойно сидеть за картами. Лицо у него посерело,
он часто вытирал со лба пот, страх за жизнь высокой гостьи не давал ему
покоя. Он самолично наблюдал за прибытием заказанных товаров, среди них
была корзина с птицей, из которой вышмыгнула черная курица, неожиданно
вспорхнула на лестницу и едва не потревожила почтенное собрание. К ней
навстречу выскочил поваренок и поймал ее. Насколько черна была курица,
настолько светлое видение представлял собой проворный мальчуган. Он был
не только одет во все белое, без единого пятнышка на платье, как полагалось
для такого торжественного дня, но и голова его, очевидно, была снята
с плеч какого-нибудь ангела и посажена на туловище ничтожного поваренка.
Пока Цамет разгадывал загадку, кто-то дернул его сзади за полу
кафтана.
Голос его мажордома проговорил:
- Это он. Вглядитесь повнимательней, и вы увидите искусственную кожу
на лице, которую он сделал из свиного пузыря и разрисовал ангелоподобными
красками. Эти светлые золотистые кудряшки поодиночке приклеены к черепу
и, кроме того, прикреплены шпильками к фальшивой коже. Они ловко
завиты вокруг выступов на лбу. Однако кому знаком дьявол, тот знает, что
у него есть рога. К счастью, я его вижу насквозь, он же до сих пор считает
меня вашим настоящим мажордомом.
Тут Цамет стремительно повернулся на каблуках.
Одна неожиданность следовала за другой, оказывается, и мажордом был
фальшивый. Между густой бородой и париком пожилого человека на него
смотрели два блестящих глаза.
- Сабле! - пробормотал он и застонал: - Что из всего этого выйдет?
Паж Гийом поклонился, будто получил приказание от хозяина.
- Моя обязанность наблюдать, чтобы суп удался и ничего ненадлежащего,
туда не попало. - С этими словами он в образе мажордома степенно пошел
своим путем.
Цамет вовремя вспомнил, что не должен следовать за ним через ход для
прислуги. Он возвратился в свои залы, там он застал привычную картину:
гости пьют вино, громко спорят из-за выигрыша. Даже не верится тому, что
сегодня происходит на самом деле. Между тем в открытой напоказ кухне пылали
очаги, вокруг стояли любопытные и все приставали к финансисту. Когда
же наконец появится ее светлость герцогиня? Из уважения к своему званию
и к обществу ей подобает вкушать пищу не иначе, как публично. Особенно
некая госпожа де Мартиг настойчиво претендовала на честь прислуживать
за столом герцогине де Бофор. Более почтенные особы ее пола, к сожалению,
отсутствовали, и Цамет даже обрадовался, что под рукой оказалась
эта вульгарная интриганка. Едва он обещал исполнить ее просьбу, как
ему пришло в голову, что именно она может оказаться отравительницей. Он
крикнул: "Нет! ", с ужасом заметил, что ведет себя подозрительно, и нырнул
в толпу.
Мажордом стоял в кухне, спиной к зале. Его заслоняли дюжие лакеи, они
показывали зубы и кулаки тем, кому не полагалось входить. Образцовая
кухня и так была полна челяди - кроме постоянных, немало было вновь нанятых
слуг, которых никто не знал; вдобавок приходили и поставщики. Суета
и беспорядок царили ужасные, работа почти не двигалась. Мажордом надзирал
за всем сразу, за кухонной посудой, за руками каждого и за тем,
что эти руки делали, особенно за ангелоподобным поваренком. Последний
шнырял повсюду, старший повар не давал ему покоя, он все приказывал ему
ловить черную курицу, которая беспрестанно ускользала. Поваренок клял
ее, а она искоса поглядывала на него и, чтобы он не поймал ее, перелетела
через его курчавую голову прямо под пылающий очаг. Мальчуган на животе
пополз за нею, как потребовал старший повар. Черной курицы под очагом
не оказалось, все уже решили, что она сгорела, как вдруг из отдаленного
угла блеснул ее злобный взгляд.
