Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...ь областей, и каждая
из них будет управляться через своих представителей: два пастора, четверо
горожан и крестьян, четверо дворян. Их обиды и разногласия улаживаю я
сам.
Король кончил. Из рук своего канцлера, старика Шеверни, он берет пергамент,
подписывает его и прощается с собранием. "Это они проглотили, -
думает Генрих. - А затем побольше мягкости и миролюбия, чтобы они привыкли".
Большинство просто созерцало королевское величие. Некоторые из тех,
кто понял, переговаривались между собой.
- Четверо дворян против шестерых из третьего сословия. С протестантов
он только начал.
- Это господство простонародья.
- Если не полновластие короля.
Генрих был в дверях, когда раздались возгласы:
- Да здравствует великий король!
Но он вышел, как будто относилось это к кому-то другому.
VI
ВЕЛИЧИЕ И ВЛАСТЬ
РЕЧНАЯ ПРОГУЛКА
Бесценная повелительница не должна страдать от тягот пути. Король повез
ее на корабле от Нанта до Орлеана, прогулка вышла долгая и весьма
приятная. Река Луара ласково сияла на майском солнце, белые облака реяли
и рассеивались. Королевский корабль медленно плыл под легким ветерком
вверх по реке, а берега у нее были пологие и тихие. Цветущие луга и пашни
тянутся до горизонта, а там синеет лес. Впереди встают замки - грозные
громады, но башни их увиты розами. Если зелень молодит хотя бы одну
из четырех башен, воды отражают уже не картину мрачного запустения, нет
- в них переливается сказочный образ.
Города Анжер, Тур и Блуа один за другим погружают в поток свои мирные
отражения; между ними на просторе раскинулись села, деревни, хижины. И
когда приближался этот корабль, игравшие на берегу дети сразу замечали,
что он не походе на другие корабли. Точно вкопанные, опустив руки, выпятив
животики, ждали они его, взгляд у них становился сосредоточенным и
очень внимательным.
У этого корабля навесы из тканей, с них до самой воды свисают гирлянды,
так что цветы сопутствуют кораблю. А он плавно изогнут, раскрашен, и
паруса его раздуваются под ветром. Позолоченная фигура на носу трубит в
фанфару, то же делает, надо думать, богиня славы и, во всяком случае,
молва. В нижней части корабля находятся спальни для кавалеров и дам:
лишь король и герцогиня де Бофор живут на палубе. Обедают и ужинают все
под шатрами, которые похожи на беседки. Здесь, на счастливой реке, король
уже не вкушает трапезы один за столом, на возвышении. Он занимает
место среди остальных, все рассаживаются по собственному усмотрению, веселый
подле угрюмого, горделивая женщина против смиренной.
Все они в добром согласии друг с другом, ибо они совершают радостную
прогулку и понимают, что для радостной прогулки и самим им надлежит быть
радостными. Бесценную повелительницу короля носят на руках; обращаются к
ней только лишь благоговейным тоном. На это оказался способен и маршал
Бирон, как ни был груб. Даже Рони, человек из камня, смягчился заметно
для слуха и глаза. Супруга Рони превзошла мужа; сделав над собой усилие,
она принудила себя к любезности. Мадам де Рони естественным образом ненавидела
Габриель больше, чем ее муж, ибо это была его ненависть, которую
она раздувала в себе. Но его тайное снисхождение к Габриели было ей
чуждо, она не ведала заслуг противницы, муж не сообщал ей о них. Слепая
ненависть жены подстрекала его ненависть, вполне зрячую.
Это была его вторая жена, богатая вдова с длинным носом, подслеповатыми
глазами, белесыми бровями, огромным лбом и такими бледными губами,
словно их не было вовсе. Когда эта уже стареющая женщина пыталась улыбнуться,
она казалась беспомощной; вот чем она тронула Габриель. Герцогиня
попросила своего дорогого друга, мадам Екатерину Бурбонскую, посадить
мадам де Рони между ними. В тот день туча, проплывая мимо, брызнула дождем
на крышу шатра. Крестьянки на прибрежных полях, не оставляя работы,
накинули юбки на плечи, мужчины покрыли головы мешками, потом все бросились
искать прибежища от ливня.
