Жанр: История
(Молодые, Зрелые) годы короля Генриха IV
...Шико, наоборот, заговорил
немедленно.
- Да, нас двое, он сразу узнал во мне старого союзника по Лиге. Мы
оба служили в пехоте герцога Майенна, которому, к сожалению, не удалось
заполучить беарнца ни живым, ни мертвым. Ну вот, сегодня, после мессы,
мы докончили дело.
- Если бы вы это сделали, вы оба стали бы невидимы, - сказал хозяин,
оглянулся на лежащего без сознания великана, другим глазом покосился на
Шико и остался не удовлетворен результатами. - Он ведь верил, все равно
как в загробный мир, что стоит ему нанести удар, и он мигом станет невидим.
А я вижу его, да и тебя тоже, и это мне вдвойне неприятно. Не понимаю,
зачем вы заявились вдвоем. Почему он доверился тебе? Это на него не
похоже. Я знаю Ла Барра.
- Я тоже, - уверил Шико глубоким, искренним голосом, каким обычно говорил
людям глупости, в которых они лишь позднее распознавали истину. -
Своего дружка Ла Барра я люблю больше, чем ты. Вот тебе доказательство:
на нем мой кожаный колет еще из тех времен, когда я был такого же сложения,
как он. Начав худеть по причине глистов, которые высасывают из меня
все соки, я отдал старому приятелю Ла Барру свой колет; глисты я отдать
не мог, несмотря на нашу закадычную дружбу.
Эти подробности поколебали недоверие хозяина и отчасти убедили его.
- Но почему вы не стали невидимы? - спросил он скорей с любопытством,
чем с недоверием.
- Это оттого, - пояснил Шико, - что наш план удался только наполовину.
- Так король не убит? Слава господу Иисусу Христу, - вырвалось у коренастого
толстяка, и он с облегчением плюхнулся на скамью.
- Это уж совсем некрасиво с твоей стороны, трус ты этакий! - свысока
пожурил его Шико. - Сперва вместе затеять честное убийство, а после запереть
дверь, занавесить окно, притаиться за ними и перебирать четки. -
Четки лежали тут же на столе. - Чтобы дело не удалось и чтобы нас обоих
схватили. А? За это ты молился?
Толстяк залепетал:
- Я молился частью за то, чтобы оно удалось, а частью за то, чтобы не
удалось. Значит, удалось наполовину? И вас-то я вижу только наполовину,
- причитал он. В самом деле, от страха жировые мешки, заменявшие на его
мерзкой физиономии щеки, поползли ему на глаза и почти закрыли их.
- До сих пор мы еще наполовину здесь. - Шико оставался сдержан, однако
в тоне его звучала угроза. - Если король умрет от тех самых ран, которые
мы с Ла Барром нанесли ему, тогда мы исчезнем, и нас больше не
увидит никто. Зато ты останешься и поплатишься за свои молитвы, которые
навлекли на нас пагубу. Тебя схватят, будут допрашивать, посадят задницей
на раскаленное железо, но по оплошности примут за нее твою рожу.
При этих словах хозяин упал ничком и взвыл. Лежавший без чувств великан
очнулся от его воя и повернул голову. Шико, на беду, не заметил этого
и продолжал описывать толстяку все, что происходит при четвертовании,
как трещат суставы, потом разламываются и человек смотрит, как лошади
растаскивают его собственные члены; а на пути уже караулят мохнатые чертенята,
скачут и ловят куски свежего мяса, чтобы засолить его. Все это
рассказывал Шико воющему хозяину, а великан между тем прислушивался,
стараясь не шевельнуться.
Когда хозяин наконец умолк от избытка отчаяния, Шико серьезно спросил
его: хочется ли ему спастись от петли? Это единственное, сказал хозяин,
о чем он еще может молить бога, больше он не возьмет на душу ни одного
смертного греха, хотя, к его великому прискорбию, уже немало их лежит
бременем на его душе. Кто ему дороже, спросил Шико, он сам или человек
на скамье? Дело ясное, отвечал хозяин. Тогда лучше и желать нечего, заметил
Шико, хотя они оба, конечно, не меньше их приятеля причастны к покушению
на короля. Но на этот раз они могут спасти свою телесную оболочку
за счет их доброго приятеля, Ла Барра, и его земного бытия, которому,
впрочем, пора уже пресечься.
