Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...гда самому, в силу обстоятельств, совершенно нечем дышать. Под
конец Генрих все-таки услышал, что смех слабеет и как будто удаляется.
Груз перестал тяготеть на нем. Мария отвернула одеяло и кратко пояснила
ему происшедшее. Ребром правой руки она ударила себя по левой, что означает:
убралась прочь.
Генрих сам убедился, что карлица в слепом бешенстве очистила поле
битвы. Он ринулся к двери, дважды повернул ключ в замке, задвинул засов
и оглянулся. Мария лежала в полной готовности, как ее создал бог. Она
встретила его словами:
- По завету отцов, следуя долгу перед религией и приказанию моего дяди
великого герцога, я согласна иметь от вас дофина.
Лишь позднее он вникнет в ее слова и вряд ли будет доволен их смыслом.
В данную минуту ее речи мало занимают его. Ему предстоит иметь дело
с весьма объемистыми формами - в те времена, когда он был жаден до всякой
новизны, такое изобилие плоти не отвратило бы его. Теперь в нем этой
жадности нет, что стало ему ясно при виде чужестранки и ее выставленных
напоказ прелестей. Он мог бы уклониться; это было бы впервые в его жизни
и как раз с той женщиной, которая хотела родить ему дофина.
Перед ним, между темными занавесами постели, лежала женщина, в опытности
которой сомнений быть не могло. Обмороки пугливой девочки - одно
дело, допустим, без них обойтись нельзя. Другое дело - без околичностей
завладеть мужчиной, чтобы он исполнил свою повинность. Левая ее рука
обхватывала одну из увесистых грудей, мощная волна плоти перекатывалась
через руку. Другая, раскрытая, свисала с крайне широкой и необычайно
плоской ляжки: новинка для наблюдателя. Дочерей чужих стран приходится
познавать во многих смыслах; прежде всего они удивляют своеобразием
строения. Ни единой линии тела без складок и отеков. Раскрытая рука выражает
вожделение, неуклюжее, голое вожделение. Живот содрогается, вся
его громада отклоняется вбок. Содрогаются и выпуклые бедра. Но всего
наглядней раскрытая рука.
Так как вожделение красит, то и тут налицо своеобразные красоты,
только надо уметь понимать их. Голова закинута назад, за валик, что
прежде всего изображает жертвенную покорность: целомудренная дама предпочитает
не знать, что произойдет дальше. Кроме того, такое положение
показывало лицо в ракурсе, что было ему на пользу. Оно стало как-то уже,
щеки, обычно отвислые, подтянулись, каждую прорезала борозда. То мог
быть след усталости от тягот тела и жизни, надо постараться понять, что
же именно. Тень заслонила волосы, иначе обнаружился бы их прискорбно
тусклый цвет, и прикрыла глаза - зачем глупым гляделкам быть причастными
к возвышенному акту. Резкая граница тени придавала остальной части лица
неясную белизну. Губы приоткрылись, казалось, непроизвольно. Они дышали
еле заметно, но если бы они заговорили, их язык был бы понятен.
"Вот лежу я, чужестранка, приехавшая к вам, к чужому, издалека. У нас
общий интерес, только не любовный. Вы любили других, чему же вы дивитесь,
если и я люблю других? От этого я не счастливей вас. Если бы вы
одним ударом избавили меня от всех моих приближенных, мне никого не приходилось
бы бояться, кроме вас. Вы стали бы мне ненавистны сверх меры -
я уже и теперь достаточно ненавижу вас, ибо мне и моему сыну суждено наследовать
вам. Тем сильнее вожделею я вас, дабы вы исполнили надо мною
свою повинность. Моя грудь, живот и руки не лгут. Возьмите же между темными
занавесами, возьмите изобильную белую плоть. В нынешнем столетии
мода на пышную плоть. Приди!"