Мадам де Рони сюсюкала:
- Герцогиня, я так рада. Все мы радуемся вашей радости. Поглядите сами,
как селяне спешат сюда приветствовать вас, ибо слава о вашей красоте,
доброте и рассудительности достигла и здешних берегов.
- Мадам, неужто вы не видите, что народ бежит лишь из-за дождя? -
спросила Габриель. Но тщетно, красноречие мадам де Рони не знало удержу.
Близорукие глаза ее видели лишь то, что она хотела видеть, и ничего
больше.
- Вот вам пастухи и пастушки из вашего парка Монсо, тут они в натуральном
виде. И все такие опрятные и приветливые, как вы желали. Это ваша
заслуга, - сказала лицемерка.
Габриель отвечала просто:
- Мадам, я рада, что ваши впечатления благоприятны. Вы говорите от
чистого сердца. Однако король находит, что по сравнению с бедностью
здешних жителей пастбища слишком тучны, пашни слишком плодоносны, леса
слишком густы, а замки слишком горделивы. Он надеется, что его крестьяне
уже не так часто постятся, как до него. Но он не успокоится, пока у каждого
по воскресеньям не будет курицы в горшке.
"Ах ты, мудрая змея, все на него сваливаешь", - подумала лицемерка.
После чего сослалась на свою неопытность в хозяйственных вопросах, хотя
на деле была до крайности скаредной хозяйкой, и слугам ее приходилось
туго. Габриель знала об этом и потому в особенно ярком свете выставила
господина де Рони и его труды. Процветание народа, а главное, сельского
хозяйства, без него немыслимо. Король никогда не расстанется с ним, -
заверила она, во вред себе. Мадам де Рони испугалась последних слов, она
истолковала их в том смысле, что возлюбленная короля при первой возможности
намерена отстранить его министра. Она решила сообщить об этом мужу;
несколько торопливых любезностей, и она поспешила улизнуть. Свою ненависть
к Габриели, которая, собственно, была его ненавистью, она наращивала,
как могла, и теперь возвращала ему проценты.
Но как была ошеломлена почтенная дама, когда Рони, устремив на нее
суровый взгляд, произнес:
- У нас великий король. У нас король, чье счастье не закатится никогда.
Господин де Рони хорошо знал, что подразумевал под этим. Немного
спустя отряд всадников подскакал к реке, на берегу они остановились,
размахивая шляпами. Король приказал причалить.
- Маршал де Матиньон! - крикнул он на берег. - Вы привезли добрые
вести?
Голос его был тверд, но затаенное нетерпение столь велико, что казалось,
он упадет мертвым, не дождавшись вести.
Матиньон описал шляпой полукруг и звонко возвестил:
- Сир! В Вервене заключен мир. Испанские послы на все согласились.
Они едут в Париж воздать почести вашему величеству. Королевству обеспечен
вечный мир, ибо великий король оказался победителем.
Последние слова Матиньон выкрикнул, обернувшись к селениям, там они
были услышаны. Люди, еще не понимая, что происходит, тем не менее оставили
свои пашни и хижины. Да, в самом деле все сбегались сюда. Сутолока
у причала была очень велика, а позади люди становились на повозки, дети
взбирались на плодовые деревья, маленьких отцы сажали на плечи. Все притихли
в ожидании, смотрели, как шевелятся губы короля, но самого слова
не слышали. Наконец он громко, по-солдатски выкрикнул:
- Мир! Мир!
А тише добавил:
- Дети, вам дарован мир.
Одни после первого возгласа короля любовались его осанкой, а другие
после второго - тихого - заглядывали ему в глаза. Они помедлили, внимательно
присмотрелись к нему и лишь затем преклонили колени - сперва немногие.