- Отправляйся, кум, приведи стражу, мы выдадим его и умоем руки.
Хозяин робко заявил, что при таком положении их, пожалуй, тоже заподозрят,
вообще же он не страдает излишней щепетильностью, а Ла Барр в
самом деле заслуживает веревки.
- Но, на беду, мы все заодно, одна компания и вместе покушались на
короля. Нашим россказням не поверят, а заберут нас всех.
- Мои россказни, без сомнения, примут за правду, - заверил его Шико.
- Я опишу судьям, как присутствовал в соборе при отречении короля от
старой веры и вдруг заметил человека, которого раньше не видел никогда.
Лицо у него было точь-в-точь такое, как полагается убийце короля, но
этого мало, он тщательно оберегал от толчков свой правый бок, отсюда я
заключил, что нож у него заткнут между рубахой и штанами. Пробравшись к
нему поближе, я ясно увидел очертания ножа: нож был с локоть длиной,
превосходно отточенный и обоюдоострый, почему при каждом прикосновении
молодец кривил рожу. Я подумал: "Ты еще и не такую скорчишь", влез на
пилястр и повис на каменном драконе, где копошилось уже множество людей.
Мой приятель стоял невдалеке от меня, и когда король шел мимо, это было
как раз на повороте, приятель сунул руку за пазуху, - тут я прыгнул к
нему на шею. Он свалился, поднял крик, весь бок был у него порезан. Так
я сохранил нашего короля, да хранит его господь. Так я обезоружил убийцу
и привел его сюда, ибо не нашел нигде патруля. Ну, кум, поверят мне
судьи?
- Своими россказнями ты кого хочешь проведешь, - подтвердил хозяин.
Однако на повторное приглашение сбегать за солдатами он почесал в затылке
и сказал, что ему это не по нутру. Он стоит за то, чтобы они сами
уладили дело, без участия посторонних. - Поверь мне, будет лучше, если
мы сами его убьем и засолим. Вон там в темном чулане стоит большущая
бочка, где он как раз поместится, ведь из такого, как он, получится много
солонины.
- Я с тобой не согласен, - возразил Шико деловым тоном. - Я предпочитаю
четвертование. Это всеми принятое законное действие, меж тем как засол,
насколько мне известно, порицается религией. - В силу привычки, он
не удержался, чтобы и тут не сострить по поводу религии. - Такой выход
мог бы принести больше вреда нам, чем нашему приятелю, который своей
глупостью заслужил чего угодно, - кончил он.
Они подробно обсудили вопрос, правда, каждый остался при своем мнении;
но, в отличие от шута, который неуклонно отстаивал закон, хозяину
жалко было потерять такой запас солонины. Тем не менее ему осталось
только вздохнуть и сдаться:
- Ты сильнее меня. И короля ты ранил, и врать ты тоже мастер. Жди меня,
я пойду за солдатами.
Хозяин ушел, тогда лежавший без чувств повернул голову, запрокинул ее
так, что льняные волосы свесились через край скамьи, и сбоку взглянул на
Шико.
- Приятель, - слабым голосом произнес он.
- Я здесь, приятель, - отвечал Шико, хотя порядком испугался. Ла Барр
сказал:
- Ты послал хозяина за солдатами, теперь помоги мне поскорее убраться
отсюда. Ведь мы вместе ранили короля.
- Что? - воскликнул Шико, оцепенев от изумления. - Мы ранили короля?
- Ла Барр в ответ:
- Я, верно, спал и видел сны. Будь добр, приятель, вытащи у меня нож.
Я столько крови потерял, что даже не помню, как это мы ранили короля.