Тут кухонных дел мастер потерял терпение, изо всей силы ударил он по
нежно-розовому лицу своего подчиненного: удар не оставил никакого пятна,
ни красного, ни синего. В то время как мальчуган гонялся за курицей,
что-то произошло между поваром и мажордомом. Каждый из них прищурил один
глаз, вторым они подали друг другу знак. Теперь уже, наоборот, курица
стала врагом ангелоподобного поваренка, и не он ее, а она преследовала
его. Не иначе как она замыслила вырвать клювом один из его золотистых
локонов. Когда преследуемый пробегал мимо мажордома, тот снял курицу у
него со спины.
- Тебе не удастся свернуть шею черной курице, как бы ты ни старался,
- сказал он спокойным голосом человека, привыкшего пользоваться властью
и уважением; и добавил вдруг звонко и вызывающе: - Я настороже.
Ангел пристально взглянул на него.
- Сегодня у нас суп из птицы, - прощебетал он и вслед за тем проскрипел,
как заржавленный: - Из черной курицы и из белой гусыни. - Сделал в
воздухе прыжок и исчез.
Позади мажордома Цамет воскликнул фистулой:
- Госпожа герцогиня благоволит выйти, а суп все еще не готов.
Волнение помогло ему. Виляя толстыми бедрами, он протиснулся сквозь
толчею, поспешил навстречу дамам, когда они выходили из своей комнаты, и
с поклонами провел их к столу. Стол был накрыт для них на самом видном
месте, слишком длинный и широкий для двух, даже и сиятельных, гостей.
Мадам де Бофор и мадемуазель де Гиз сидели далеко друг от друга, промежуток
заполняли их обширные юбки, одинаковые по цвету и покрою. Цамет
стоял напротив высоких особ у пустого края стола-вернее, не стоял, а
вертелся, подпрыгивал, кивал лакеям направо и налево, чтобы они держали
толпу на расстоянии. Очистить место, дело идет о незаменимой жизни. Зоркий
взгляд: ни одна миска, ни один прибор не оставлены без внимания, а
главное, ни одно движение госпожи Мартиг не ускользает от его глаз.
Вино откупорил сам Цамет, вытер бокалы, сам наливал вино и был спокоен,
пока дамы пили: в это время с ними ничего не могло случиться. Госпожа
Мартиг становилась ему все более не по душе. Она добилась разрешения
подносить высоким особам кушанья. Господи, думал Цамет, как мог я подпустить
ее. Она мала и костлява, сооружением из волос она увеличивает
свой рост, тем подозрительней кажется лицо, под румянами у нее черты истой
отравительницы, мелкие и жесткие. Если предположить, что Бицакассер
здесь с кем-нибудь в сговоре, так это только с ней. Паучьими руками берет
у лакеев самые тяжелые блюда, но хватка у нее железная. Опасная интриганка
разрезает дыню, не подмешает ли она чего, упаси боже, в сок?
Только мадемуазель де Гиз съедает ломтик. Цамет с беспокойством следит
за ней - все равно мысленно он жертвует этой менее значительной особой.
Она первая протянула тарелку, волей-неволей Мартиг положила ей кусок,
предназначенный для герцогини. Цамет ждет, что принцесса изменится в лице,
вот сейчас она упадет. Так и быть, хоть это и ужасно. Лишь бы Габриель
была спасена. Но никто не падает без чувств.
Будущая королева просит апельсин, сама его чистит - и внимательно
разглядывает со всех сторон. Круглые глаза хозяина со страхом ищут в кожуре
дыру, дырочку, крошечный укол. Господи помилуй, драгоценное создание
откладывает апельсин прочь, кривит рот, говорит:
- Он горький.
Тут пришла очередь Цамета лишиться чувств. Он схватился за живот, он
завизжал:
- Вон! Долой всех!
Лакеи получили приказ уговорами или силой спровадить гостей в другие
покои. Финансист торопил их, энергично размахивая руками.
- Что случилось, что с вами? - спрашивал господин де Варенн, который
до сих пор мирно играл в карты.
Цамет пришел в себя и, пристыженный, забормотал:
- Госпожа герцогиня...
