Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...гласила его речь, потому что ему требовалось
время на расправу с разбойником. Освобождение французских земель, бесспорно,
по душе французской королеве. При этом он определил, что объемами
и внушительным весом она, по-видимому, обязана матери - Иоганне
Австрийской, ограниченностью и упорством, написанным у нее на лице, -
испанскому воспитанию; а прекрасный город, откуда она была родом, ничем
не наделил ее, кроме звуков речи. Он решил, что долго не проживет с этой
женщиной. Только ночь, если сойдет особо удачно, может спасти ее. Это
вскоре предстояло испытать.
Говорил он с полминуты, со времени его прихода истекло не больше двух
минут, а он вдруг ощутил голод. Он представил ей свою свиту, она ему
свою. Вон они, изящные молодчики, которых он видел на улице, один колючей
другого, несмотря на внешний лоск. Кинжал может иметь рукоятку чеканного
золота и бархатные ножны. Двое из них были кузены королевы.
Вирджинио Орсини и брат его Паоло. Генрих, как увидел их, - уразумел чужеземный
обычай кавалеров для услуг, в котором духовник не находит ничего,
достойного порицания. Он явился с явным опозданием, но не на восемь
дней, а, пожалуй, на восемь лет, их же не наверстаешь.
Внутренне Генрих выругался, внешне показал лицо, полное иронии: оба
Орсини переглянулись, недоумевая, что смешного нашел в них государь. Он
поклялся покарать тех, кто вовремя не донес ему обо всех этих щекотливых
обстоятельствах, главным образом Бельгарда, который ездил во Флоренцию и
мог бы предостеречь его. Тут он обнаружил умышленно скрытого позади дам
красивейшего из кавалеров.
- Как его зовут? - спросил король и кивнул на человека, который был
красивей кузенов, но до сих пор находился на заднем плане. "Этот способен
отомстить за меня, если бы я сам не мог показать себя, принимая во
внимание седую бороду и грязные сапоги".
МОЛОЧНАЯ СЕСТРА
Его звали Кончини. Когда он выступил вперед, отвесил блистательный
поклон и удостоился от короля рукопожатия, Мария Медичи улыбнулась впервые
за все время. Лицо ее утратило благочестивую строгость и расплылось
в глуповатом восхищении. Она заговорила, у нее нашлись даже слова, вместо
прежнего лепета. Эти слова не должны были пропасть даром, герцогиня
де Немур перевела их, так как знала оба языка и, кроме того, была осведомлена
о взаимоотношениях действующих лиц. У королевы есть молочная
сестра, высокородный Кончини - супруг высокородной дамы Леоноры Галигай.
Тут снова заговорила сама королева, она принялась восхвалять вышеназванную
даму пространно и с жаром, выдававшим страх. Глуповатое восхищение
исчезло с бледных щек, они дрожали.
Как ни странно, но молочная сестра оставалась незрима, только ее красавец
супруг распускал павлиний хвост; королева избегала смотреть на него.
Переводя слова королевы, мадам де Немур вставляла другие слова, свои
собственные, предназначавшиеся для одного короля.
- Два авантюриста с фальшивыми титулами. Будьте настороже!
Далее перевод похвального слова королевы благочестию и добродетели
высокородной дамы Галигай; затем снова Немур от своего имени:
- Опасна только карлица, потому что она умна. Муж просто-напросто
глупый павлин. Вам следует знать с первого же часа, сир, ваша жена находится
под чужим влиянием, - сказала мадам де Немур, желая предостеречь
короля.
На этом пришлось кончить. Королева становилась все беспокойнее. Казалось,
будто широкая роба прикрывает не одну ее, посторонняя сила колыхала
юбку, король даже испугался. Но вдруг королева вместе с широкой робой
отодвинулась в сторону, сделав не шаг, а прыжок и притом в полном смятении.