Однако память ему ничуть не изменила, наоборот, из его слов Шико понял,
какой это коварный великан. Он ухитрился бы запутать в свои преступные
дела даже королевского шута, будь у него малейшая надежда уйти от
палача.
- Видно, следовало отдать тебя в засол, - прикрикнул на него Шико. Он
шагал по комнате, а великан, скосив глаза, следил за каждым шагом шута.
Тяжкое преступление всегда опасно для того, кто узнал о нем. Тут уж: надо
идти до конца, надо выложить все, чтобы стать добропорядочным и правдивым
свидетелем, который под всеобщее одобрение доводит другого человека
до колеса или виселицы. "Кем же считает меня мой король Генрих? -
раздумывал Шико. - Своим верным шутом? Своим наемным убийцей? Вероятно,
и то и другое, и по нынешним временам каждый может быть взят под подозрение.
Мне нужно забежать вперед, учинить допрос убийце и самому разыграть
роль судьи, чтобы не осудили меня".
Поняв и продумав все это, шут Шико освободил солдата Ла Барра от обоюдоострого
ножа, которым тот собирался поразить короля Генриха. Вместо
этого нож искромсал бок ему самому, а когда был удален, на пол вытекла
сразу целая лужа крови. Великан, чувствительный от природы и не привыкший
плавать в собственном соку, чуть было снова не потерял сознание. Шико
не допустил этого. Он надавал ему пощечин, затем обвязал раны его же
рубашкой, смочив ее в растворе уксуса, посадил его, дал ему вина, после
чего решительно потребовал, чтобы Ла Барр рассказал свою историю.
- История длинная.
- Рассказывай покороче!
- Скоро придет хозяин с солдатами.
- Он будет еще три часа раздумывать.
- Отчего?
- Оттого, что ему скажут: король цел и невредим.
- Разве он невредим? - Здесь Шико потерял терпение.
- Приятель! Видишь, вот твой нож. Близко я к тебе не подойду. Раны у
тебя перевязаны, и от вина тебе прибавилось сил, пожалуй даже с избытком.
Но отсюда из дальнего угла я запущу в тебя ножом. Прямо в твою голую
шею - и попаду в тебя, как ты мог попасть в короля через головы людей.
Ведь так, а не иначе хотел ты убить его.
- Ты слишком много знаешь, - сказал Ла Барр. - Я сдаюсь. Так и быть,
я все скажу.
- Только смотри не лги! Я состою на службе его величества, и если уста
твои солгут, я допрошу твои кишки, а уж они скажут мне правду.
После подобного заявление Ла Барр чуть не свалился со скамьи, он был
испуган свыше всякой меры, так что Шико задал себе вопрос: "Не знаю, может
быть, я выражался не как судья, а как шут?" Задумавшись, он позабыл
о допросе, пока подсудимый не заговорил сам:
- Меня зовут Пьер Баррьер, по прозвищу Ла Барр.
- А по ремеслу ты цареубийца. Ни в каком другом ремесле ты не мог бы
так преуспеть, ибо молва о тебе дойдет до самых отдаленных времен.
- Это не мое ремесло, - хныкал великан. - В этом виновны все, кто хочешь,
только не я. Я был лодочником на Луаре и до двадцати двух лет оставался
так же невинен, как в день, когда родился на свет в Орлеане.
- Кто лишил тебя невинности?
- Вербовщик нанял меня, я сделался солдатом королевы Наваррской, но
влюбился в одну из ее прислужниц, и в этом была моя беда.
- Беда немалая, - серьезно подтверди Шико, - однако поговорим сначала
о мадам Маргарите Валуа, которую ты зовешь королевой Наваррской. Она покушалась
на жизнь и корону своего супруга, нашего короля, потому-то она
и заточена в замке, откуда вербует таких, как ты, чтобы освободиться и
снова грозить нам. И мне также, потому что я состою на службе его величества.
А раз ты исполнял приказания госпожи Валуа, то тем самым ты покушался
на мою особу?
- Так может болтать только шут, - проворчал Ла Барр.
В сущности Шико был с ним согласен. "Обычно, - подумал он, - я говорю,
как подобает дворянину, но все смеются потому, что я ношу звание шута.