Он не заставил ждать себя. Отбросил всякие соображения, на это ушло
не больше полминуты - ровно столько требовалось тем, что за дверью, для
своих дел. Как раз, когда королевская чета была занята собственными переживаниями,
снаружи раздался крик, стук, шум борьбы, убегающие шаги,
множество неожиданностей для того, кто не был посвящен. Казалось, следовало
бы выглянуть. Однако жена по плоти после свершившегося еще крепче
сжимала супруга в объятиях. Она говорила или лепетала, все еще не открывая
глаз, - по большей части то было бессмысленное сотрясение воздуха.
Леонора, лепетал детский голосок. Леонора, молочная сестра, может отправляться
в преисподнюю или быть на пути туда, для настроения Марии это не
составит разницы. Она хочет сохранить его, он не смеет идти навстречу
опасностям за дверью, пока она не убедится окончательно, что зачала от
него дофина.
Она знает, что зачала, небо помогло им обоим. Дофин и небо, по этим
двум словам он понял все остальное. К несчастью, дело не исчерпывалось
этой общей заботой, хотя и она не была по-настоящему общей, ибо чужестранка
ждала дофина от короля, и тем не менее против него. Он мог бы почувствовать
это в ее объятиях, если бы не был осведомлен заранее. Теперь
же она приподнялась на локте и не долго думая завела речь об авиньонских
отцах: он должен воротить их. Это его долг перед ней за ее покорность;
затем, этого требует новый век, а также нравственное состояние Европы,
тому и другому отвечает единственно орден Иисуса.
Она повысила голос, потому что полагала: кто громко говорит, бывает
понят и добивается своего. Он и в самом деле уловил уверенность, с какой
чуждая власть обращалась к нему, требовала и присваивала себе права кредитора-все
это в брачной постели. Едва он исполнил свою повинность над
телом женщины, как оно обернулось агентом врага. Кончены лепет и
обольщение. Оставлены целомудрие вместе с вожделением. Теперь уже нет
намека на двусмысленность, теперь ему откровенно показывают властолюбие
и со всей самодовольной тупостью чужестранки толкуют о том, чего не могут
ни понять, ни охватить.
Но ведь здесь на земле глупость-залог победы, и Генриху это известно.
Сам он, когда побеждал, лишь от разу до разу выигрывал время в борьбе с
глупостью. Разве он когда-нибудь считал, что это навеки? Или на очень
долгий срок? Пока что у него хотя бы одна надежда, - до конца его дней.
Иезуиты, должно быть, со временем вернутся в королевство; он до сих пор
не допускает, что сам может призвать их. Его народ не должен преклонять
колени перед их непомерными триумфальными арками и одурманиваться их
цветистыми речами. Он не должен ощущать сладостный трепет от разыгрываемых
ими мистических представлений и терять остатки разума над тайнами
цифры семь. Он не должен поддаваться нелепому насилию над духом и тяготению
к смерти, которое противно природе. Мы здесь еще. Мы настороже.
Недоставало только допустить в страну их многочисленные писания в защиту
убийства тиранов. Нет, король еще здесь.
Это поняла Мария Медичи, не ожидала этого и до крайности испугалась.
Она вдруг увидела короля, стоявшего возле ее ложа в накинутом халате:
лицо его сулило наихудшее. Только бы ей отделаться заточением в монастырь!
В страхе она заколебалась между двумя уловками. Первая была снова
упасть замертво, на этот раз похолодев как лед. Она остановилась на второй,
она заговорила по-французски. Языка она в самом деле не знала, но
на корабле, по пути сюда, ей дали прочитать любовный роман, чтобы она
извлекла оттуда подходящие выражения. Она снова пустила в ход слабый голосок,
который совсем не соответствовал ее пышным формам. Она залепетала:
- О прекрасный юноша! Под твоими стопами вырастают розы. Даже суровая
скала вспоминает, что у нее есть сердце, когда ты приближаешься к ней с
такой благородной грацией, с такой невинностью, перед которой преклоняется
вся природа. Скала, как нам известно, заколдованная дева, и она
проливает чистые слезы. В честь твою отныне бьет родник, которого доселе
не видел ни один пастух.
