Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
.... - Отлично. Ты крал, ты
сплавлял все на сторону; это для меня вполне очевидно. Не мешает еще узнать,
как это происходило, а главное, как можно было, чтобы дворцом королей
Франции управлял такой паяц.
- Да я и сам теперь не понимаю, - ответило с пола жалкое отребье. -
Однако, когда я получил эту должность, все дружно одобряли назначение
такого почтенного человека, который всегда толково управлял собственным
имуществом. Никто не сомневался, что он убережет от убытков и французскую
корону. Я сам мог присягнуть в этом. Сир! Я отнюдь не был паяцем,
но, к сожалению, на себе испытал, как становятся им.
- Как же?
- Причин много.
- Должно быть, три.
- В самом деле, три. Сир! Откуда вы знаете?
Он прервал себя, чтобы заскулить еще жалобнее. Затем умоляюще протянул
руки, ладонями кверху.
- Я не могу дольше держаться на колене одной ноги и на кончике
пальцев другой, это неестественное положение для тела, я же вдобавок истощен
голодом. Страх веревки долгие годы приковывал меня к этому заброшенному
дворцу и его глубочайшим подземельям. По большей части я не решаюсь
зажигать огонь, чтобы не видно было света, и за пищей крадусь по
ночам. - И тут же изобразил, как он крадется: на четвереньках вид у него
был совсем собачий. С этой самой последней ступени унижения он произнес:
- А когда я явился сюда много лет назад, я выступал прямо и внушительно
впереди целого полка слуг, и несметные богатства были доверены мне. Этот
вот промежуток занимал стол чистого золота на лапах с рубиновыми когтями.
Ковры на этом вот простенке изображали вытканную пятью тысячами жемчужин
свадьбу Самсона и Далилы, а также деяния Гелиогабала. - И былой
повелитель замка с необычайным проворством обежал на четвереньках указанные
места; видно было, что он давно отвык передвигаться иначе.
- Довольно! - приказал Генрих. - Встань! - Старый плут потряс длинной,
как у пуделя, гривой, но все же поднялся, правда, пошатываясь. -
Старый плут, - сказал Генрих с ноткой ободрения в голосе, - поведай мне
твои тайны!
Он надеялся, что сумасшедший запрятал остатки пропавших сокровищ в
чуланы и в труднодоступные тайники Лувра; Генрих припомнил, что ему самому
поневоле пришлось обнаружить здесь много убежищ в ту пору, когда
дело шло для него о жизни и смерти. Однако сумасшедший совершенно неожиданно
завел речь о другом.
- Сир! Я повстречал вас в темноте, после того как улизнул от вашего
дворянина, который заметил мою свечу. Наверно, вы в темноте увидели старых
знакомых. Прежний двор воротился. Воздух наполнился благоуханиями
дам и кавалеров, к ним примешались ароматы кухни. Большие факелы озарили
красным светом ослепительную роскошь зал и покоев.
- До этого дело не дошло, - пробормотал Генрих, пораженный и, к досаде
своей, снова охваченный трепетом.
- У меня доходило и до этого, - сказал старый плут и даже попробовал
рассмеяться. - Я всегда и неизменно ощущал на себе бдительный взгляд невидимых
существ, а порой они даже становились видимы. Мне приходилось
расплачиваться за то, что я был человек гуманистически образованный,
сведущий в истории. Мне бы следовало тогда еще удалиться и отказаться от
должности управителя. А что я сделал вместо этого? Устраивал празднества,
пышно пировал с другими богачами такого же толка, терпел всяких блюдолизов,
лишь бы они достаточно правдоподобно изображали прежний двор.
Особенно много было к моим услугам прекрасных и дорогостоящих дам - жемчужин,
а не дам, они-то и поглотили в конце концов мое состояние.
- Это легко было бы предугадать, старый плут, - вставил Генрих.
- Но если бы я хоть на одну ночь остался во дворце без людей, - прошептал
сумасшедший, - невидимые существа, которые были повсюду и время
от времени показывали свой лик, непременно свернули бы мне шею.
- Итак, тебе было невыносимо пребывание здесь, - заметил Генрих. - А
второе?
- Второй причиной был дух времени. Весь Париж впал в распутство,
вследствие тяжких заблуждений, меж: тем как ваше величество разыгрывали
победителя в ваших прославленных сражениях, а когда вам приходила охота,
осаждали город и морили нас голодом. Кто не мог швырять деньгами, проливал
кровь. Не стану говорить, что это случалось и здесь, во время бесконечных
оргий.