Здесь мне надлежит быть серьезным, а я валяю дурака. Горе мне с моей
натурой". Тут Ла Барр призвал его к порядку.
- Всему виной моя несчастная страсть к девице, которая днем и ночью
стремилась лишь к веселью и забавам. Всякий раз, как я лежал у нее на
груди, непременно что-нибудь приключалось, то мы падали в пруд, то обрушивался
сеновал или в нашей комнате заводились духи. Но это все были шалости
придворных, и помогала им девица, которую я имел несчастье любить.
- Редко встретишь такую беззаветную преданность, - признал Шико. -
Оттого ты, конечно, и решил убить короля.
- Не спеши, - потребовал тот. - Я видел сон. Мне снилось, что королева
приказала мне отправить на тот свет ее супруга, короля Французского:
тогда она на этом свете не будет мне чинить препятствий и даже даст приданое
моей возлюбленной.
- Это тебе только снилось? А ну-ка припомни, не поручала ли тебе этого
королева наяву? - Шико допрашивал очень настойчиво. У него пропала
охота шутить. Ла Барр отвечал:
- Она не поручала: я сам вошел к ней, когда она была одна, и сообщил
ей о моем намерении. Тогда королева расплакалась, повернулась к стене и,
не оборачиваясь, заклинала меня забыть и бросить эту мысль. Вскоре она
меня уволила, и я покинул замок.
Шико молчал, сердце у него колотилось. "Как мне доложить об этом королю?
Собственная жена послала к нему убийцу, а не заперла его в самое
глубокое подземелье".
Внутренняя тревога побудила Шико выйти из угла, он бегал по комнате и
размахивал остро отточенным ножом, ножом убийцы. Всякий раз, как он
приближался к Ла Барру, тот съеживался, однако следил за Шико прищуренными
и сверкающими глазами. Шико ничего не замечал, он был потрясен теми
страшными кознями, о которых узнал. Он хотел стать благонадежным свидетелем,
а теперь стал свидетелем опасным. Вдруг великан сделал резкое
движение, еще немного, и он выхватил бы нож. Шико отскочил почти до дверей
темного чулана. Он протянул руку и открыл дверь.
- Ступай туда! - закричал он. - Но великан снова принялся скулить.
Только не в темноту, только не в бочку с солониной! Ему еще многое надо
открыть.
Видя, что его судья колеблется, Ла Барр заговорил об одном лионском
патере, который убеждал его убить короля. Патер обещал ему, что, совершив
убийство, он станет невидимым. Через посредство этого самого патера
он попал к одному из викариев архиепископа, облегчил свою душу и в ответ
не услыхал ничего. Но отсутствие ответа - тот же ответ. А тут еще какой-то
капуцин одобрил его намерение, и даже один важный итальянский монах
поддержал его. Короче, убийца короля доверился бесчисленному количеству
лиц духовного звания, так что половина лионского духовенства
только и ждала его покушения. Шут короля был так поражен, что даже рот
разинул: неужели у его господина столько смертельных врагов именно в его
славном городе Лионе? Между тем Ла Барр разошелся и, косясь на роковой
чулан, заговорил о своей поездке в Париж; тут Шико закрыл рот. Вот сейчас
он узнает истинное отношение парижских священнослужителей к королю.
С прискорбием услышал он, почему один влиятельный патер одобрял
убийство; все равно, пойдет ли король к мессе или нет, он ни в коем случае
не станет католиком, этому патер не поверит никогда. "Что же дальше?
- думал шут. - Вот мы отреклись и, оказывается, напрасно. Они все равно
убьют его".
- А почему ты не убил короля прежде, чем я тебя схватил? - спросил он
еще. Потому что убийца испытал какой-то тайный страх, гласил ответ, ему
казалось, будто его тянут назад и веревка, за которую тянут, проходит
как раз поперек живота.
Услышав это, Шико впал в глубокую задумчивость, даже позабыл, где находится.