- Моя Леонора! - выкрикнула Мария Медичи голосом говорящей птицы или
театрального механизма, подражающего человеку. Когда она вторично произнесла:
"Моя Леонора", голос ее был чуть слышен и рука указывала вниз.
Что-то осталось на том месте, которое покинула королева: разглядеть,
что именно, можно было только нагнувшись.
Генрих видит хорошо сложенную особу маленького роста; карлицей ее
назвать нельзя по причине полной соразмерности. Она явно не любила быть
на виду. Должно быть, она проводила жизнь за юбками королевы, если не
под ними. У нее был нездоровый цвет лица, свойственный существу женского
пола, чья жизнь протекает в алькове другой женщины. Подобные загадки
природы обычно находятся во власти бурных вожделений и страстей. У данного
экземпляра глаза были прикрыты вуалью. Но тщетно: два угля зловеще
сверкали сквозь тонкую ткань.
Генрих невольно отшатнулся. "Это и есть молочная сестра, только ее
мне недоставало", - думал он, вздернув брови и широко раскрыв глаза. Это
испугало молочную сестру, ее первым движением тоже было бежать. Только
крайняя мера могла сейчас спасти положение. Генрих собрался поцеловать
миниатюрное создание в губы, однако оно отвернулось и воспротивилось.
Едва он отпустил ее, как высокородная дама бросилась бежать.
Комната была переполнена людьми обоих лагерей, приближенными королевы
и свитой короля. Хрупкое существо пробилось сквозь толпу одной силой
своей воли. Придворные короля и королевы расступились с одинаковой поспешностью.
Кто-то подставил ей ножку, но она не споткнулась, она поднялась
на цыпочки и приблизила лицо к лицу обидчика. Тогда он сам растворил
перед ней дверь. Это был храбрый Крийон.
Генрих, обращаясь к Марии Медичи:
- Мадам, я хотел бы оказать долг вежливости вашей молочной сестре.
Она не поняла его, но угадала его намерение и обеими руками заклинает
его воздержаться.
Бесполезно вдаваться в объяснения с чужестранкой. Генрих проходит мимо
мадам де Немур, ей он говорит: ему нужно узнать, что за этим скрывается.
- Сир! Быть может, нож, - отвечает герцогиня. Пробравшись вглубь,
Генрих видит, что никто не последовал за ним. Только супруг молочной
сестры, господин Кончини, отвешивает свой блистательный поклон и предлагает
королю переступить порог. Дверь позади него остается отворенной.
Генрих очутился в коротком полутемном проходе, свет проникал с другого
конца сквозь занавес. Король прикрыл грудь рукой, памятуя предостережение
о ноже. Прыжок вперед, и занавес отброшен. Тяжелые складки поддались
с трудом: ничего удивительного, высокородная дама завернулась в
них. Прикрытые вуалью глаза ее искрились торжеством, она ждала его тут.
Она приподняла занавес, скрывавший спальню, показала ему альков, постель
королевы и немногими выразительными жестами разъяснила ему, чего требует
от него и что ему воспрещает. Она не говорила и от этого казалась еще
загадочнее. Роль этого существа была в высшей степени сомнительна, но
оно превозмогло остатки робости и дало себе полную волю.
Генрих смотрел на карлицу твердым взглядом, что было ей тягостно, она
ужасающе косила. Теперь он, в свою очередь, указал на постель; вместо
связных слов, которые лишь запутали бы объяснение, он с расстановкой
произнес три имени. Два первых породили у молочной сестры все признаки
ревности, тягостного смятения; бедняжка собралась было снова укрыться за
занавесом. Когда он назвал третье имя, она одумалась и попятилась назад,
вплоть до кровати. Ухватившись за этот важнейший предмет обстановки, она
всем своим видом являла злобную решимость защищать его против всех и
вся.