- Довольна - снова приказал Генрих. - Продолжай! Мало-помалу у тебя
явилась необходимость очистить помещение.
Жалкая фигура пригнулась так низко, что белые космы закрыли все лицо.
- Между тем я при всем высокомерии был полон отчаяния. Сир! Поверьте
просвещенному гуманисту, что отчаяние делает высокомерным, а высокомерие
граничит с отчаянием. Я хотел дойти до конца начатого, в этом и было мое
искушение, я по сию пору горжусь им, ибо оно достойно завершило жизнь
человека, в прошлом большого и могущественного, который исчерпал все
утехи и дочиста опустошил дворец французских королей.
Генрих сделал вывод.
- Во-первых, тебе было не место здесь; во-вторых, ты творил все гнусности,
какие только были в ходу в твое гнусное время, вплоть до людоедства.
И наконец, ты в своей дерзости дошел до любопытства к смерти. Ты
не замедлишь встретиться с ней.
Но тут раздался голос живого человека, господина д'Арманьяка. Он говорил
снаружи, взобравшись до половины к одному из окон так, что мог
только заглядывать внутрь, - надо же было ему узнать, с кем его господин
беседует в темноте. Прилепленный к голому полу, последний огарок свечи
чуть мерцал. Д'Арманьяку многое удалось услышать.
- Сир! - сказал он, - выкиньте паяца мне в окно, чтобы я воздал ему
по заслугам.
Видение, назвавшееся сперва Оливье, теперь казалось отрешенным от
всего земного, кроме своих сугубо личных дел. Оно пропустило мимо ушей и
слова короля, и возглас его дворянина.
- Сейчас я пробегусь по-собачьи, - прошелестело оно, в самом деле
опустилось на четвереньки и весьма ловко обежало комнату. Затем видение
выпрямилось, насколько это было для него возможно, и с твердостью почти
человеческой произнесло: - Песье обличье - это вечное возмездие, а когда-то
были краткие годы радостной жизни. В промежутке не угодно ли полюбоваться
на кутилу и петуха в курятнике: он перед вами. Когда я вывез и
обратил в деньги благородные сокровища королей, ох, как быстро мои драгоценные
дамы отобрали их у меня, как они гордились благородным происхождением
моего богатства и как любили меня за то, от души любили.
- Все? - спросил Генрих с брезгливым участием.
- Все. А число их было внушительное, двузначное, и вторая цифра вчетверо
больше первой.
И тут впервые бледное, расплывчатое лицо сделало попытку прищуриться,
а из-под прищуренных век блеснула слабая искра; то же самое заметил Генрих
у своего последнего убийцы. Впрочем, число его не удивило, оно было
равно тому числу любовниц, какое приписывалось ему самому. Именно оно, а
никакое другое, должно было прозвучать из уст сумасшедшего; нет, он не
настолько сумасшедший, чтобы упустить возможность вовлечь короля в свои
делишки и тем самым напоследок облагородить и оправдать их.
- Двадцать восемь, - шепнул пес и петух, лжевельможа, вампир, бесчестный
кастелян и призрачный паяц.
Тут Генрих без всяких церемоний схватил его за шиворот и выбросил в
окно. Господин д'Арманьяк подхватил комочек на лету и тотчас понес его к
месту назначения. Одинокие шаги удалились.
Последняя свеча догорела, растаяла, погасла; но королю, сегодня захватившему
власть, еще больше недоставало сейчас стула, которого здесь не
нашлось. День был тяжкий, и тяжелее всех показался Генриху этот последний
час. Встреча с Оливье доконала его; она была самой смутной, но она
же была и самой осмысленной. Пусть в ней не хватало здравого смысла, это
не мешало ей быть оскорбительной, а еще оскорбительнее то, что сумасшедший
именует себя гуманистом; и недаром он вовлекает короля в свои запутанные
дела: "В конце концов одна женщина стоит мне больше, чем все приписываемые
мне двадцать восемь любовниц. У меня всего три рубахи. Свою
столицу я на десять лет освободил от податей и поборов, из-за чего мне
только труднее будет скупить остальные части моего королевства. Я должен
способствовать расцвету ремесел, вместо войны, которая до сих пор была
главным промыслом. Я все еще не вижу, откуда у каждого моего подданного,
хоть время от времени, возьмется курица в горшке".
Он подошел к окну, в которое наконец-то из разорвавшихся облаков проник
лунный свет. "Работы столько, - так думал он, - что одному человеку
ее не одолеть. Я знаю второго, кто будет работать со мной, и больше никого.