Когда все опустились на колени, посредине во весь рост встал молодой,
дюжий крестьянин; он произнес:
- Государь! Вы наш король. Когда вам будет грозить беда, позовите
нас!
Король и беда: те, что на корабле, снисходительно улыбнулись. Габриель
д'Эстре испуганно схватила его за руку. Она чуть не упала, его рука
поддержала ее. Дюжий крестьянин крикнул с берега, и многим слова его
прозвучали угрозой:
- Государь! Вашу королеву мы будем оберегать, как вас.
Тут все на корабле стали сразу очень серьезны, смутились и застыли
без движения. Хорошо, что тем временем подоспел белый хлеб и красное вино.
Дети протянули дары королю, он же разделил их с крестьянином, который
держал речь. Они разломили хлеб пополам, а вино пили из одного кубка.
Корабль поплыл дальше, но добрая весть о мире опережала его. К каким
бы селеньям он теперь ни приближался, всюду наготове были руки, которые
бросали ему канат, чтобы он причалил. Многие руки богомольно складывались
и сложенными поднимались вверх. Когда же корабль скользил мимо,
многие руки целыми охапками бросали цветы. Кавалеры ловили их на лету и
клали на колени дамам. Собирая приветы и цветы, корабль плыл, приближаясь
то к одному, то к другому берегу; часто деревья склонялись над ним и
осыпали палубу снегом лепестков.
Под городом Туром ждали чужеземные послы; они скорее добрались от
Нанта в своих каретах, нежели корабль, который, казалось, легко скользит
по реке Луаре, на деле же принужден пролагать себе путь сквозь избыток
чувств. Послы дружественных держав докладывали, что при их дворах, в их
странах гремит слава короля. Он осмелился даровать своим протестантам
эдикт, и, несмотря на это, его католическое величество, король Испании,
принял такой мир, какого пожелал он. И принял именно потому, что король
Генрих сперва проявил свою волю и утвердил свободу совести. Раз он оказался
достаточно силен для этого, значит, он для врага и для друга будет
сильнейшим королем на земле.
Послы Голландии, Швейцарии, немецких княжеств, королевы Английской и
послы более отдаленных стран с радостью и гордостью проводили короля до
его города Тура, словно он был их королем. Колокольный перезвон, встреча
у городских ворот, шествие по разукрашенным улицам, клики: да здравствует,
ура, - а затем пиршество в замке. Некогда тот же замок был для короля,
его предшественника, последним прибежищем от врагов. Из беды его выручил
тогда Генрих Наваррский, он и тогда уже одерживал победы - для
своего предшественника, который в конце концов пал от ножа.
За столом, в гуле голосов, некий господин д'Этранг сказал:
- Тому я поддерживал подбородок на смертном одре. Кому еще придется
мне прижимать подбородок, чтобы он не отваливался?
Кардинал де Жуайез:
- Вместе с победами множатся и соблазны. Наш король об этом знает. Он
ограждает себя именем божиим, и нет христианина лучше его. Только смеху
его верь не больше, чем его слезам.
На другом конце стола мадам Екатерина Бурбонская, сестра короля, говорила:
- Король, мой высочайший брат, всегда шел прямым путем. Отсюда и его
величие. Страх человеческий не угоден господу, милость господня осеняет
того, кто тверд сердцем.
Маршал де Матиньон:
- Что это был за путь! От бедствий до всемирной славы, и как он проделал
его? Безо всяких усилий, готов я сказать сегодня, хотя я часто видел
его в поту. На крыльях песнопений, скажу я, ибо я сам слагаю стихи,
как латинские, так и на родном языке.
- Только прочно ли это, - буркнул сидевший немного дальше Тюренн,
герцог Бульонский.
- Раз это величие - значит, оно прочно, - просюсюкала мадам де Рони
достаточно громко, чтобы слышала Габриель. Та тотчас склонилась к своему
возлюбленному повелителю.
- Сир! Говорят, что величие - непреходящее, благо.