Генрих раньше, чем ожидал, появился в первом покое среди гостей королевы,
где никто, невзирая на растворенную дверь, как будто не заметил
происшествия. А для короля время, проведенное во внутреннем покое, промелькнуло
особенно быстро потому, что все произошло совершенно безмолвно.
И когда он вернулся на люди, ему показалось, что это был только сон.
Но вот он перевел дух и засмеялся, королева последовала его примеру. Она
высказала удовольствие по поводу его милостивого обхождения с ее молочной
сестрой, что мадам де Немур перевела, а он подтвердил.
Теперь, сделав здесь все, что от него зависело, он без церемоний отправился
есть. Предложил мадам де Немур проводить его до порога, и когда
слова его не могли уже долететь ни до чьего слуха, он сообщил ей, что
намерен провести эту ночь у королевы, пусть герцогиня предупредит ее.
Потребность в пище перешла тем временем в зверский голод.
- Должно быть, я очень долго пробыл в той комнате? - обратился он к
своим дворянам. Бассомпьер, у которого всегда был готов ответ, сказал:
- Сир! Меньше чем половину четверти часа. - Необычайные события всегда
представляются бесконечными, как ни стремительно они развертываются.
Поглощая обед, он сказал своим дворянам, что, несмотря на их доблестный
воинственный вид, они не произвели никакого впечатления на королеву.
- Почему вы не выкупались и не издаете приятного аромата? Какие же
это победители, которые только что вылезли из грязи и не блещут ни изяществом,
ни молодостью!
Они поняли, что он говорит для самого себя и боится своей чужестранной
королевы и ее молочной сестры. Поэтому они засмеялись и обещали ему,
что отважнейший из воинов будет нынче же ночью спать с карлицей. Генрих
возразил на это с неожиданной серьезностью:
- Неспроста мне почудилось, когда карлица вдруг появилась, будто она
выползла из-под юбки королевы.
После этих слов он погрузился в размышления; его дворяне осмеливались
теперь только перешептываться между собой. Он же задумался и представил
себе общество, которое будет окружать его и обитать впредь под одной с
ним кровлей: зловещая молочная сестра, ее непристойно красивый муж, оба
кузена, они же кавалеры для услуг, все в тесном союзе с чужестранкой, с
которой он обвенчался, - в первый раз через подставное лицо. При втором
бракосочетании он собственной рукой поведет ее к алтарю, после чего его
трон будет принадлежать и ей. А ведь она мясная туша, которой вместо
доброй воли управляют предрассудки. Французскому языку она не обучилась
умышленно; как ему докладывали, - докладывал господин де Бассомпьер,
гордый своей осведомленностью, - не обучилась потому, что считает французский
языком еретиков.
Это не сулит добра, вся честная компания проходимцев наверняка будет
перекатывать ее со стороны на сторону, словно бочку. Иначе быть не может,
пока при ней молочная сестра. Молочная сестра сильнее всех в этой
компании, ввиду извращенности ее природы. У Генриха многообразный опыт в
отношении безумия; человечество изобилует его образчиками. Генрих встречает
его повсюду, и вот наконец безумие, укрывшись под юбкой королевы,
собирается вместе с ней подняться на трон. Карлица его ненавидит, ей
страшно встретиться с ним взглядом, и это страх предательский. Генрих
мог бы сломить ее власть. Ее угли, пылающие изнутри адским пламенем, избегают
посторонних взглядов: она боится быть разгаданной. Дурной глаз,
которого она постоянно опасается и даже носит против него вуаль, это тот
глаз, что может разгадать ее.
Зала резиденции лионского епископа, где Генрих обдумывал свое положение,
была слабо освещена. Его боевые товарищи очистили место по обе стороны
от него, они шушукались на нижнем конце стола при одной свече и
вскоре умолкли. Только Бельгард остался подле Генриха, но предоставил
короля его внутреннему созерцанию и даже отодвинул от него канделябр.