В комнате становилось все тише и тише, потом послышался какой-то
шепот. Шико не обратил на него внимания; постепенно шепот усиливался,
казалось, будто кто-то говорит на улице за занавешенным окном.
- Ла Барр, ты его держишь?
- Нет, не держу, - сказал Ла Барр, обернувшись к окну.
- Тогда мы с ним справимся.
- А сколько вас?
- Пятеро.
- Вы-то как сюда попали, приятели? - опять спросил Ла Барр.
- Хозяин привел нас вместо солдат.
Ла Барр сказал:
- Погодите, я поговорю с офицером, согласен ли он сдаться и добровольно
вернуть нож. Что вы думаете на этот счет? - спросил он огорошенного
Шико и грозно двинулся к нему. "Только удержать бы нож", - думает
Шико и отскакивает назад к чулану; еще один шаг, однако после третьего
нога его повисает в пустоте и он проваливается в дыру.
Он ожидал, что потеряет сознание, но яма была не бог весть как глубока.
Шико сейчас же вскочил, правда, он оказался на куче мусора, зато
нож: держал крепко. Затем прислушался. Один Баррьер, по прозвищу Ла
Барр, подал голос, спросив, все ли с ним благополучно.
- Прыгайте сюда, - отвечал Шико, - все пятеро, друг за дружкой, я
каждому по очереди отрежу голову.
- Здесь одна только моя голова, - сказал убийца короля, - и я, не
мешкая, подыщу ей безопасное местечко. И голове и чреву, которым я умею
говорить, пятеро приятелей тоже подавали голос из моего чрева. Мои кишки
расскажут тебе правду - так ты, прохвост, стращал меня; я и в самом деле
испугался. А вышло, что мое говорящее чрево отправило тебя в помойную
яму. Сиди там, прощай, я убегаю. Хозяин в бегах уже несколько часов, я
догоню его и скажу ему веское словечко насчет солонины.
И Ла Барр был таков, сперва затих его голос, потом шаги. В полной
темноте Шико нагромоздил все, что нашел, и выбрался наверх по шатким
подпоркам, в комнате он упал на скамью и свесил голову, торопиться ему
было некуда. Настала ночь.
ВАННА
Король Генрих погрузился в воду, которую, суетливо бегая взад и вперед,
натаскали для него слуги и служанки. Воду поставили на огонь, а затем
вылили из котлов в углубление посреди ванной комнаты. Ванная была
тесная и низкая, ванна выложена кирпичом, в нее надо было спускаться по
ступенькам, на предпоследней покоился голый король, и его окатывало
взбаламученной водой. Первый камердинер, господин д'Арманьяк, колебал
воду зелеными ветвями и устраивал дождь, отряхивая ветки над своим господином.
Для этой влажной деятельности д'Арманьяк разделся почти донага,
на нем был только передник. Генрих, по своему обыкновению, процитировал
ему в переводе стихи римлянина Марциала.
"Раб, опоясанный передником из черной шкуры, стоит и прислуживает тебе,
когда ты купаешься в теплой воде".
Первый камердинер отвечал теми же стихами на латинском языке, причем
его, как и короля, всякий раз забавляло, что поэт подразумевал не мужчину,
а римскую даму, которую растирал в ванне раб. Прислуживающий дворянин
и сейчас ожидал от государя какой-нибудь легкомысленной шутки, но не
слишком удивился, когда ее не последовало: сегодня вечером государь был
очень задумчив. Еще вопрос, только ли задумчив, не предан ли он мрачным
мыслям, навеянным кое-какими предзнаменованиями. Д'Арманьяк молчал, он
окроплял легким дождем с веток голову и грудь своего государя; но наконец,
когда Генрих вытянулся и стал смотреть вверх на выбеленные балки
потолка, первый камердинер положил ветки на край ванны и отступил, насколько
оказалось возможно. Вокруг ванны было очень мало места, в одном
углу стоял железный треножник с зажженными свечами, в другом, позади короля,
лежала на стуле снятая им одежда. Вернее, она держалась стоймя,
благодаря густому золотому шитью; штаны и колет сидели, как человек без
шеи и головы.