- И никто не знает тех кратких мгновений жизни, когда он по-настоящему
был велик, - сказал Генрих на ухо прелестной Габриели. - Мы все можем
утратить, - шептал он ей. - Но любовь нашу не утратим никогда.
Близится вечер, все спускаются к реке, чтобы продолжать плавание на
счастливом корабле. Стой, кто это спешит навстречу? Вооруженный отряд,
посредине арестованный: господин де Сен-Фаль. Вот он, наконец-то попался.
Морней! Где же Морней?
Его принялись искать и нашли в одном из тайников городской стены. Он
и слышать не хотел о подобной встрече, а между тем жаждал ее, томился по
ней, искал ее, бредил ею долгие месяцы. И вот теперь, когда они стояли
друг против друга - побитый и его обидчик, - спишь один из них был бледен
и дрожал. Второй опустился на колени, будто так и надо, и слово в
слово по приказу повторил просьбу о прощении. Он вложил в нее столько
поддельного жара, он до такой степени преувеличивал свое сокрушение, что
всякий заметил притворство. Мало того, господин де Сен-Фаль явно злорадствовал,
и если кто-нибудь получал тут удовлетворение, то никак не
Филипп Морней.
Последний оглянулся на короля и просил разрешения сказать ему несколько
слов наедине. Они отошли в сторону, меж тем как Сен-Фаль на коленях
ждал, пока участь его будет решена.
- Сир! - сказал Филипп. - Рассудок вернулся ко мне.
Я был лишен его, как вам известно. Окажите мне милость, отпустите
господина де Сен-Фаля и не заключайте его в темницу.
- Господин де Морней, по справедливости он должен отсидеть. Обида была
нанесена и дворянину, и его королю.
- Мне отмщение, глаголет господь.
- Филипп, тебе следовало раньше слушать господа.
Но так как побитый вновь покаянно повторил свою просьбу, Генрих решил,
чтобы Филипп сам поднял с земли своего оскорбителя; тогда король
сменит гнев на милость. Морней направился к своему обидчику.
- Сударь, встаньте, король прощает вас.
- Но сами вы, - возразил Сен-Фаль, злорадно глядя на лицо врага с
покрасневшим кончиком носа. - Вы сами, сударь, не можете простить меня.
Мне остается лишь искупить мое деяние.
Морней сказал:
- Вы недостойны того, чтобы я помог вам подняться.
Однако поделом мне. - И он подхватил притворщика под мышки. Тот противился
и оседал всей тяжестью. Под конец оба запыхались, в толпе зрителей
кто смеялся, а кто, наоборот, цепенел от ужаса.
- Я пойду в тюрьму, тебе назло, - пыхтел Сен-Фаль.
- Я изо дня в день буду молиться за тебя, против твоей воли, - пыхтел
Морней.
Тут король велел стражникам поднять стоявшего на коленях. Те выполнили
приказ с помощью пинков и толчков, на которые не поскупились и после.
Лишь когда Сен-Фаля уводили, он сообразил, что и в Бастилии с ним тут
обращаться не как с дворянином.
Филипп Морней попросил короля отпустить его, ибо он намерен воротиться
в Сомюр.
- Господин дю Плесси, - спросил Генрих, - ваш трактат о мессе так и
останется под замком у вас в библиотеке?
- Сир! Я совершил бы величайший грех, если бы знал истину и не высказал
ее.
После этих слов протестанта король повернулся к нему спиной. Все увидели:
протестант впал в немилость. И некоторые удалились с облегченным
сердцем.
ПЕСНЯ
Счастливый корабль уже не был столь оживлен, когда плыл под ночным
ветром к Блуа и Орлеану. Большинство придворных отправились спать. Лишь
немногие бодрствовали на палубе подле короля и герцогини де Бофор. Господин
де Рони отослал свою жену вниз, непокладистая вдова только помешала
бы ему в одном намерении, ради которого он удостаивал высоких особ
своего общества. Кроме него, наверху остались маршал де Матиньон, любитель
поэтических ночей, а затем всего лишь некий паж по имени Гийом де
Сабле. Двадцатилетний Гийом ничем не был примечателен, кроме большого
родимого пятна на левой щеке, которое досталось ему от его матушки и допускало
различные толкования. В нем видели то розу, то крепость, а то
еще женское лоно. Габриель собралась уже удалить Гийома от двора, но
Генрих упросил ее пока что просто не смотреть на него.
