Жанр: История
Жатва скорби
...обы дети из их классов видели учителей врывающимися по ночам в их дома вместе
с остальной бандой[[41 - Данило Мирошук. Кто организовал голод на Украине.
Рукопись.]].
На ранних стадиях голода в больших селах, где подобные факты легче скрывать,
женщины ради еды соглашались на сожительство с партийными чиновниками[[42 -
В.Кравченко, с.128.]]. А в районных центрах партийные чиновники просто
роскошествовали. Вот описание столовой для них в Погребищах:
"День и ночь ее охраняла милиция, отгоняя голодных крестьян и их детей от
ресторана... В этой столовой по очень низким ценам районному начальству подавали
белый хлеб, мясо, птицу, консервированные фрукты (компоты) и сладости, вина и
деликатесы. В то же время работники столовой получали так называемый
"микояновский паек", состоявший из двадцати различных наименований продуктов. А
вокруг этого оазиса свирепствовали голод и смерть".[[43 - Г.Костюк, с.44.]]
Что касается городов, то в мае 1933 года двое местных партийных секретарей
устраивали в Запорожье пышные оргии для правящей городской верхушки - это стало
известно позднее, когда в период ежовщины все они были арестованы и во всех этих
злоупотреблениях обвинены[[44 - Ф. Пигидо-Правобережный, с.44-45.]].
Как в городе, так и в деревне официально поощрялась и идеологизировалась
жестокость. Наблюдатель (сторож) на Харьковском тракторном заводе видел, как
старика бросившего работу, прогнали со словами: "Пошел вон, старик... катись
помирать в поле!"[[45 - Ф.Бил, с.241.]]
В селе Харсин Полтавской области женщину на седьмом месяце беременности избили
доской за то, что она рвала в поле озимую пшеницу. Вскоре после этого она
умерла[[46 - "Украинский сбирник", с.83.]]. В Бильске той же области вооруженный
часовой застрелил Настю Слипенко, мать троих детей, жену арестованного, за то,
что она ночью выкапывала колхозную картошку[[47 - М.Вербицкий, с.61.]]. Трое ее
детей умерли с голоду. В другой деревне этой же области сын крестьянина, у
которого экспроприировали все имущество, был забит до смерти сторожем-активистом
за то, что собирал кукурузные початки на колхозном поле[[48 - О.Воропай,
с.49.]].
В Малой Бережанке Киевской области председатель сельсовета расстрелял семь
человек, из них троих детей четырнадцати и пятнадцати лет (двух мальчиков и
девочку), застав их за сбором зерна в поле. Правда, он был посажен в тюрьму и
приговорен к пяти годам исправительно-трудовых работ[[49 - С.Пидхайни, т. 2,
с.1О 8.]].
Теперь бригады производили официальные обыски каждые две недели.[[50 -
М.Вербицкий, с.55-60.]] Уже забирали картофель, горох, свеклу[[51 - С.Пидхайни,
т. 2, с.36-37.]]. Если ты не выглядел голодающим, это вызывало подозрение. В
этих случаях активисты вели обыск особенно тщательно, уверенные в том, что в
доме есть спрятанные продукты. Однажды активист после такого обыска в хате
крестьянина, который как-то сумел не опухнуть от голода, в конце концов нашел
мешок муки, смешанной с корой и листьями, и высыпал ее в деревенский пруд.[[52 -
О.Воропай, с.53.]]
Есть несколько свидетельств тому, как жестокие члены бригад настаивали на том,
чтобы умирающих свозили на кладбище вместе с трупами, чтобы сократить число
ездок. В течение нескольких дней дети и старики лежали живыми в общих
могилах.[[53 - Там же, с.39-41.]] Председатель сельсовета в Германовке Киевской
области увидел в общей могиле труп крестьянина-единоличника и приказал выбросить
его из могилы. Прошла неделя, пока он позволил захоронить его[[54 - С.Пидхайни,
т. 2, с.75.]]. Методы террора и унижения были повсеместными - это явствует из
письма Михаила Шолохова Сталину от 16 апреля 1933 года, сообщавшего о дикой
жестокости на Дону.
Примеры эти можно бесконечно умножить. Это- не отдельные случаи перегибов, это -
узаконенный в районном масштабе "метод" проведения хлебозаготовок. Об этих
фактах я либо слышал от коммунистов, либо от самих колхозников, которые испытали
все эти "методы" на себе и после приходили ко мне с просьбами "прописать про это
в газету".