"И праздничные огни причиняют ожоги, - вот о чем Генрих думал в ванне.
- Они готовы сжечь на этих печальных и злых огнях кого попало, меня
прежде всего. Они сомневаются, наше слияние по-прежнему ненадежно. Одна
месса ничего не доказывает. Я вынужден без конца завоевывать людей, так
мне было суждено спокон веку. В церкви у пилястра я услышал слово и испугался,
потому что звучало оно страшно и грозно. Что делает Шико? Слово
оправдалось еще раньше, чем было произнесено. Прищурившийся великан рад
был оправдать это слово. Нож! Законовед сказал: "Теперь он готов". Где
же Шико? И он ничему не поможет. Ведь я наконец отважился на смертельный
прыжок".
При этом Генрих вытянулся на ступеньках, вода колыхалась, сон начал
овладевать им. Господин д'Арманьяк, стоя прямо и неподвижно, ждал, чтобы
на его старого боевого товарища сошел полный покой. Он думал: "Мы старимся.
Бесполезно держаться молодцом, хотя это единственно допустимое
поведение". Первый камердинер, в переднике, опоясывающем бедра, осторожно
ступая босыми ногами, вышел из ванной, прикрыл дверь и остался на
страже, подле нее. Время от времени он заглядывал в щель, не произошло
ли там чего-нибудь нового. Один раз он приложил ухо к щели; спящий громко
произнес:
- Где же Шико?
Однако, когда тот действительно показался в конце коридора, господин
д'Арманьяк загородил дверь, широко расставив ноги. Он уже издали учуял,
что этот посетитель только встревожит короля, отдыхающего в ванне. Когда
дворянин приблизился, оснований не допускать его стало еще больше. Господин
д'Арманьяк скрестил на груди руки и выпрямился, как в молодые годы.
Шико сказал:
- Не бойтесь, сударь, я не собираюсь врываться.
- Я вас не впущу, сударь. От вас воняет, как от козла, и вы пьяны.
- Сами вы козел, сударь, в этом кожаном переднике и с волосатыми ляжками.
Что касается запаха, то им я обязан отвратительной мусорной яме;
некий чревовещатель вынудил меня прыгнуть туда. А что я злоупотребил вином,
после того как вынырнул на поверхность, так это вполне понятно. Я
был подавлен неудачно закончившимся приключением и не решался в трезвом
состоянии доложить его величеству обо всем, что случилось.
- Вы не войдете, - твердил господин д'Арманьяк неуклонно, но только
для видимости. В ванной послышался плеск воды, король пробудился. Шико
говорил звучным голосом, ничуть не приглушая его, он был совершенно
трезв и точно рассчитал, что нужно открыть королю, а что, наоборот, следует
утаить, смягчить, на что лишь намекнуть.
- Сир! - сказал бы я, если бы король мог меня слышать, - воскликнул
он весьма громогласно. - Сир, ваш убийца, или человек, который хотел
стать им, был солдат, никогда ранее не замышлявший зла. Одна только любовь
совратила его с пути истинного. Как снести, если предмет страсти
постоянно издевается над влюбленным, ради увеселения легкомысленного
двора? Какой же это мог быть легкомысленный двор? - спросил сам Шико,
потому что никто другой его не спрашивал. - Действие происходит в замке
достославной дамы, именуемой королевой Наваррской. Какие же чудеса там
творятся!
Он перевел дух. В ванной послышался всплеск, как будто купающийся
резко повернулся. Однако Шико тщетно ждал возражения или приказа.
- Праздность мать всех пороков, - заявил он наконец. - Любовь, ничего,
кроме любви, во всем замке: вдруг является бедный солдат и напускает
на себя важность. Он, видите ли, желает убить короля. Конечно, прославленная
наваррская дама запрятала его в самое глубокое подземелье.
- Эй! Перестань врать! - послышалось из ванной.
- Нет, она очень плакала, - в смущении, сокрушенно говорил Шико. -
Долго плакала, а потом прогнала солдата из замка...