- Очень бледна, - договорил за него Варенн. - Она на пятом месяце. И
из-за этого такой шум?
Но Цамет уже отошел от него, он сделал открытие. Пока никто не следил
за столом, за которым, оцепенев от изумления, сидели высокие особы, -
госпожа де Мартиг что-то ощупывала на шее у герцогини де Бофор. Совершенно
верно, она отстегнула застежку жемчужного ожерелья, ожерелье упало.
Цамет одним прыжком очутился рядом, своим перстнем с печатью стукнул
воровку по руке, а затем опустился на колени.
- Мадам, вот ваше ожерелье, оно отстегнулось.
- Благодарю вас, а больше ничего не случилось? - спросила удивленная
Габриель.
- Больше ничего. Ничего не случилось. Будьте покойны. Ничего не случилось,
- повторил он, и глаза его наполнились слезами. "Отстояли. Ничего
не случилось".
Как счастлив был Цамет! Габриель смотрела на него так, будто он ребенок
и она знает о жизни больше, неизмеримо больше его. Она была очень
бледна и утомлена, веки закраснелись, она сказала:
- Зачем мне есть суп? Я лучше пойду спать.
Финансист услышал только "суп", после чего сам впопыхах выкрикнул это
слово, вскочил и бросился на кухню. Вот что он увидел здесь: все повара,
впереди старший повар, позади водоносы, судомойки, дровоколы, поломойки-все,
кто успел прибежать, обратили кверху глаза и раскрытые рты, лишь
бы не упустить ничего: мажордом и поваренок сражались в воздухе.
Предметом их борьбы был стеклянный шар, который ослепительно отсвечивал
от пламени очага и то переходил в руки одного, то скатывался по плечу
другого, но не выскользнул у них ни разу. Сначала мажордом вырвал его
из рук поваренка, когда тот хотел открыть его над горшком с супом. Ангелоподобный
юнец ударил мажордома головой в живот и снова завладел шаром.
Он подпрыгнул, ухватился за нижний край галереи, которая шла поверху
вдоль стен, и, подтянувшись на руках, собирался улизнуть. Однако мажордом,
невзирая на парадную ливрею и пышные бакенбарды, с помощью такого
же гимнастического прыжка оказался за перилами. Там наверху они боролись
до тех пор, пока поваренок не перелетел через перила. Насмешливый возглас,
и он уже летит в пустоту. Но что это? Он схватился за балку под потолком,
на которой обычно висели окорока. Ее он обхватил всеми своими
четырьмя конечностями, что не помешало ему толкнуть мажордома. Ибо тот,
в свою очередь, перелетел сюда, он с непостижимой быстротой скользил по
соседней балке, по-прежнему стараясь овладеть шаром.
Между тем шар перекатывался у поваренка с груди на спину, в зависимости
от положения самого мальчугана, который безостановочно вертелся,
как и его противник. Каждый из них увеличивал скорость своих движений, а
значит, и движений противника, так что в конце концов стало казаться,
будто они парят в воздухе, а шар танцует вокруг их вращающихся тел. Тем
более что шар освещал обоих огненными вспышками по всему потолку вплоть
до самого очага с суповым горшком. Снова насмешливый возглас - вот теперь
оно должно свершиться. Но добрый дух выбил у злого духа шар, когда
он уже был открыт и содержимое его должно было попасть в суп. Что же
случилось? На каменных плитах стеклянный шар разбился вдребезги, а зеваки
поспешно обернулись в другую сторону, привлеченные новым диковинным
событием. Неведомо откуда появилась черная курица, как раз на том месте,
где упало небольшое зерно, продолговатое зернышко: она его клюнула и
проглотила. Тотчас она крикнула человечьим голосом, как уверяли впоследствии,
упала, забилась в судорогах и кончилась. Повара и все прочие
тотчас вновь обратились к двум демонам, но их не было нигде, чему никто
не удивился, и все лишь осенили себя крестом. Вполне очевидно, что злой
дух, после того как был разоблачен, вылетел в дымовую трубу. Многие видели,
как он перед этим сбросил ангельское обличье и превратился в черную
летучую мышь. Добрый дух растворился в дивном благоухании, потому и
суп имел такой аромат, как никогда.