Что тут поделаешь? Пастух не видит, где бы ему напиться, королева не
видит, что она смешна.
- Мадам, - заметил Генрих, - прежде всего рекомендую вам исправить
произношение. На это потребуется некоторое время, а пока помолчите о
том, что не касается заколдованных дев.
Он был уже у дверей, он отодвинул засов.
- Разрешите мне взглянуть наконец, что произошло за дверью.
Там была кромешная Тьма. Генрих ощупью пробрался через короткий проход
в залу, где королева впервые принимала его. Здесь что-то шевелилось
и как будто слышалось хрипение.
- Кто там? - Никакого ответа, кроме более внятного стона. Генрих пошел
в том направлении, откуда доносился стон, и наконец различил в кресле
у последнего окна фигуру, которая ежилась и прятала лицо.
- Бассомпьер! Так-то вы проводите ночь? Почему вы не откликаетесь?
- Сир! От стыда. Я получил удар кинжалом. Я - и от карлицы.
- Зато она молочная сестра, - напомнил Генрих.
Господин де Басомпьер признал, что вследствие этого похождение его
может считаться почетным. Тем не менее завершилось оно неудачно. Как это
вышло? Трудно понять из-за стремительности событий, беспорядочных, нелепых,
вразрез со всеми хитроумными планами. Решено было, что честолюбец
выставит ногу из-за занавеса и повалит карлицу. А вышло так, что она повалила
его. Знала ли она, что в складках ткани спрятан кто-то? Она раздвигает
занавес, он теряет равновесие; он едва успел, падая, схватить ее
за ноги, когда она пыталась перескочить через него.
- Но вам ведь удалось повалить молочную сестру.
- Не так, как я предполагал. На полу я принялся доказывать ей свою
любовь, я в самом деле готов был на всякую жертву. Однако она защищала
свою честь когтями и зубами.
- Отважная карлица! - заметил Генрих и про себя пожалел, что вторая
молочная сестра отнюдь не так рьяно оберегала свое целомудрие, отчего
была теперь обладательницей дофина.
- Что же было дальше? Тяжелое у вас ранение? - спрашивал он менее
преуспевшего товарища этой ночи. Товарищ вздохнул.
Он рассказал, как взял на руки свою любезную, чтобы, невзирая на сопротивление,
отнести ее на ложе утех. Так как он старался держать ее подальше
от себя, чтобы оградить нос от ее зубов, она высвободила руку и
взмахнула острым предметом прямо над его сердцем. Счастье, что он перехватил
оружие, оно скользнуло по плечу, не проникнув глубоко. После этого
он, надо сознаться, отшвырнул от себя высокородную даму. Он сам жалел о
таком неделикатном обхождении. Ему все еще слышится, как она скулила,
когда после жестокого падения улепетывала прочь на четвереньках и больше
не появлялась.
"Может быть, она спряталась здесь в зале и слышит нас?" - предположил
Генрих, но оставил свою догадку при себе, ибо в темном проходе могла
стоять и подслушивать Мария Медичи.
- Болит ваша рана? - спросил он. - Надо бы позвать хирурга.
- Сир! Избавьте меня от такого позора, - взмолился Бассомпьер. - Сбегутся
люди. Есть поражения, о которых принято умалчивать.
- Принято умалчивать, - повторил Генрих. - Скоро забрезжит день, и
каждый пойдет своей дорогой.
Сказав это, он тоже подвинул себе кресло, и оба стали ждать конца ночи.
ОБ ИЗМЕНЕ
Далее последовали празднества. Последовало также новое покушение на
жизнь короля, однако его сохранили в тайне. Настал день, когда легат
торжественно благословил новобрачных. После чего Генрих уехал бы немедля,
ночи с чужестранкой угнетали его сверх меры. Однако еще предстояло
заключение мира с Савойей, сложные счеты, хотя герцог и был разбит. Он
соглашался уступить спорную часть своих родовых владений, но французскую
провинцию Бресс он желал сохранить за собой. В этом Генрих и его начальник
артиллерии усмотрели подлую ловушку.