Это королевство нуждается во всем сразу, а ко дню моей смерти оно
должно быть первым королевством Запада. Держитесь стойко, король Генрих
и верный его слуга Рони, пока вы живы. Что будет после меня? Я женат и
не имею наследника. Бесценная моя повелительница, подари мне сына, чтобы
я владел моим королевством".
- Я никогда не буду владеть им без тебя и твоего лона. - Последние
слова он произнес уже не про себя, он обратился с ними ввысь, к луне.
Они прозвучали так же интимно, каков был и свет луны.
И с этой минуты король, сегодня захвативший власть, направил свои
мысли к светилу, где, как ему вообразилось сейчас, обитала прелестная
Габриель. Ведь он сам поселил ее в изящном и скромном дворце поблизости
отсюда; и кроткое светило кажется таким же близким. "Гирлянды восковых
свечей горят в этот час в ваших покоях, мадам. Я стою, вслушиваюсь и
вдыхаю ваш отблеск, маркиза".
В тот миг, когда он зашел в своих мечтаниях далеко, явился его первый
камердинер и поставил все на место сообщениями более житейского
свойства. Прежде всего, ему удалось отыскать для короля спальню, куда он
и повел его. Генрих миновал множество лестниц и галерей, не обращая внимания
на окружающее. Его не интересовало также, что еще успел предпринять
д'Арманьяк. Тот начал сам, снимая башмаки со своего господина:
- Так называемый Оливье закован в цепи и заточен в темницу.
- Он уже давно был заточен здесь, в Лувре, - зевнув, заметил Генрих.
Д'Арманьяк перебил его не без строгости:
- Верховного судью вашего парламента подняли с постели, и он поспешил
явиться, чтобы допросить его. Обвиняемый сознался во всех своих преступлениях,
они составят перечень, для которого потребуется несколько писцов.
На рассвете его будут судить.
- Какая спешка! Где его повесят? А что ты делаешь с моими башмаками,
почему ты столько времени теребишь их?
- На Луврском мосту будет он висеть, чтобы Париж видел воочию, как
карает король. Сир! Башмаки мне придется разрезать на вас. Их не стащишь.
Они собрали липкую грязь со всего города и присосались к вашим ногам.
- Сильнее всего дождь лил, когда уходили испанцы. Оставь на мне башмаки,
чтобы я во сне вспоминал испанцев. Смертного приговора Оливье я не
подпишу.
- Сир! Вы не будете любимы в народе, если пес, петух или паяц, распродавший
вашу мебель, не будет висеть на Луврском мосту.
Д'Арманьяк незаметно взрезал заскорузлую кожу башмаков и, сняв их,
согрел ноги короля в своих руках. При этом он поднял к нему лицо, и Генрих
заметил, что д'Арманьяк уже не тот, каким был двадцать лет назад.
Тот бы не сказал: "Сир! Вы не будете любимы в народе". Даже ни на миг не
обеспокоился бы по этому поводу - во-первых, потому, что не допускал даже
такой мысли, а главное, потому, что не в обычае отважного бойца тех
времен было предаваться размышлениям. Он, не мешкая, являлся на выручку
всякий раз, когда господин его попадал в опасные положения, даже самого
герцога Гиза, признанного любимца народа, д'Арманьяк без промаха разрубил
бы пополам, как он после своего успешного вмешательства заявил в
кичливой речи; герцог задним числом побледнел, услышав это.
- Старый друг, - озабоченно сказал Генрих. - Что сталось с тобой?
На лице дворянина была написана кротость, доходящая до робости.
- Раньше ты бы не ставил любовь моего народа ко мне в зависимость от
виселицы. - Арманьяк стареет, - решил государь. Однако вслух этого не
сказал. - Должно быть, самоуверенность убывает с годами, - заключил он.
- Вы узнаете эту спальню? - неожиданно спросил Д'Арманьяк. Генрих
удивленно оглянулся. Комната средних размеров, убогая дощатая постель с
соломенным тюфяком; только странно, что вверху под полуразрушенным потолком
висят остатки балдахина. В течение десятилетий держались они над
тем местом, где некогда молодой король Наваррский со своей женой покоился
на брачном ложе, а его сорок дворян разместились вокруг; слишком рано
поднялся он с этого ложа. Была еще ночь, которой суждено было стать
ночью убийств до самого белого дня.