Когда представление окончилось, у входа в кухню очутился паж Гийом -
он, по-видимому, немало дивился происходившему и теперь еще качал головой.
Кто-то коснулся его плеча - Себастьян Цамет, человек с весьма смиренным
лицом, он повел господина де Сабле за руку к столу высоких особ,
причем сам Цамет шел на цыпочках.
Дамы сидели в прежнем положении, фижмы и пышные рукава заполняли
пространство между ними. Они не спросили, почему им пришлось ждать. Торжественно
приближалось шествие поваров, впереди кухонных дел мастер с
высоко поднятой миской. Сам хозяин наполнил золотые тарелки, повара стали
на колени. И оставались на коленях до тех пор, пока герцогиня де Бофор
не отведала супа и не сказала, что он очень вкусен. Тогда Цамет подал
им знак удалиться.
Мадемуазель де Гиз осведомилась, что же, собственно, произошло.
- Мадам, - сказал Цамет, - откуда-то появилась черная курица. Если
верить людям, то были и другие знамения.
Мадемуазель де Гиз отложила ложку. Габриель продолжала есть, поглядывая
на пажа Гийома, для него одного ела она лакомый суп, и глаза ее разрешали
ему служить ей по-своему.
- Мадам, - ответил он, - говорят многое.
- Я знаю, - сказала она, улыбнулась и взглянула на него, - ему же
суждено было помнить до старости, как она взглянула на него и улыбнулась.
- И будут еще многое говорить. - Это были ее последние слова, обращенные
к нему. При этом ее окружало сияние, излучаемое каким-то незримым
источником света, казалось, будто она растворяется в нем. Позднее он
понял, что она подразумевала свою смерть и обстоятельства своей смерти и
благодарила его, как благодарит живого та, что уже уходит из жизни.
КОНЕЦ ПЕСНИ
На следующее утро, когда оказалось, что она еще жива, ее посетил господин
де Сюлли. Он из-за нее остался в городе, убедился теперь, что она
не умерла, но не нашел слов для приветствия. Зато Габриель обратилась к
министру со словами лести и заверениями, что она его любит и преклоняется
перед ним самим и перед его великими заслугами. Он выслушал ее, а затем
прислал мадам де Сюлли, чтобы и та попрощалась с ней перед их отъездом
в свои поместья.
Жена важного министра, который останется таковым, весьма неохотно
отправилась на поклон к любовнице короля, после которой у него будет немало
других: таков был ее взгляд на это дело. Вытянувшись всем своим
длинным, плоским туловищем, сидела она подле больной, и та испугалась
холодных глаз, которые бесстыдно подсчитывали, какая ей сегодня цена.
Мадам де Рони решила, что хватит ее ненадолго, а потому всякие уверения
сочла излишними. Габриель сама попыталась расположить к себе черствую
особу.
- Вы должны стать моим лучшим другом, - сказала она.
Должно быть, она совсем потеряла голову, потому что прибавила:
- Я всегда буду рада вашему присутствию при моем пробуждении и отходе
ко сну.
На это дама поднялась с места, отчего едва ли стала выше и прямее.
Вместо поклона слегка опустила подбородок и угловатым движением схватилась
за ручку двери. Почтенная дама из мелкого дворянства, без единого
пятнышка на репутации всей родни, чему очень способствует протестантская
религия, была настолько возмущена, что даже на обратном пути в карете
сидела точно палка, сжав тонкие губы.
Только дома она дала себе волю и устроила своему супругу сцену за то,
что он послал ее к потаскушке. Развратная семья, всенародный скандал,
закатившаяся звезда: пристало ли честной женщине тут лебезить и угождать.
- Я должна присутствовать при том, как она ложится и расставляет ноги!