- Красоты и миловидности в нем нет, - сказал ей по этому поводу Генрих.
- Что в нем кроется, я и сам не знаю. Однако я уверен, что он не
похож на других молодых людей. Он напоминает мне тех юношей, которым было
двадцать лет в одно время со мной. У них об этом по большей части и
воспоминания не осталось, но не беда. Наше поколение дает временами такие
же ростки.
Оба дворянина и юноша отошли в сторону. Габриель покоится теперь в
низком, точно детском, кресле, Генрих полулежит у ее ног. Он то кладет
голову ей на колени и смотрит вверх на звезды, то опирается подбородком
на ее руку, и тогда сияющие миры показывают ему ее прекрасный лик. Она
проводит кончиками пальцев по его лбу, находит, что лоб горяч, и просит
его безраздельно отдаться счастью минуты. День был богат радостными событиями,
и отзвук их остался в сердцах у обоих. Отзвук выливается в слова,
которых оба не знают и не ищут:
О звонкий смех, венки, раздолье волн,
Лишь вести радости летят на этот челн.
Генрих отвечает звезде, что сверкает над ним. Вот какие слова сказал
бы он, если бы хотел подбирать слова:
- Из трудов рождаются новые труды, и так тянется до самой смерти, за
ее пределы мои надежды не идут. Долгое время - тяжкое бремя. Ничего нет
лучше покоя, но длится это лучшее не дольше вздоха. Покой, блаженство
светлых снов - то дерево, что осыпает нас снегом лепестков. И речная
прогулка с тобой.
- С тобой, - произносит Габриель, которая мыслит и чувствует с ним
заодно. - С тобой дойду я до нашей цели. Мой бесценный повелитель, на
это я уповаю.
Она целует его, и он ее - долго, крепко, на всю жизнь. Вдвоем плывут
они вверх по реке Луаре, а в сердцах звучит:
О звонкий смех, венки, раздолье волн,
Лишь вести радости летят на этот челн.
Опершись подбородком на ее колено, он смотрит ей в лицо, а она ему.
- Твое величие, повелитель, - говорит Габриель, - стало отныне верованием
мира, и конца ему быть не может.
Генрих смеется тихо, смеется над ней, - а она над ним. "Мы оба ведь
все знаем. Волны нашей реки меняются каждый миг бытия. Да и где она сама?
Не влилась еще, пока мы созерцали ее, в забывчивое море?" Он подумал
это - и сейчас же то же самое почувствовала она. В обоих прозвучало то,
что можно было бы выразить словами: все преходяще, а потому прекрасно.
Покой, блаженство светлых снов - то дерево, что осыпает нас снегом лепестков.
Ведь бренно наших жалких тел обличье, неужто вечным может быть
величье?
Тут они услышали, как поодаль мечтает вслух маршал де Матиньон. Он
говорил вдохновенно о замках над рекой, об их безмолвных отражениях в
сверкающей воде, и сами эти замки лишь неверные видения, никто нынче
ночью не пройдет под их зачарованные своды, и никто не желает владеть
ими.
Собеседников не было видно, но тут раздался очень ясный, трезвый голос:
- Как бы не так - никто не желает владеть ими! Сейчас мы подплываем к
замку Сюлли, принадлежащему господину де ла Тремойлю. Спросите-ка у него,
отдаст ли он его даром, или потребует сто двадцать шесть тысяч ливров
за замок и владение Сюлли.
- Речь идет совсем не о том, - перебил настроенный на иной лад Матиньон.