- Зачем я здесь? - спросил король, который сегодня захватил в свои
руки власть. - Я не хочу задумываться над этим. Вешайте вора на мосту,
чтобы моя столица узнала: привидения изгнаны отсюда. Я не желаю больше
встречаться с ними. Я буду жить в Лувре, как в новом дворце, ни слова о
старом, ни единого воспоминания. И народ у меня новый, который хранит
молчание о былом так же, как я сам, - нерушимое молчание. Я буду трудиться
заодно с моим народом. Привидение висит, и кончено. Мой народ будет
любить меня за то, что я тружусь вместе с ним.
ДВА ТРУЖЕНИКА
Странная чета посетила в это утро мастерскую дубильщика Жерома, расположенную
под сводом ворот, между улицей и двором, в очень людном месте.
Тот, что пониже, был король, а повыше ростом - его верный слуга, по
имени Рони. Об этом, немедленно по их появлении, узнали все. Солдаты
очистили середину улицы с криками:
- Дорогу королю!
Потеха началась, когда король спросил старика ремесленника:
- Скажи, хозяин, нужен тебе подмастерье? - Дубильщик от смущения сказал
"да", и король, не долго думая, скинул кафтан, засучил до плеч рукава
рубашки и бойко принялся за работу, стараясь во всем подражать мастеру.
При этом ежеминутно делал промахи, а главное, упускал куски кожи,
которые уплывали в сток, шедший через двор к вырытой там яме. Раньше,
чем дубильщик заметил беду, в яму успело попасть несколько кусков кожи.
Сначала он задумался, следует ли ему отнестись к этому обстоятельству с
покорностью, принимая во внимание особу короля, или по-хозяйски. И решился
действовать, как подобает хозяину, а не подданному, то есть без
обиняков требовать возмещения убытков.
У входа толпились зрители; расчетливый хозяин надеялся выудить у короля
по меньшей мере столько золотых, сколько кож уплыло в яму. Однако
убедился, что тут есть человек, который перещеголяет его в денежных расчетах:
дворянин и приближенный короля. Господин де Рони упорно торговался,
пока не дошел примерно до настоящей стоимости товара. Удивленный дубильщик
почесывал затылок, а зрители смеялись над ним. Король, все время
молча работавший, жестом водворил тишину и, пока мыл руки и одевался,
обратился к присутствующим:
- Добрые люди, я только что попробовал свои силы в новом ремесле и
должен сознаться: ничего хорошего из моей работы не вышло, всякое начало
трудно; впрочем, у меня вам и не следовало учиться, как правильно обрабатывать
кожи. Я просто хотел наглядно показать, почему наша отечественная
кожа, некогда столь высоко ценимая в Европе, теперь не находит сбыта.
Причина в том, что после бесконечной междоусобной войны с неизбежной
неурядицей и безработицей развелось немало таких негодных подмастерьев,
как, например, я. Мой хозяин Жером больше и не держит их, с ними у него
кожи только бы уплывали. Правда, хозяин?
- Золотые ваши слова, сир! - сказал дубильщик, решив, что пора переходить
на почтительный тон. - И откуда такой высокой особе знать про наши
дела?
Генрих был осведомлен о них через своего слугу, который все узнавал
бог весть каким путем. У солдата Рони были необыкновенные способности к
хозяйственным делам, и король решил, что пора начать извлекать из них
пользу, отсюда и посещения людных улиц этой странной четой. Король незаметно
подмигнул своему слуге; затем снова обратился к народу.
- Дети! - заговорил он. - Дети, помните о славе наших ремесел. Хотите
прятать в чулок звонкую монету, а?
Они ответили "да", пока еще нерешительно. Король продолжал спрашивать:
- Вы ведь не прочь сытно поесть, дети? Чтобы по воскресеньям была курица
в горшке, а?
Тут они громогласно выразили свое одобрение. Две женщины пожелали королю
здравствовать.
- А я желаю, чтобы народ мой всегда был сыт, - ответил он. - Есть у
вас сыновья? - спросил он женщин. - Каких лет? Что они делают?
Он узнал, что юноши ничего не делают, ибо ремесла находятся в упадке.
- Все оттого, что ваши сыновья ничему не учатся. Где они? Подать их
сюда! - приказал король, а так как мальчуганы, естественно, были в толпе
зевак - где же им еще быть, ведь с улицей, на которой родился, расстаться
нелегко, - король немедленно передал их мастеру. И каждого погладил
по голове. Только от этого, ни отчего другого, обе матери заплакали.