"Власть молочной сестры над королевой - в ее красавце муже, - рассуждал
Генрих. - Иначе к чему он ей? К ней самой он не смеет прикоснуться,
и горе ему, если бы он посягнул на ту, другую: карлица отравила бы его.
Медичи должна постоянно пребывать в глуповатом восхищении, какое я заметил
у нее. Кончини нужен для того, чтобы ослеплять, ни на что другое его
суетная особа и фальшивое имя не годятся. В сущности, если уж становиться
на столь шаткую почву, власть молочной сестры не в ее красавце
муже, а в собственной ее извращенной природе. Королева боится ее. Стоит
хотя бы задним числом вслушаться повнимательнее: голос ее дрожал всякий
раз, как она упоминала о молочной сестре и произносила ее фальшивое имя.
Королева - несчастная женщина".
Генрих делает открытия за слабо освещенным столом перед пустым бокалом
- верны они или ложны, это он узнает впоследствии. Они приводят его
к сочувствию королеве: очень уж двусмысленно ее положение из-за сборища
масок, управляющих ею. Гнев - нет, его Генрих уже не чувствует: не зря у
человека седая борода и глаза, которые видели слишком много. Однако
двусмысленность и сборище надо устранить. Правда, спорно - удастся ли
это. Хорошо бы приручить карлицу. Бельгард решил уже, что король позабыл
о нем. Но Генрих неожиданно пригнулся к нему и заговорил шепотом:
- Блеклый Лист, наши друзья были правы, отважнейший из воинов должен
нынче ночью спать с карлицей.
- Сир, они похвастали, - отвечал обер-шталмейстер, - такого отважного
среди них не найдется.
Генрих попытался принять строгий тон.
- А ты знаешь, что я думал покарать тебя, когда понял, в какое общество
попал и каково мне придется отныне вследствие твоей нерадивости?
- Сир! - взмолился Бельгард. - Я сознаю свою вину, хотя предостерегать
вас все равно было бы поздно и совершенно бесполезно. Во Флоренции
я не видел молочной сестры, она прячется по альковам и избегает дневного
света.
- Лжешь, Блеклый Лист, ты знал, что королева дрожит перед ней. Мадам
де Немур призналась мне сегодня в этом, а ты нет. Во искупление всех
твоих грехов, тебе бы следовало спать с карлицей и укротить ее, ты для
этого подходящий человек.
Так сказал Генрих, и Блеклый Лист тотчас разгадал его намерение. Оно
пришлось бы ему по душе, если бы речь шла не о нем самом. В сильной тревоге
он оглянулся за помощью - в самом деле, кто-то подслушивал позади
них и теперь попытался улизнуть.
- Сир! - шепнул Бельгард. - Любопытный. Лучше вам не найти никого.
- Эй! - крикнул Генрих в темноту. - Выходи!
Застигнутый врасплох не торопился. И тем не менее он был самым подходящим,
прежде всего по причине своего любопытства, а еще больше потому,
что хотел всюду поспеть.
- Бассомпьер, - сказал Бельгард, - король нуждается для своего плана,
который вам уже известен благодаря хорошему слуху, именно в таком человеке,
как вы: молодом и привлекательном, честолюбивом и ловком.
- Вы поняли? - грозно спросил Генрих. Несчастный взмолился:
- Сир! Я с женщинами робок.
Вместо короля ответил Бельгард; ему было особенно важно, чтобы воле
короля не перечили.
- Вы можете быть робки сколько вам угодно; темнота на арене ваших
действий скроет вас от глаз красотки. Вы найдете себе укромное местечко
в той зале, где нас сегодня приветствовала королева. Будут приняты меры
к тому, чтобы свечи не горели. Молочная сестра когда-нибудь покинет покой
королевы. Вам придется подслушивать, что для вас, впрочем, привычно.
- Незачем подслушивать, - вмешался Генрих. - Перед дверью спальни в
конце совершенно темного прохода висит занавес. Вы спрячетесь за ним.