Расследовать надо не только дела тех, кто издевался над колхозниками и над
советской властью, но и дела тех, чья рука их направляла.
Если все описанное мной заслуживает внимания ЦК - пошлите в Вешенский район
дополнительно коммунистов, у которых хватит смелости, невзирая на лица,
разоблачать всех, по чьей вине смертельно подорвано колхозное хозяйство района,
которые по-настоящему бы расследовали и открыли не только тех, кто применял к
колхозникам смертельные "методы" пыток, избиений и надругательства, но и тех,
кто вдохновлял их."[[55 - "Правда" от 10 марта 1963.]].
Сталин ответил Шолохову, что сказанное им создает "несколько одностороннее
впечатление", но тем не менее вскрывает "...болячку нашей партийно-советской
работы, вскрывает то, как иногда наши работники, желая обуздать врага, бьют
нечаянно по друзьям и докатываются до садизма. Но это не значит, что я во
всемсогласен с Вами. Вы видите одну сторону,видите неплохо. Но это только
однасторона дела. Чтобы не ошибиться в политике (Ваши письма не беллетристика, а
сплошная политика), надо обозреть, надо уметь видеть другую сторону. А
другаясторона состоит в том, что уважаемые хлеборобы Вашего района (и не только
Вашего района) проводили "итальянку" (саботаж) и не прочь были оставить рабочих,
Красную армию - без хлеба. Тот факт, что саботаж был тихий и внешне безобидный
(без крови) - этот факт не меняет того, что уважаемые хлеборобы по сути дела
вели "тихую" войну с советской властью. Войну на измор, дорогой товарищ Шолохов...
Конечно, это обстоятельство ни в какой мере не может оправдать тех безобразий,
которые были допущены, как утверждаете Вы, нашими работниками... И виновные в этих
безобразиях должны понести должное наказание. Но все же ясно как божий день, что
уважаемые хлеборобы не такие уж безобидные люди, как это могло показаться
издали".[[56 - Там же.]]
Один из активистов вспоминает:
"Я слышал, как, вторя им, кричат дети, заходятся, захлебываются криком. И видел
взгляды мужчин: испуганные, умоляющие, ненавидящие, тупо равнодушные, погашенные
отчаянием или взблескивающие полубезумною злою лихостью.
- Берите. Забирайте. Все берите. От еще в печи горшок борща. Хотя пустой, без
мяса. И все ж таки: бураки, картопля, капуста... И посоленный! Забирайте,
товарищи-граждане! Вот почекайте, я разуюсь... Чоботы, хоть и латанныеперелатанные,
а может, еще сгодятся для пролетариата, для дорогой советской
власти...
Было мучительно трудно все это видеть и слышать. И, тем более, самому
участвовать. Хотя нет, бездеятельно присутствовать было еще труднее, чем когда
пытался кого-то уговаривать, что-то объяснять... И уговаривал себя, объяснял себе.
Нельзя поддаваться расслабляющей: жалости. Мы вершим историческую необходимость.
Исполняем революционный долг. Добываем хлеб для социалистического отечества. Для
пятилетки".[[57 - Л.Копелев, с.235.]]
И он добавляет:
"Как и все мое поколение, я твердо верил в то, что цель оправдывает средства.
Нашей великой целью был небывалый триумф коммунизма, и во имя этой цели все было
дозволено - лгать, красть, уничтожать сотни тысяч и даже миллионы людей, - всех,
кто мешал нашей работе или мог помешать ей, всех, кто стоял у нас на пути. И все
колебания или сомнения по этому поводу были проявлением "гнилой
интеллигентности" и "глупого либерализма", свойствами людей, которые не способны
"из-за деревьев увидеть леса".
Так я рассуждал и так думали все мне подобные, даже когда... я увидел, что
означала "всеобщая коллективизация", увидел, как они "кулачили" и
"раскулачивали", как безжалостно они грабили крестьян зимой 1932-1933 годов. Я
сам принимал в этом участие, прочесывая деревни в поисках укрытого зерна,
прощупывая землю с помощью железного стержня, чтобы обнаруживать пустоты, куда
могло быть спрятано зерно. Вместе с другими я обшаривал сундуки стариков, не
желая слышать плач детей и вопли женщин... Просто я был убежден, что выполняю
великое и необходимое преобразование деревни; что благодаря этому люди, живущие
в ней, станут жить лучше в будущем, что их отчаяние и страдание были результатом
их собственной отсталости или происками классового врага; что те, кто послал
меня - как и я сам, - знали лучше крестьян, как им следует жить, что они должны
сеять и когда жать.