Другие женщины вторили им, и картина получилась бы очень назидательная и
поучительная, если бы Рони и дубильщик не стали снова ожесточенно торговаться
из-за платы за учение. Наконец приближенный короля широким жестом
вручил мастеру деньги, при этом у него на пальцах сверкнули драгоценные
каменья. Напоследок король наказал мастеру давать юношам вдоволь белого
хлеба и вина; если же они окажутся совершенно неспособными к работе, то
половина платы за учение останется мастеру; остальную сумму он должен
принести в Лувр.
Расчетливость короля больше расположила к нему людей, чем его щедрость.
А потому они расступились перед ним и очистили середину улицы без
вмешательства солдат. Но случилось так, что как раз в эту минуту, словно
по расписанию, на улице появились носилки; на раскрашенном лакированном
балдахине колыхались перья, перед домом дубильщика носилки остановились.
- Это улица Де-ла-Ферронри? - спросила сидевшая в них дама одного из
носильщиков. Но тут к носилкам уже подоспел господин де Рони, он настойчиво
зашептал:
- Мадам, ради бога, замолчите. Вас привела сюда чистая случайность,
мы ведь так сговорились.
- Простите. Какая я стала беспамятная. Я позабыла свою роль, - сказала
Габриель, вид у нее правда был болезненный и усталый. Господин де Рони
предпочел за нее произнести следующую фразу, чтобы она не сбилась
опять.
- Как странно, что мы встретились в таком большом городе! Можно подумать,
будто здесь только одна улица.
Это была реплика для Генриха, который не замедлил ее подхватить. В
это время колокола на соседней церкви прозвонили обеденный час.
- Мадам, - заговорил король, держа шляпу в руке, - я как раз торопился
домой, чтобы сесть за стол в один час со всеми порядочными людьми. -
Народу явно понравилось, что его обычаи так строго соблюдаются. Когда
слуги уже поднимали носилки, Габриель поспешила вставить еще одно замечание:
она вообще все время нарушала заранее предусмотренный порядок.
- Сир! Какая странная вывеска на доме, из которого вы только что вышли.
Генрих оглянулся. На стене было изображено сердце, увенчанное короной
и пронзенное стрелой.
Генриху становится страшно, он сам не знает, почему холодный ужас
сжимает ему сердце. Увенчано и пронзено. Обратившись к Габриели, он говорит:
- Мадам! Есть сердце, которое по вашей милости испытывает ту же
участь: увенчано и пронзено.
Он сказал это тихо, для нее одной. Взял кончики ее пальцев, которые
она ему протянула, и так сопровождал сидящую в носилках даму сквозь
одобрительно перешептывающуюся толпу. Рони следовал за ними, лицо его не
выражало ничего, кроме гордого достоинства. А за личиной мелькала мысль:
"Галиматья". Только это ей и нужно. Впрочем, его личное мнение о прелестной
д'Эстре и без того было раз навсегда составлено и гласило: она
глупа. Однако с недостатком ума, равно как и с другими ее опасными качествами,
он склонен был мириться и пока что ладить с ней. Деятелям молодого
государства необходимо держаться друг друга, ибо в новую власть
начинают верить только после того, как она в сознании людей примет определенные
формы.
Так двигались они: носилки, король, его верный слуга - двигались под
охраной немногочисленной стражи по кишащему людьми Парижу, который еще
так недавно не пропустил бы их безнаказанно. Рони из улицы в улицу тщательно
отмечал все, что говорилось. Генрих делал вид, будто ничего не
слышит и занят всецело своей дамой. Однако не упускал ничего. Кто-то
громко спросил в толпе: что это за красотка? На что невежа солдат ответил,
оттесняя любопытного с дороги:
- Это королевская шлюха. - Солдат вовсе не думал выразить презрение,
он просто употребил то слово, к которому привык. Однако он был из личной
охраны короля, кругом засмеялись, и, прежде чем смех стал пагубным, Генрих
сам присоединился к нему. Таким образом смех остался безобидным.
Он хотел, чтобы и все протекало безобидно. Переход от недавнего беззакония
к господству права должен совершиться незаметно, словно ничего
не случилось. Зато сам он глубоко проникся сознанием, что это решающие
дни как для него, так и для королевства; и чему дашь теперь волю, того
никогда больше не вернешь. По имени он был королем уже пятый год. "Откуда
у меня взялось столько терпения?" - подумал он про себя. Постоянная
тревога терзала его, ему казалось, что он нужен одновременно повсюду и
каждая минута может быть решающей... Он это тщательно скрывал и от уличной
толпы, и от своего подневольного двора, и от своего тайного совета.