Едва отворится дверь, как вы выставите ногу, чтобы вышеназванная особа
упала вам в объятия.
- Эта особа испугала даже храброго Крийона, - возразила несчастная
жертва.
- Вы не только робки, - сказал Бельгард, сменив Генриха. - Вы трусливы.
И поэтому не видите даже, какая несравненная честь выпала вам на долю.
- Я сознаю, сколь она велика и сколь мало я достоин ее, - заверил
Бассомпьер торопливо и горячо. - Мне дозволено присутствовать при королевской
брачной ночи по другую сторону двери.
- Вы любите маленьких женщин? - спросил Генрих.
- Ведь это молочная сестра королевы, - произнес честолюбец. Видно было,
как он с тревогой прикидывает, много ли все это добавит к его славе.
КОРОЛЕВСКАЯ БРАЧНАЯ НОЧЬ
Генрих, омытый ароматными эссенциями, в шелковом халате и мягких туфлях
вступил на путь к своей брачной ночи. Впереди несли канделябры. Позади
следовали Варенн и другие дворяне, но открывал шествие герцог Бельгард.
Король Генрих думал, что предпочел бы не совершать этот путь, если же
уклониться теперь, то потом совсем не найдется времени. Лучше сейчас,
чем никогда. Королевское бракосочетание осуществляется не забавы ради.
Тут можно быть в летах и не казаться смешным. Кавалеры, которые сопровождали
его по всему дому, с такими же официальными лицами светили бы и
молодому королю; забыли бы, что он отправляется для плотского сожительства,
и помышляли бы лишь о высоком назначении королевского сана.
Генрих оглянулся, желая узнать, серьезно ли они относятся к этому свадебному
шествию, включая сюда и халат, который волочится по полу. Ну да,
вполне серьезно, или же они попросту хорошо владеют выражением лица. Варенн,
который поставлял ему женщин без числа и из любых сословий, здесь
изображает достойнейшего слугу престола.
Вместо того чтобы рассмеяться, Генрих вздыхает. Он шагает впереди и
думает: "Многого мне от этой брачной ночи ждать не приходится. Любовь
королевы я не завоюю никаким искусством и тщетно буду играть роль рыцаря
доброй воли, - думает он, ибо так во всеуслышание назвала его дерзкая
маркиза. - Приближенных чужестранки я не подчиню себе, - он подразумевает
обоих кузенов Марии и третьего кавалера, красивейшего из всех. - А
вдобавок еще молочная сестра. Чужестранка никогда не будет сердцем заодно
со мной, что чревато опасностями для королевства", - это он понимает
особенно ясно по дороге к брачному ложу.
"Все могло бы уладиться, - признает он под конец, - если бы я по-настоящему
желал ее любви. Но я сам не имею любви. С этим покончено, и этому
не поможешь. К чему же брачная ночь? Ради приданого? Нет, у нас на
уме другое. Наследника нужно нам зачать: моего наследника из племени Медичи.
Так как она не желает меня и я не желаю ее, то он все унаследует
от нее и ничего от меня, но будет моим законным наследником".
Во время этого исполненного провидения пути он, углубившись в себя,
едва не наткнулся на дверной косяк: то была дверь залы, где королева сегодня
принимала его. Он остановился, все недоумевали почему, но шествие
тоже задержалось. Генрих думает: "Мой наследник - я имел его и никогда
не спрашивал, сколько в нем моей крови, а сколько крови его матери. Наша
кровь стала единой благодаря единению сердец и одинаковой любви к нашей
стране и королевству. Я все сделал, все предусмотрел и сделал, дабы сыну
Габриели был обеспечен престол. Теперь мне самому приходится лишать его
престола и наследства. Они правы, я иду свершать акт королевского величия,
а не забавляться, иначе плохая бы это была забава".