Это я-то! - кричала мадам де Рони, не помня себя от гордости и несокрушимой
добродетели. Рони, слегка испугавшись, решил внести успокоение:
кто знает, на ком вдове вздумается сорвать свою злобу. Он обещал
ей, что она увидит интересное представление, хорошо разыгранное, если
только не оборвется веревка. В своих мыслях он не ставил это в прямую
связь с веревкою. Зато у супруги оброненное им слово отняло дар речи,
могучий рыцарь воспользовался ее изумлением, чтобы поспешно уйти от
опасности.
Если даже Габриель и была уже отравлена, она тем не менее ревностно
выполняла свой долг благочестия. Ночь она провела беспокойно, ее мучили
обычные кошмары, утром к этому добавилось посещение злобной женщины, и
все же она не замедлила отправиться к исповеди. Церковь, называемая малой
Сент-Антуанской, была близко, мадемуазель де Гиз сопровождала прекрасную
грешницу. Она уверяла ее, на основании собственного опыта, что
женщины затем и созданы, чтобы грешить через любовь, и в прощении им
сомневаться не приходится. Девица решила сделаться первым лицом при будущей
королеве, признания ее имели целью побудить Габриель выдать
что-нибудь из своих собственных приключений. То, что знаешь, всегда может
пригодиться.
Габриель молчала - не по расчету, она была только слаба и грустна.
Фривольная беседа мадемуазель де Гиз даже нравилась ей, это был остаток
того мира, который окружал ее, последнее легкомыслие, которое обращалось
к ней и улыбалось ей. В исповедальне она не покаялась ни в одном из своих
поступков и меньше всего в своей искренней любви к бесценному повелителю.
Зато она созналась, что была нерадивой христианкой, о чем очень
сожалеет, но теперь ей уже поздно исправляться. Она так и сказала, получила
отпущение и вернулась в дом к сапожнику.
Она покинула его еще раз под вечер в эту же самую среду, чтобы в той
же церкви прослушать концерт. Первые дни апреля 1599 года стояли необычайно
теплые, у дороги цвел виноград. При виде носилок будущей королевы
люди сбегались со всех сторон. Носилки охраняла королевская стража под
начальством господина де Монбазона, за ними следовала карета лотарингских
принцесс. В этот прекрасный весенний день еще раз открыто появляется
французская королева, уроженка Франции, второй такой королевы
после нее не будет. Народ знает больше, понимает много лучше, чем посвященные.
Когда мимо движутся носилки, болтовня умолкает и головы склоняются.
Ожидаемая свадьба обсуждалась часто и повсюду. Но это зрелище сразу
прерывает мысли о свадьбе. Роскошные одежды для венчания и коронации
подробно описаны и всем знакомы. Однако здесь приходится вспомнить о
другом, последнем одеянии, какое каждый наденет когда-нибудь. У герцогини
де Бофор строгий вид, такой строгости не бывает у живых. Она устала
той усталостью, от которой нельзя отдохнуть. Сердце сжимается, когда
заглянешь в носилки. Большое, всеобщее несчастье пока что только предчувствуется;
едва оно случится, как его значение уже будет забыто. Сейчас
же оно открыто шествует под многочисленными взглядами.
Габриель в последнем своем обличье была прекрасна, уже не в мирском
смысле, ибо одета она была строго и скромно, прекрасна той красотой,
объяснить которую нельзя. Она знала это и желала, чтобы ее повелитель
мог увидеть ее, когда она шла по церкви. "Люди сами расступались передо
мной, мой бесценный повелитель, обычно же нашей страже приходилось раздвигать
толпу. Руки непроизвольно складывались на груди. И вы и я, мы оба
любимы народом". Это говорила она мысленно, потому что в голове у нее
странным образом перемежались знание и утешительные иллюзии. Над усталостью
и отречением еще и теперь не раз одерживала верх привычная жажда
жизни, под конец она заговорила особенно властно.