Страшной весной 1933 года я видел, как люди мерли с голода. Я видел женщин и
детей с раздутыми животами, посиневших, еще дышащих, но уже с пустыми мертвыми
глазами. И трупы... трупы в порванных тулупах и дешевых валенках, трупы в
крестьянских хатах, на тающем снегу старой Вологды, под мостами Харькова... Я все
это видел и не свихнулся, не покончил с собой. Я не проклял тех, кто послал меня
отбирать у крестьян хлеб зимой, а весной убеждать людей, которые едва волочили
ноги, были до предела истощены, походили больше на скелеты, отечных и больных,
заставлять их работать на полях, чтобы "выполнить большевистский посевной план в
ударные сроки".
Не утратил я и своей веры. Как и прежде я верил потому, что хотел верить"[[58 -
Там же, с.11-12.]].
Другой активист рассказывает о том, что он мысленно был способен, следуя
сталинскому курсу, обвинять в злоупотреблениях отдельных "плохих" коммунистов,
но "подозрение, что все ужасы были не случайными, а запланированными и
санкционированными верховной властью, уже закрадывалось в мое сознание. В ту
ночь я убедился, что так оно несомненно и есть, и это лишило меня всякой
надежды. Мне легче было переживать стыд за все происходящее, пока я мог винить в
этом отдельных людей..."[[59 - В.Кравченко, с.105.]]
Но даже коммунисты получше, наподобие того, которого мы цитировали выше,
постепенно ко всему привыкали.
"Я уже привык к атмосфере ужаса; я развивал в себе внутреннее сопротивление
действительности, которая еще вчера ломала меня", - писал он позднее о себе.[[60
- Там же, с.114.]]
Такие люди либо сумели заставить свою совесть замолчать, либо кончали жизнь в
лагерях. Как предвидел Бухарин, это привело к "дегуманизации" партии, для членов
которой "террор отныне стал нормой управлениям безоговорочное выполнение всякого
приказа сверху - высокой добродетелью".[[61 - Борис Николаевский. Власть и
советская элита. Нью-Йорк, 1965, с.18-19. (Далее "Б.Николаевский...")]]
Взгляд Ленина на голод раннего периода - 1891-1892 гг. на Волге, где он тогда
жил, - может служить, нам показателем отношения всей партии к отдельным или
массовым смертям и страданиям, если расценивать их с позиций революционных
целей. В то время как все классы, включая либеральную интеллигенцию, спешили
принять участие в работе благотворительных групп, Ленин отказался это делать,
утверждая, что голод будет способствовать революционизации масс, и добавил:
"Психологически вся эта болтовня о том, чтобы накормить голодающих, есть ничто
иное, как проявление сахаринно-сладкой сентиментальности, столь характерной для
нашей интеллигенции".[[62 - См.: П.Шейберт. Начало деятельности Ленина. Историше
Цайтшрифт, т. 182, с.561.]]
Пока в последние месяцы 1932 года бригады бандитов и идеалистов переворачивали
вверх дном дома и дворы крестьян в поисках зерна, мужчины всеми силами старались
уберечь последнее или найти какую-то еду. Утайка зерна в соломе путем неполного
ее обмолота во многих колхозах подвергалась критическим нападкам в прессе как
порочная практика, но там, где председатели закрывали на это глаза, она была
действенным, хотя и недостаточным способом как-то прокормиться.[[63 - "Висти", 9
декабря 1932.]] Один крестьянин приводит несколько других способов утайки малого
количества зерна - в бутылках, запечатанных смолой, например, и спущенных в
колодец или пруд.[[64 - С.Пидхайни, т. 2, с.483-484.]]
Если крестьянин нес молоть утаенное зерно на местную национализированную
мельницу, государство все отбирало. Поэтому местные ремесленники конструировали
"ручные мельницы". Когда это обнаруживалось, "конструктора" и "пользователей"
сажали[[65 - Там же, т. 1, с.249.]]. Такие "домашние жернова" были предметом
критики в украинской партийной прессе; 200 ручных мельниц были найдены в одном
районе и 755 (всего лишь за месяц) в другом[[66 - "Висти", 11 января 1933;
Пидхайни, т. 2, с.484-485.]].