- Очень даже о том, - возразил господин де Рони и снова выговорил
длинную цифру, тщательно отделяя каждую ее составную часть. - Не будь
сумма так велика, клянусь честью, я приобрел бы Сюлли. Правда, я мог бы
получить его дешевле и даже даром, но для этого я должен наперекор
собственной чести оказать содействие герцогу Бульонскому, а значит, не
быть верным слугой королю. Об этом я и помыслить не могу. Ни ради самого
величавого замка, ни ради самого доходного поместья.
Он умолк, предоставив очертаниям замка говорить за себя. Его башни и
кровли выплывали одна за другой, подымаясь над чернеющими купами деревьев,
и слали сияющий привет. Маршал и министр, которых не было видно,
вероятно, отвечали приветом, восторгаясь каждый по-своему. Светлые стены
купались в воде; река и ее приток окружали замок, задний фасад был выше,
две самые высокие башни, самая обширная из островерхих кровель, находились
на островке, и все было осенено отблеском ночного неба, все озарено
сверкающей рекой.
- Как красиво! - сказала Габриель.
- Владение, достойное вас, мадам, - сказал Рони, выступая вперед.
- Не меня, - сказала Габриель. - А лучшего слуги. Таково, конечно, и
мнение короля.
Генрих повторил, как будто думая о другом:
- Таково и мое мнение. - Он вернулся к действительности и заявил: -
Господин де Рони, ваше счастье обеспечено, если в этом ваше счастье. О
деньгах на покупку мы поговорим потом.
Рони испугался от радости - он не надеялся так просто приобрести желанное
достояние. Он не из тех, кто безусловно верит в успех своего
предприятия, хотя бы для него пожертвовал сном и остался бодрствовать
подле высоких особ. От испуга он хотел поцеловать руку короля, но Генрих
куда-то вдруг исчез. Рони пришлось обратить свою благодарность и свое
малочувствительное сердце, которое на сей раз было тронуто, к бесценной
повелительнице.
Генрих скрылся в тени одного из шатров, стоял у самого борта корабля
и смотрел на реку. Позади него замок Сюлли постепенно скрывался за стеной
деревьев, блеснул в последний раз и исчез. Генрих о нем не думал, он
размышлял о другом: "Власть, владение - прочно ли оно? Замок со всеми
угодьями может сгореть, королевство можно утратить. Смерть всегда настороже
и в положенный срок отнимет у нас то и другое. Это была счастливая
поездка, я подчинил своей власти последние мои провинции и вынудил врага
подписать мир. И более высокой цели, стоившей больших трудов, - свободы
совести достиг я, а ведь к ней я превыше всего стремился с давних пор.
Я владею Этим королевством, как ни один король до меня, владею его
плотью и духом. Но чем я владею на самом деле?"
В то время как он размышлял и полагал, что своей волей направляет
мысль, перед ним непрошеным явился образ молодого Генриха: восемнадцатилетнего,
ничем не владевшего. С друзьями, двадцатилетними юношами, тот
скакал на Париж, но по прибытии застал свою возлюбленную мать Жанну убитой
и сам вскоре подпал под власть старой королевы, а она в своей преступной
душе уже замышляла Варфоломеевскую ночь. И вот свершилось, друзья
его убиты, а сам молодой Генрих надолго стал пленником злой феи. Предвидит
он это, когда, окруженный друзьями, увлекая за собой многих, сплоченным
отрядом скачет на Париж?
Сплоченный отряд единомыслящих смельчаков благочестив и неустрашим.
Они соблазняют девушек по деревням, но между собой часто говорят об истинной
вере. Все они непокорны сильным мира, которые покинуты богом, ибо
господь бог с этими двадцатилетними юношами - да так, что в любую минуту
сам Иисус может появиться из-за гряды скал и стать во главе отряда. Для
них всех его раны свежи и не перестали кровоточить. Его история для них
действительность, они живут его жизнью, как своей собственной. "Иисус! -
восклицает один из них, Филипп Морней. Восклицает с такой силой, что
все, встрепенувшись, оглядываются, готовые окружить господа и воззвать к
нему: "Сир! В прошлый раз вы были побеждены врагами и вам пришлось отдать
себя на распятие. На сей раз, с нами, вы победите. Смерть им!