В стороне для герцогини был устроен отдельный помост, дабы ее не теснила
толпа. Церковь была полна из-за хорошей музыки и оттого, что там,
на возвышении, можно увидеть знаменитую Габриель. Пока в священных звуках
еще царит мрак и наш господь медлит во гробе, прежде чем воскреснуть,
- мадемуазель де Гиз воспользовалась этим промежутком времени,
чтобы снискать себе благодарность приятными вестями. То были письма из
Рима, где сообщалось, что брак короля будет вскоре расторгнут. Однако
папой Климентом это понимается иначе, чем говорится; он расторгнет брак
короля, но не для того, чтобы тот женился на своей наложнице: иначе хула
за соблазн падет на папу. А посему он надеется, что божий промысел выведет
его из затруднения, он ежедневно об этом молится, и действительно,
событие станет ему известно в тот же день и час, когда оно совершится:
обстоятельство сверхъестественного порядка.
При тусклом свете лампад и под скорбные песнопения у гроба господня
Габриель с трудом разбирала радостную весть и верила ей, хотя холодный
страх обволакивал ее. Между тем девица, которая лебезила перед ней, напоследок
преподнесла самое лучшее: две весточки от короля, их девица
отобрала одну за другой от двух гонцов. Габриель читала о его тоске,
нежности и о том, что рука ее возлюбленного простерта над ней, где бы
она ни была. Тут ей стало тепло и отрадно в последний раз в жизни. Ее
спутница увидела, что она улыбается, как дитя, мадемуазель де Гиз это
пришлось по вкусу, обещая в будущем легкий успех. Когда отзвучала торжественная
блаженная мелодия воскресения, дамы отправились домой в очень
хорошем расположении духа. Только они слишком разогрелись в переполненной
церкви: у Габриели слегка кружилась голова. В саду у Цамета она упала
и потеряла сознание.
Едва ее успели поднять и отнести на постель, как у нее начались судороги.
Все лицо дергалось, и каждый мускул дергался в отдельности, веки и
глазные яблоки двигались особенно быстро. Глаза закатывались влево, заметна
была неподвижность зрачков. Как страшно исказился привыкший к поцелуям
рот! Челюсти сжаты, точно тисками.
Спустя полминуты все дергающиеся мускулы конечностей, туловища, шеи и
лица сразу застыли в неподвижности. Голова была теперь запрокинута назад,
лицо повернуто влево, спина выгнулась дугой. И тут же у этой женщины,
которая только сейчас еще была выше всех, остановилось дыхание, отчего
лицо ее вздулось, посинело и являло собой ужасающее зрелище. Язык
высунулся изо рта, зубы закусили его, и кровавая слюна забрызгала щеки,
волосы, подушку - словом, все признаки налицо, поспеши же покинуть особу,
которая только сейчас еще была выше всех, дабы злой дух не вселился
в тебя самого. Или по меньшей мере во избежание заразы.
Габриель пришла в себя, огляделась и увидела только господина де Варенна,
который растерянно, с ужасом смотрел на нее. Он отвечал за нее
перед королем, его совесть била тревогу, потому что он привез ее в это
роковое место.
- Увезите меня прочь из этого дома! - гневно воскликнула герцогиня де
Бофор; он испугался для себя самого худшего. А потому не решился вызвать
врача или священника. Он попросту послушался ее приказаний. Она пожелала,
чтобы ее отнесли в дом ее тетки мадам де Сурди, и отправилась туда в
своих носилках, куда усадил ее Варенн и подле которых шел один Варенн.
Она, верно, думала, что там ее ждут прислужницы и с ними знатные дамы,
которые тоже служили ей, а главное, мадемуазель де Гиз. Нигде ни души,
ей больше не служил никто, кроме Варенна, бывшего повара и вестника любви,
теперь же он заменил ей камеристку и уложил ее в постель. Слуги тетки
были отпущены на все то время, какое сама мадам де Сурди проведет в
своем сельском приходе. Варенн отправил к ней гонца, чтобы она спешно
приехала.
Между тем у Габриели беспокойство сменилось изнеможением. Она плакала
и в пустом доме призывала своего повелителя. Чтобы быть к нему поближе,
она настойчиво стремилась в Луврский дворец:
- Я могу идти! Ведь это очень близко. - Господин де Вар
...Поділитися у соцмережах