В Савойе еретики были многочисленны и подвергались преследованиям.
Если король Франции назначит губернатора-протестанта, ему сейчас же придется
держать ответ перед папой, - в противном случае перед приверженцами
истинной веры. Начальник артиллерии доказывал ему еще в Лионе: все
это условлено между Савойей и Бироном.
- Сир! Вы сами убедитесь, что Бирон неисправим и что ему нет спасения.
Вы возвели его в адмиралы, маршалы, герцоги, пэры. Вы доверили ему
управление Бургундией, где губернаторами всегда бывали принцы крови. В
его руках была граница королевства, дабы он охранял ее. Вы знаете, что
он сделал вместо этого.
- Не знаю, ибо не могу поверить, - возразил Генрих. - Предательство
противно природе.
Сюлли:
- Это не подлинное ваше мнение. Вам известна наша человеческая сущность,
которая требует предательства, хотя бы в нем не было пользы, а
один лишь задор и соблазн на собственную погибель.
Генрих:
- Весьма рассудительно, господин начальник артиллерии. Однако мне
приходит на ум человек, который ни разу...
Он осекся. Лучший слуга тоже предал Габриель д'Эстре - останется навеки
непонятно, ради чего.
Сюлли, после долгого молчания, очень глухо:
- Допустим, что один существует, но двух таких нет.
И при этом взгляд голубых эмалевых глаз, сказавший королю: "Вы тоже
изменили своей вере, что достаточно само по себе, а скольким людям вы
изменяли и сколько раз изменили своему слову! Была ли в этом необходимость?"
Генрих спросил свою совесть, была ли в этом необходимость, но не нашел
ответа. Одного он добился от начальника артиллерии - что они выждут
и испытают маршала Бирона. Сюлли покинул короля с предостережением:
- Он потребует от вас город Бург-ан-Бресс, это будет для вас знаком,
что он сговорился открыть вашим врагам границы королевства.
Когда Бирон наконец явился, его сопровождало множество народа. Вся
улица желала видеть знаменитого полководца; он и в самом деле был весьма
внушителен, лицо багровое, неимоверно мускулистые плечи и руки, ни один
грузчик не осилил бы его, он сам раздавил бы всякого. Глаза у него по
любому поводу наливались кровью, как у быка, тело носило следы тридцати
ран, он побеждал всегда и неизменно, завоевание Савойи было всецело делом
его рук. Таково мнение людей, которые по большей части смешивали его
с отцом и считали обоих за одно лицо. Словом, народным героем был маршал
Бирон, а вовсе не король.
Славословия улицы поднимали изменника надо всем: над сомнениями, если
они могли у него быть, и над страхами - они у него были. Король не попался
в ловушку, он не брал ни пяди савойской земли, он оставил себе
Бресс, французскую провинцию. Что король знал об измене? Ничего, решил
Бирон, судя по приему, оказанному ему народом. Кроме того, он полагал,
что к народному герою не посмеет притронуться никто.
С хмурым видом предстал он перед королем, который был весел и приветлив.
- Хорошая награда за вашу верную службу, - сказал Генрих и кивнул на
окно. Бирон кичливо выпятил живот. Он возразил:
- Народ меня знает. Я был бы Роландом, будь вы Карлом Великим. Но
своим мирным договором, который продиктован трусостью, вы пускаете на
ветер все, что завоевано моей отвагой. Мне жаль вас, сир, - выкрикнул
Бирон в бешенстве за свой недавний страх.
Генрих не обратил внимания на дерзости. Он показал маршалу статуэтку
бога Марса с чертами короля и лавровым венком на челе.
- Кузен, как вы думаете, что бы сказал на это мой брат, король Испанский?