Смерть врагам!"
На сорок восьмом году жизни Генрих вновь узрел это давнее видение;
его бросило в жар, он крепче ухватился за борт своего счастливого корабля
и собрался тяжко вздохнуть. Однако вспомнил, что плывет на счастливом
корабле и владеет всем, к чему стремились юные смельчаки. "Но со мной ли
теперь господь? Что я знаю? Уж и тогда мне не верилось, что Иисус удостоит
нас своим присутствием только потому, что мы протестанты. Остальные
же истово ожидали его, и за это я любил их".
- Эге! Да вон стоит один из них.
Генрих сказал это, увидев пажа Гийома де Сабле. Юноша тоже стоял в
одиночестве у борта. Он как будто вырос; ночь и то таинственное, что
происходило в нем и в ней, в этой ночи, поднимало его над самим собой.
Видно было, что он близок к звездам, их свет струился по его щеке вокруг
загадочного родимого пятна. Зубы его были крепко стиснуты, оттого на худощавом
лице проступали желваки. Глаза отражали светящиеся миры и жар
его души.
- О чем ты грезишь? - спросил чей-то голос. Паж оглянулся, никого не
увидел, но незримый голос продолжал:
- Тебе грезится, что ты - маршал Франции. Быть может, ты и станешь
им. С нами вместе едет маршал, сочиняющий стихи. Ты, должно быть, воображаешь
себя поэтом. Что ж, попытайся, подбери и сложи в строфы слова о
короле, который завоевал самое драгоценное свое сокровище и владеет им.
Когда бы ему ни приходилось разлучаться с ней, никакие битвы и победы не
могли сравниться с муками любви. Битвами и победами мы приобретаем королевства,
но только не прекрасную звезду, на которую мы не перестанем
глядеть, пока не угаснем сами.
Голос из темноты замолк, юноша Гийом почувствовал, что он один.
Генрих уже некоторое время сидел подле Габриели. Господа Рони и Матиньон
занимали короля и его возлюбленную. Все были веселы и окрылены,
против своего обыкновения смеялся и новый владелец замка Сюлли. Тут
скромно и чинно к четырем важным особам подошел юный Сабле. Поклонился,
подождал приказа от короля. Король кивнул ему и сказал:
- Спой свою песню!
После чего нежданный гость герцогини де Бофор отвесил глубокий поклон
и в самом деле сел.
- Сначала, - потребовал король. - Корабельщики тоже хотят послушать.
Многие из людей, крепивших паруса на счастливом корабле, потихоньку
приблизились, услыхав, как поет свежий, ласкающий голос. Благоговейное
внимание, затаенные всхлипывания волн под скользящим кораблем, и Гийом,
которого никто и не помыслил бы прервать, запел песню:
Прелестной Габриели -
Последнее "прости".
За славой к сладкой цели,
За бедами пути.
Жестокое прощанье!
Безмерность мук!
Умри в груди страданье
И сердца стук!
И пыльные знамена,
И твой печальный взгляд,
Под стягом Купидона
Вперед, лихой солдат!
Жестокое прощанье!
Безмерность мук!
Умри в груди страданье
И сердца стук!
Надеюсь, счастлив буду,
Покорствуя судьбе:
Я Францию добуду,
Вселенная - тебе!
Жестокое прощанье!
Безмерность мук!
Умри в груди страданье
И сердца стук!
Затмился день тоскою -
Задую, как свечу,
Но всходишь ты звездою -
И снова жить хочу.
Жестокое прощанье!
Безмерность мук!
Умри в груди страданье
И сердца стук!
Когда Гийом умолк, долго стояла тишина, если не считать затаенного
всхлипывания, подобного всхлип
...Поділитися у соцмережах