Герцог де Бельгард объяснял промедление короля их тайным сговором с
господином де Бассомпьером. Он шепнул ему, что беспокоиться нечего, никто
прежде времени не вздумает поднять известный им занавес и не найдет
там кое-кого. Пока что данное лицо скрывается в другом месте - но оно
рвется навстречу приключению, сказал Бельгард.
- Не будем завидовать ему, - возразил Генрих с таким взглядом, который
мог бы понять лишь его Блеклый Лист, если бы не находился здесь при
исполнении служебных обязанностей.
Подбодрив себя таким образом, король и его свита пересекли залу и короткий
проход перед спальней королевы; им самим пришлось растворить туда
дверь, ибо сколько они ни скреблись и ни стучались, ответа не последовало.
Причина сразу стала ясна, в комнате все потеряли голову. Королева
лежала замертво на постели, ее растирали нагретыми салфетками.
Короля встретили немые укоры за то, что он поторопился с брачной
ночью и напугал королеву. У нее действительно похолодело все тело, в чем
он убедился сам. От прикосновения его рук она замигала, но тотчас опять
закрыла глаза и снова уже лежала замертво. Молочная сестра протиснулась
между королем и кроватью; она отстранила его, жестом указав ему на возмущенные
лица присутствующих. То были прислужницы королевы, приехавшие с
ней врачи, а также и многие из смазливых кавалеров. Король без труда обнаружил
среди них тех трех, о которых вспоминал.
При виде их его бросило в жар. Вопреки недавней своей покорности неизбежному,
он внезапно распалился гневом. Мадам де Немур, заметив это,
предупредила вспышку. Она попросила его принять во внимание, что слуги
королевы, а главное, ее служанки, отнюдь не на ее стороне, они скорее
возмущаются ею, чем порицают короля. Королева ведет себя в свою брачную
ночь точно пятнадцатилетняя девочка, что совсем ей не к лицу; однако делает
она это с благим намерением возбудить любовь короля, - полагала мадам
де Немур.
Генрих еле слушал ее. Лица обоих кузенов и красавца Кончини явно нравились
ему все меньше. Бельгард, с нетерпением ожидавший приказа, прочитал
его на хмуром челе короля.
- Да здравствует король! - крикнул он, остальные французские кавалеры
гневно подхватили его клич, напали на чужестранцев и вытеснили их из
комнаты. Это далось не легко, по причине сутолоки, и прошло не совсем
гладко, ибо у королевских дворян накопилось много досады. Весьма вероятно,
что у того или иного из смазливых кавалеров королевы после этого
раскрывался лишь один глаз. Дамы неистово визжали, убегая от погони через
залы и галереи. Под конец все сдались, и одни вознаградили своих победителей,
другие нет.
Когда наконец водворилась тишина, Генрих приказал посветить герцогине
де Немур. С ней он снарядил последнего из оставшихся лакеев. Она обернулась.
- Сир! - сказала она. - Желаю вам счастья с вашей королевой. Герцогу
де Бельгарду не следовало наживать вам столько врагов для того лишь,
чтобы вы несколько раньше остались с ней наедине.
То же подумал и Генрих; когда все удалились. Что было, то было, тон
теперь задан, и отношения между сторонниками короля и королевы определились.
Все скопом будут занимать Луврский дворец и напропалую хозяйничать
там, держа оружие наготове. Поединки он им воспретит, но убийства? Он
предвидит в будущем много хлопот из-за своей чужестранной королевы и ее
свиты. Он вспоминал свой двор во времена другой, когда женщины пользовались
уважением, а среди мужчин вывелись прихлебатели и задиры.
Таковы обстоятельства. "У нас нынче 1600 год. Не злополучный Блеклый
Лист ускорил перемену обстоятельств, а я сам и моя женитьба, которая была
неотвратима, вместе со всеми ее последствиями". Тут он поднял голову,
поникшую в раздумье. Произнес про себя свое проклятие. "Последствия?