Намек и предостережение, Бирон пропустил мимо ушей то и другое.
- Он-то! - буркнул маршал. - Надо думать, он вас не боится.
Генрих хлопнул его по животу и рассмеялся.
- Потешный малый, жаль только, что жиреешь, а вообще ты мне по душе.
После этого лицо глупца побагровело еще сильнее. Взгляд его, до сих
пор тупой, стал растерянным и беспокойным. "Возможно ли? - думал Генрих.
- Безумие, безумие повсюду. Знал бы мой начальник артиллерии, как неустойчив
слабый дух, он счел бы предательство болезнью. При этом в запущенном
состоянии она не поддается врачебному искусству".
- Кузен, - сказал он, - какая нужна сумма, чтобы погасить ваши долги?
Бирон:
- Мои кредиторы... мне надо стать могущественней вашего величества,
чтобы удовлетворить моих кредиторов.
Генрих:
- Опасная шутка, однако не плохая. Каждый из нас склонен преувеличивать
свое значение, иначе чего бы мы стоили.
Бирон:
- Отдайте мне Бург-ан-Бресс!
Вот оно, сказано. Изменник выдал себя. Генрих со скорбью душевной
глядел на него.
Генрих:
- К чему вам этот город?
Бирон:
- Я завоевал его.
Генрих скорбно, но уже резче:
- За вами по пятам следовали люди начальника артиллерии, потому вы и
шли прямым путем.
Бирон:
- Шпионы вашего начальника артиллерии. Король, и не верит своему маршалу.
В словах этого человека слышится затаенное бешенство, он ни от чего
не отступится и ни в чем не сознается. Генрих заговорил языком величия.
Создал должное расстояние между собой и этим человеком и холодно подтвердил
ему свое доверие. Это был правильный прием, чтобы сразу образумить
одержимого. Тот откашлялся, но голос остался хриплым; запинаясь, он
пробормотал:
- Сир! Искушение было так близко. Каждому большому вельможе вашего
королевства представляются случаи стать еще больше за ваш счет. Вас никто
не боится.
- До поры, до времени, - промолвил Генрих, недостаточно громко, чтобы
быть понятым по-настоящему.
Изменник недоверчиво взглянул на него: что это значит, в какой мере
ему надо быть откровенным? Наконец он промямлил себе под нос что-то о
деньгах, которые Испания хоть и уделила ему, но разве этим заткнешь его
дырявые карманы. Его никто не обогатит.
- Я умру либо на эшафоте, либо в богадельне. - На этом он закончил
свои признания, только добавил, что король должен простить его, ибо он
лишь вел переговоры, но ничего по-настоящему не делал, а потому для них
обоих лучше поставить точку.
Генрих, с внезапной силой:
- Чем вы мне грозите?
Бирон смиренно:
- Напротив, я прошу милостивейшего прощения вашего величества.
Генрих:
- То, что мне известно до сих пор, я вам прощаю.
Бирон:
- Прощаете все? Безразлично, совершил я эти проступки или нет?
Генрих:
- То, что мне известно, - а большего вы не совершите.
Мигом очутился он подле друга и обнял его за плечи:
- Мы с вами, - шепнул он ему на ухо.
Генрих:
- Мы с вами - чтобы предали друг друга? За какую плату-раз деньги вам
не помогут, а после моего конца вы не были бы больше знаменитым маршалом
Бироном; тот же народ, что вел под уздцы вашего коня, отвернулся бы от
вас. Вам пришлось бы скитаться по чужим странам. Вашим повелителем стал
бы мой злосчастный брат, король Испанский, который уже не властитель мира.
Бирон - в смятении, явно борясь с собой:
- Берегитесь, сир! Пусть Филипп Третий слаб, но убийц может к вам подослать
и он! - Едва слово было произнесено, как он увидел, что король
испугался.