С помощью подобных орудий труда, или без них, изготовлялся необычный "хлеб" -
лепешка, замешанная на подсолнечном масле с водой из просяной и гречичной мякины
с небольшим добавлением ржаной муки, чтобы не распадалась. Советский романист
приводит рассказ о том, как крестьянин измельчал доски от бочки, в которой
прежде хранили масло, и варил дерево, чтобы извлечь из него остатки жира. В
результате такого процесса семья получала лучшую на ее памяти пищу[[67 -
И.Стаднюк, с.125. (так в книге, без названия произведения, или журнала. -
Д.Т.)]].
Другой романист говорит о том, что игра в кости - "бабки", - в которую с
незапамятных времен всегда играли дети, теперь начисто исчезла, поскольку все
старые кости съеденных животных "выпаривались в котлах, измельчались и
съедались"[[68 - См.: В.Астафьев в ж-ле "Наш современник", №1, 1978, с.17.]].
Третий писатель рассказывает о деревне (не на Украине), в которой "стадо вымерло
от недостатка соломы. Люди там ели хлеб из крапивы, печенье из одного сорняка, а
кашу - из другого".[[69 - В.Тендряков. Смерть. Ж-л "Москва", №3, 1968.]] Ели и
конский навоз, отчасти потому, что в нем иногда сохранялись целые зерна
пшеницы[[70 - В.Кравченко, с.119.]]. Зимой съели всех кур и животных, после
этого принялись за собак, потом - за кошек. "Но их еще и трудно стало поймать.
Животные теперь боялись людей, и глаза у них были как у диких зверей. Люди собак
и кошек варили. Да и было только что жилы и мышцы. А из голов варили мясной
студень"[[71 - В.Гроссман, с.157.]].
В другой деревне из-под снега вырывали желуди и пекли из них некое подобие
хлеба, иногда добавляя немного картофельных очисток или отрубей. Один
партработник сказал в сельсовете: "Посмотрите на этих паразитов! Они отправились
голыми руками откапывать желуди из-под снега - они готовы делать что угодно,
только бы не работать".[[72 - Там же, с.134.]]
Даже в ноябре 1932 года еще было несколько случаев восстания украинских крестьян
и временного роспуска колхозов[[73 - С.Пидхайни, т. 1, с.248.]]. Дед Леонида
Плюща[[Дед Леонида Плюща... - Плющ Леонид - украинский диссидент, публицист. В
настоящее время живет в эмиграции в Париже.]] видел в одной деревне груду
трупов: его начальник сказал ему, что "это была кулацкая демонстрация"[[74 -
Л.Плющ, с.40.]].
Обычно крестьян доводили до восстаний тем, что в нескольких милях от них был
хлеб, а их обрекали на голод. В царское время, когда случался куда меньший по
размерам голод, делали все возможное, чтобы помочь голодающим. Советский
писатель пишет о 1932-1933 гг.: "Старики вспоминали голод при царе Николае.
Тогда им помогали. Им выдавали еду. Крестьяне шли в города христарадничать.
Открывались кухни, где варили суп, чтобы накормить их, а студенты собирали
пожертвования. А тут под властью рабочих и крестьян им не дали и
зернышка".[[75 - В.Гроссман, с.155.]]
Далеко не все зерно экспортировалось или отправлялось в города и армию. Местные
амбары были полны "государственными резервами". Это зерно хранили на всякий
пожарный случай, такой как война, например - голод не был достаточно веским
поводом для использования этих ресурсов[[76 - В.Кравченко, с.129.]]. Так,
зернохранилище в Полтавской области, по имеющимся сведениям, "почти трещало" от
зерна"[[77 - С.Пидхайни, т. 2, с.558.]].
Молоко, отобранное у крестьян, тоже часто перерабатывалось на масло на заводах,
расположенных неподалеку от голодающих деревень. Туда допускались только
партработники и представители власти. Очевидец рассказывает, что хмурый завхоз
завода показал ему нарезанное на бруски масло. Бруски были завернуты в бумагу с
надписью на английском: "СССР. МАСЛО НА ЭКСПОРТ".[[78 - В.Кравченко, с.121.]]
Когда продукты питания имелись, а голодающим в них отказывали, это выглядело
непереносимым уродством и провокацией. Особенно если зерно хранилось открытым
способом и гнило. Груды зерна лежали на станции Решетиловка Полтавской области.
Зерно гнило, но охранялось сотрудниками ОГПУ[[79 - С.Пидхайни, т. 2, с.581.]].