Лишь одно - дофин. За тем я и здесь. Хороши мысли для брачной ночи!"
Королева все еще лежала в оцепенении: но на ощупь она теперь была
тепла. И мигала она сейчас тоже явственно и с определенным намерением,
то ли завлекая, то ли предостерегая его. Оказалось, что правильно второе,
ибо она едва заметно шевельнула головой в сторону прохода между
кроватью и стеной: пусть он поищет там. Генрих осторожно заглянул туда.
Молочная сестра, - она спряталась, лицом зарылась в полог кровати и не
знает, что ее обнаружили. Однако в узком проходе может поместиться лишь
она одна. Невозможно извлечь ее оттуда иначе, как применив силу. Но в
этой комнате и так достаточно совершено опрометчивых поступков. Генрих
не хочет их повторять. Никто больше молочной сестры не может повредить
его браку.
Ее надо деликатно удалить из комнаты. За дверью ей грозит приключение:
в самом деле, об этом мы позабыли. Как подступиться к ней? Генрих и
Мария переглядываются, впервые они единодушны.
- Леонора! - просит Мария. - Моя Леонора! - воркует она. На ее нежный
возглас ответа нет.
Тогда она говорит, и смысл ее слов понятен всякому:
- Мы одни. Король ушел. - А на него она смотрит настойчиво и жестом,
который обнаруживает опытность, она переплетает все десять растопыренных
пальцев; разжимает, снова переплетает - притом с большой сноровкой. Генрих
глазам своим не верит, тем более что ее глаза говорят ему, каков
смысл этого жеста, в случае если бы он не знал. Вдобавок она приподымает
краешек одеяла. Он следует приглашению, заползает под одеяло и скрывается
с головой, а на грудь ему наваливают подушку.
О том, что произошло дальше, он мог более или менее догадываться,
очевидцем он не был. Вероятно, молочная сестра выбралась из своего убежища
и принялась искать короля, а для того, чтобы она не заглядывала в
постель, королева оперлась локтем на своего супруга, которому и без того
мешала подушка, теперь же от нажима увесистой дамы он едва не задохнулся.
Молочная сестра что-то отрывисто говорила, в злобе глотая слова, разобрать
их не было возможности. Но что иное мог означать поток ее красноречия,
как не гнев на Марию. Ты донельзя плохо сыграла роль холодной
женщины, должно быть, говорила она. Дофин, - что мне за дело до твоего
дофина. Пока его у тебя нет, король в нашей власти. Она сказала, должно
быть: нашей, а подразумевала: моей. Весьма вероятно, что королева почувствовала
на лице карающую руку молочной сестры; нечто похожее на звук
пощечины долетело под одеяла и подушки. В ответ Мария внятно произнесла
три слова, то были: жар, жажда, лимонад, они постепенно превращались из
беззвучной просьбы в страдальческий вопль. При этом Мария зарылась
частью своих телесных прелестей в подушку, на которой уже тяготел достаточный
груз. Этим она давала понять, что устраняет Леонору, отсылает докучную
свидетельницу за лимонадом.
Высокородная Галигай не желала одна бродить по темному дому. Новый
поток упреков скорее всего означал, что Мария сама виновата, если лежит
теперь покинутая, одна как перст. Как она позволила разогнать свою свиту!
А чтобы высокородная Галигай жертвовала собой ради глупой кувалды,
которая изображает королеву перед еретиками и варварами этой страны? И
речи быть не может о лимонаде, сопряженном с неведомыми опасностями. Не
будет по-твоему, Мария, можешь делать что угодно.
Так Мария и поступила. Тяжкий вздох, и на короля обрушилась вся громада
ее тела; она ничем не обделила его и, застыв на месте, снова лежала
замертво. Молочная сестра встретила эту выходку резким хохотом. Положительно
у нее нет потребности перевести дух; поневоле начинаешь опасаться
этого, ко
...Поділитися у соцмережах