Слабое место Генриха! Изменник коснулся его не с целью устрашить короля,
он и сам был слишком неспокоен. Но, увидев, что король испугался,
он обрел храбрость для своего замысла. Король не боится ни битвы, ни
осады, его тело тоже носит следы ран, хоть и не тридцати, но стольких
нет и у Бирона. Он часто мог пасть от руки врага, в последний раз его
собственный маршал хотел, чтобы его подстрелили из крепости. Позабыл об
этом Генрих? Насильственная смерть знакома нам в разных обличьях, но
лишь одно заставляет нас содрогаться.
Бирон, с такой же хмурой тупостью, как в начале беседы, и с безучастным
взглядом:
- Отдайте мне должное за то, что я предостерег вас. Правду сказать, я
лишь с этой целью чуть не вступил в соглашение с заговорщиками. Я был и
буду вашим преданным маршалом.
Генрих:
- Мое искреннее желание поверить вам.
Бирон:
- И отблагодарить меня. Уступите мне Бурган-Бресс.
Генрих:
- Нет.
Бирон, уходя:
- Сир! Подумайте хорошенько. Ведь я ваш преданный маршал.
В сторону закрывшейся двери Генрих произнес:
- Придется в самом деле пораскинуть мозгами, как бы спасти тебя, мой
друг, от плахи.
Он немедленно отправился в Париж. Предлогом ему служила его возлюбленная
маркиза; после стольких ночей, проведенных по обязанности с чужестранной
королевой, ему не терпелось свидеться со своей француженкой.
Однако он, как полагалось, посылал королеве письма с обращением "бесценная
душа моя". Генриетта все еще именовалась просто "душа моя" и обижалась
на такое различие. Она устраивала ему привычные сцены, которые забавляли
его, не слишком выводя из равновесия. В ней воплощалось все, что
он почитал французским; и это приобрело особую цену со времени его женитьбы.
Кроме того, она ждала от него ребенка, как оказалось вскоре, и
Генрих радовался этому, даже будущий дофин не мог сильнее взволновать
его.
Обе женщины обманывали его наперебой, с первой минуты, без проволочки.
Неверность королевы была ему докучна, впрочем, и сама она была ему
докучна. Он даже не встретил ее, когда она прибыла в Лувр. Дело было вечером,
королевский дворец стоял без огней, свита чужестранки запоздала,
ей пришлось ощупью пробираться по темному зданию, по лестницам и через
пустынные залы. То, что ей удавалось разглядеть из убранства, был обветшалый
хлам, все жилище убого и недостойно ее звания. Она проплакала бы
всю ночь, если бы столь высокая особа могла плакать. По злопамятности
своей она до конца жизни не забыла, что в тот вечер заподозрила, будто
попала вовсе не в Лувр, будто над ней посмеялись. Лишний повод для мести,
вдобавок ко многим другим.
Мстительность маркизы больше развлекала Генриха, она полна разнообразия
и обильна вспышками. В свое время Генриетта попытается тайком увезти
сына в Испанию; спор о наследовании королю возгорится неминуемо, старинный
враг, Испания, поспешит, как всегда, поддержать мятеж. Генриетта
постоянно в союзе со всеми заговорщиками: даже сейчас, когда выслеживает
своего маршала Бирона и всячески старается спасти его от палача.
При этом она сумасбродна; выбалтывает то, о чем надо молчать, оставляет
распечатанные письма-все затем, чтобы престарелый любовник принимал
ее всерьез. Наконец она добивается своего, он требует отчета, вместо того
чтобы развлекаться ее танцами, проделками и дешевыми шутками. Он грозит
наказанием, она смеется над ним. Она кричит у самых его губ своим
ломающимся голосом, от которого он по-прежнему без ума:
- Заприте меня в монастырь, чтобы я избавилась от вас. По-вашему, вы
очень красивы? От вас хорошо пахнет? - Даже это она осмелилась бросить
ему в лицо и вовсе не с глазу на глаз. Следствие было таково, что Генрих
стал употреблять больше благовоний, а сердитая маркиза по-прежнему разыгрывала
сцены в том же духе.