Был прост, кроток и благодушен и именно потому вскоре слег в жестокой
лихорадке, той самой, которой всегда расплачивался за тяжкие труды и коренные
перемены в жизни. Пока что болезнь исподтишка завладевала им и по
нему ничего не было заметно. Разве что среди множества людей, у которых
он был на глазах, нашелся бы особенно тонкий наблюдатель. Тому, по крайней
мере впоследствии, кое-что стало бы ясно. Когда его величество в
урочный час слег в лихорадке и тихо что-то бормотал нараспев в подушку,
- только его сестра и первый камердинер слышали, что это были гугенотские
псалмы; тут-то и можно было сказать: "Ага, вот оно что! Теперь понятны
очень многие странности".
Подобного рода заключения были чужды его привычному спутнику Рони;
приближающейся лихорадки он, разумеется, не замечал. Экономика вкупе с
баллистикой поглощали его, - не считая забот о собственном преуспеянии.
Губернатор города Манта - это все, чего ему до сих пор удалось добиться.
Его милостивый, но осторожный государь не спешил вводить протестанта в
финансовую коллегию, члены которой, все сплошь католики, восприняли бы
такое назначение как настоящий переворот. И не столько из соображений
религии, сколько из страха за свой чрезмерные доходы. Расхищение государственной
казны до сих пор почиталось вполне естественным и дозволенным
для целой армии финансовых чиновников, вплоть до самой ее верхушки.
Но вот какое-то чутье подсказало им, что захват власти королем Генрихом
ставит не только под сомнение, но и под угрозу их привычки.
Король пробовал предостерегать их, сначала, правда, в виде шутки, в
тех случаях, когда старался показать свою доступность, а случаи такие
бывали постоянно. Он все еще продолжал водить знакомство с простым людом,
сам разъезжал повсюду, когда того требовали дела, и играл с горожанами
в мяч, а выигранные деньги прятал в шляпу.
- Эти денежки я придержу, - заявлял он, - их у меня никто не стянет,
они ведь не пройдут через руки моих финансовых чиновников. - Его слова
немедленно доходили до ушей этих последних, тем не менее они не особенно
боялись короля, который в веселую минуту может сказать лишнее, они чуяли,
что опасность надвигается с другой стороны.
В доме, носившем название арсенала, сидел некто и неуклонно проверял
их. Только это и было им известно. Ни единого слова не просачивалось из
уединенного дома, кроме шушуканья их шпионов. Человек, сидевший в строго
охраняемом кабинете, выводил длинные ряды цифр; они показывали, насколько
возросли цены, пока еще в изобилии притекало испанское золото.
Заработки не поспевали за ценами; и что же осталось после того, как иссякли
потоки пистолей? Дороговизна, привольное житье для немногих преуспевших
и мучительное прозябание для большинства.
Отсюда много самоубийств, а также разбой. Как посягательства на
собственную жизнь, так и грабительские налеты обычно объясняются упадком
веры и открытым сопротивлением государственному порядку.
Безмолвный труженик в доме, именуемом арсеналом, открывал иные причины,
их огласка была крайне нежелательна для многих лиц. Они охотно выволокли
бы его из этого дома. До Сены оттуда не больше ста шагов; неплохо
было бы темной ночью погрузить в ее воды этого человека вместе с его
цифрами, да так, чтобы он не вынырнул никогда. На беду, знаток экономических
вопросов в то же время и артиллерист. Его докладные записки королю
касаются промышленности и сельского хозяйства, но также и усовершенствования
орудий. Во дворе его дома стоят наготове пушки вместе с
орудийной прислугой, поэтому захватить его нелегко. Никогда не выезжает
он без охраны, особенно когда везет королю докладные записки. Конечно, и
эскорт и драгоценности, которыми он увешан, - признаки высокомерия. Но
главное, он насквозь видит почтенных людей, изрядно наживающихся на государстве.
Все говорят о том, что он толкает короля на самые рискованные
мероприятия.
Это было неверно. Никто не понимал Рони, хотя его постоянно видели за
работой. Что он был за человек, к чему стремился? Взорвать башню, заложив
в нее уйму пороха, способен всякий. Посреднику не потребовалось много
ума, чтобы выторговать у продажного губернатора город Руан, но отнюдь
не управление артиллерией у своего государя. Оно отдано в руки отца бесценной
повелительницы, в руки простофили, который с каждым днем все
больше теряет разум
...Поділитися у соцмережах