- И меня об этом не известила, - вздохнул Генрих в кирпичной ванне.
- Как же она могла, - сетовал Шико; хотя он и сочинил все сам, но
считал вероятным то, о чем скорбел. - Монахи, священники и прелаты приставали
к ней неотступно, ей самой грозили смертью, стерегли ее, перехватывали
ее письма, так что она поневоле должна была молчать и втихомолку
лить слезы.
Здесь из груди господина д'Арманьяка вырвалось неожиданное рыдание.
Королева Наваррская, о которой рассказывал Шико как о создании своей
фантазии, для первого камердинера была живой спутницей эпохи кровавых
ночей, пройденной школы несчастья, всех житейских тягот, которые сам он
сносил вместе со своим господином на протяжении долгих лет. Тогда лицо
ее изображало то жар страстей, то неземную высоту, прямо из постели она
вела к престолу и звалась тогда Марго. Ее боготворило целое поколение,
приверженное к человеческой красоте и к познанию человека - среди них
был и первый камердинер, которому она протягивала свою несравненную руку.
При этом воспоминании он всхлипнул еще раз и не мог уже остановиться.
"Наша Марго смертельно ненавидит нас теперь", - думал стареющий
д'Арманьяк. Не в силах подавить волнение, он покинул свой пост. Удаляясь
все в том же кожаном переднике, он ловил ртом воздух, издавал душераздирающие
стоны и захлебывался от невыплаканных слез.
Между тем в ванной было тихо. Там сидит тот, кто легко плачет, и потому
большинство ему не доверяет. Почему же он не плачет на этот раз?
Шико задумчиво покачивал головой, а смешной хохолок покачивался над его
голым черепом. Он мог бы подсмотреть в замочную скважину, но не захотел.
Там внутри, один, скрытый от посторонних взглядов, сидит голый человек
под угрозой ножа; несравненная рука, некогда любимая свыше меры, не пожелала
отвратить нож. А направлен он был одним из тех, что прыгают вокруг
праздничных огней, самые резвые - на одной ноге, и он, король, слился
со всеми ними. Ради них прослушал пышную мессу, отважился на смертельный
прыжок. "Пусть будет так! Пусть свершится что суждено! - думает,
наверно, тот, кто сидит в ванне.
- Шико!
Времени прошло довольно много. Человек, стоявший у двери, больше ни к
чему не прислушивался, он погрузился в думы. Когда прозвучало его имя,
он встрепенулся и бросился в ванную.
- Запри дверь! - приказал голый король. - Сколько человек замешано в
покушении? - спросил он тихо.
Шико точно всех перечислил, о прикрасах он уже не думал. Перед острым
умом шута путь убийцы лежал как на ладони, так он и описал его: нет ни
единого местечка в королевстве, которое при случае не могло бы уподобиться
тому разбойничьему вертепу, откуда он сейчас явился. Но ведь разбойничьи
вертепы забавны, во всяком случае не мешает от души посмеяться
и над хозяином и над солдатом, который говорит чревом, а после убийства
надеется стать невидимым. Однако же в ванной чувствовалось такое напряжение,
что даже лица каменели. С большим комизмом, не намеренно, а в силу
привычки, пересказал шут свой спор с хозяином насчет засола и колесования.
Но лица у обоих точно каменные. Болван с искромсанным боком из-за
собственной неосмотрительной кровожадности; чревовещание, пять приятелей
и мусорная яма; в высшей степени комично, а лица по-прежнему точно каменные.
Болван сбежал, это не важно, с ним вопрос окончен. Он отточит
новый обоюдоострый нож, еще раз попытается выследить короля, будет пойман,
ведь его теперь знают. Довольно о нем.
Шико кончил и молчал вместе с королем, который тоже мог только молчать.
Внезапно он поднял голову.
- Одно хочу я знать. Ла Барр ни разу не приблизился ко мне настолько,
чтобы вонзить в меня нож. Как же он думал сделать это?
...Поділитися у соцмережах