Когда он выведал у нее почти все касательно обширного заговора, у него
было одно желание - пресечь ее болтливость.
- Мадам, ваши опасные тайны не подлежат огласке. Пока они известны
мне одному, я сделаю все, чтобы оградить вас. Однако берегитесь! Граф
Эссекс тоже верил в свое счастье, потому что был любим королевой и считал
измену своим законным правом. Под конец моя сестра, королева Англии,
принуждена была дать приказ отрубить ему голову - у нее самой с тех пор
болит шея.
Взбалмошная женщина вытянулась, как только могла. Насмешливо выкрикнула:
- Да. Но она - помужественней вас.
На этот раз король не смеялся.
Тем же летом он посетил провинции, где правили главари заговора; теперь
он знал всех, у самого начальника артиллерии не было против них таких
улик. Эпернон в Меце, герцог Бульонский в Седане, даже губернатор
Лангедока, его коннетабль Монморанси, был в их числе, и все они настойчиво
утверждали, что верны ему. Король привел с собой солдат, заговорщики
увидели, что разоблачены, но отпирались тем настойчивее. Однако он
явился не для того, чтобы слушать их ложь. Ему нужно было припугнуть их,
и этого он достиг. Кроме того, ему хотелось собственными глазами увидеть
изменников, проверить свое давнишнее знание людей. В особенности его
друг коннетабль умножил его опыт, а также и скорбь.
Испанцы тем временем осадили фламандский город
Остенде, и потому Генриху нужно было припугнуть своих заговорщиков.
Его друг, королева Англии, в ту пору настоятельно предлагала ему вместе
помочь Нидерландам. Наступательный союз, Елизавета не щедра на них. Однако
именно сейчас он не вправе покинуть свое королевство. Стоит ему повернуться
спиной, как они поднимут бессмысленный мятеж, никакое вражеское
вторжение не отпугнет их. Король один едет на побережье. Один взбирается
на крепостную стену в Кале, прислушивается к пушкам Остенде; он
грызет себя, ему горько его бессилие.
После того как он долгими трудами и стараниями сделал свою страну и
народ лучше и счастливее - его французы терпят друг друга, невзирая на
различие вероисповеданий, что много значит, и в самом деле имеют по воскресеньям
курицу в горшке, во всяком случае чаще, чем до этого короля -
когда, наконец, жизнь стала терпимее, тогда, именно тогда, между ним и
его успехом вторгается измена, ядовитый гад с холодной кровью, противно
даже дотронуться до него. В Кале, на крепостной стене, Генрих, чтобы
противостоять буре, держится за железные кольца; он страдает до глубины
души, потому что все не прочно, ничто не защитит его от упадка и крушения.
Одного знания всегда было мало, - что я знаю. Но дело так же неверно,
как и знание. Ему остается лишь отвага и стойкость, они помогут ему
жить час за часом.
По ту сторону пролива, в Дувр, в этот самый день прибыла королева,
его союзница, и ждала слова, которое он не смел вымолвить. Ее корабли
отчалили бы, если бы он двинул свои войска. Но эти войска нужны были ему
против измены. Елизавета написала ему, чтобы он изловил и казнил всех
изменников и в первую очередь своего маршала Бирона. Он сказал:
- Она ученая, она знает толк в заговорах и лечит измену по способу
хирургов, топором. Я не могу с ней состязаться, ибо я испытал не раз,
что насилие не решает ничего. Решает лишь любовь.
Он думал: "Из двух моих жен я не люблю ни одной. Отсюда их обман. Я
купил их, королеву так же, как маркизу. Обманывая меня, они хотят забыть
свое унижение. Женщины, которые наставляют нам рога, отстаивают свою
личность. Хорошо это или плохо? Кто не любит их, может отвернуться. Но
Бирон? Его я любил и спасти его хочу еще сейчас. Нелегкое это будет дело,
наперекор мое
...Закладка в соц.сетях