Американский корреспондент видел из окна поезда "огромные пирамиды зерна,
которые курились от происходящих внутри них процессов гниения"[[80 -
"Социалистический вестник", №19, 1933, с.15.]].
Картофель тоже был свален в кучи и гнил. Как рассказывают, несколько тысяч тонн
картофеля было собрано в поле возле Люботино и окружено колючей проволокой. Он
уже начал портиться, тогда его передали из картофельно-овощного треста в трест
спирто-водочных изделий, но и там его держали в поле до тех пор, пока он стал
непригоден даже для производства алкоголя.[[81 - См.: А.Тавдул в "Нью-Йорк
Американ", 22 августа 1935.]]
Естественно, что в официальных отчетах подобные факты сваливали на "саботаж":
де, мол, урожай саботируют не только в степи, но и на элеваторах и в
зернохранилищах.[[82 - М.Каравай. Начальник политотдела Усть-Лабинской МТС. М.,
1934, с.12. (Далее "М.Каравай...")]] Бухгалтер на зерноэлеваторе был приговорен к
смертном казни за то, что платил рабочим за их труд мукой, и когда через два
месяца его все-таки выпустили (сам он тоже голодал), он умер на следующий
день.[[83 - Проект Гарвардского университета, раздел "А", дело 285.]]
Имеется много описаний крестьянских восстаний, единственной целью которых было
получить зерно из зернохранилищ или картофель на спирто-водочных заводах. Многим
не удалось даже этого, но вот в деревне Пустоваровка убили секретаря партячейки
и забрали картофель, после чего было расстреляно 100 крестьян[[84 -
М.Вербицкий, с.30.]]. В Хмелево участницы бабьего бунта атаковали
зернохранилище, трое из них были осуждены. Как пишет один из очевидцев этих
событий, "они происходили в то время, когда люди были голодными, но еще имели
силы"[[85 - Ю.Семенко, с.48.]].
Были и другие акты отчаяния. В некоторых местах крестьяне поджигали
урожай.[[86 - Люси Робинс Лонг. Завтра - это прекрасно. Нью-Йорк, 1948, с.262.
(Далее "Л.Лонг...")]] Но в противовес тому, что происходило в 1930 году, такие
акты стали теперь спонтанными и некоординированными, отчасти из-за физической
слабости людей. Более того, ОГПУ сумело к этому времени создать в больших
деревнях сеть сексотов (тайных помощников) - и все теми же средствами - шантажа
и угроз, в чем оно приобрело большой навык и умение.[[87 - "Украинское ревю",
№2, с.581 и др.]]
Бунты происходили даже в 1933 году, в самый пик голода. К концу апреля крестьяне
Ново-Вознесенска Николаевской области пытались силой взять зерно из кучи (оно
уже начало гнить на открытом воздухе) и были расстреляны охранниками ОГПУ из
пулеметов. В мае 1933 года голодные сельчане захватили склад зерна в Сагайдаках
Полтавской области, но многие умерли от истощения, так и не донеся его домой,
остальных на следующий день арестовали - многих расстреляли, другим же дали от
пяти до десяти лет. Весной 1933 года крестьяне из нескольких окрестных, деревень
напали на зерновой склад станции Гоголево Полтавской области и наполнили свои
мешки кукурузой, которая там хранилась. Как ни удивительно, арестовано было
всего пятеро из них.[[88 - С.Пидхайни, т. 2, с.581 и др.]] Такие акции были
следствием крайнего отчаяния. Уже осенью и зимой, не дожидаясь, пока голод
схватит их за горло, многие крестьяне начали покидать деревни, как два года
назад это сделали кулаки.
Пограничники не пропускали украинских крестьян на территорию собственно России;
и если кому-то удавалось пробраться и он возвращался с хлебом, который еще можно
было там достать, то на границе хлеб отнимали, а его, крестьянина, нередко
сажали. (Подробно об этом мы расскажем в главе 18-й.)
ГПУ пыталось не пускать голодающих и в зоны, пограничные с Польшей и
Румынией;[[89 - Например: Иван Чинченко. Винницкая трагедия. Виннипег, 1981.
Рукопись. (Далее "И.Чинченко...")]] есть сведения, что сотни крестьян из
пограничных районов были убиты при попытке перехода Днестра, чтобы попасть в
Румынию[[90 - Юджин Лайонс. Командировка в утопию. Нью-Йорк, 1937, с.469470.]].
(С другой стороны, похоже, что в эти годы украинским крестьянам не
мешали ездить на Северный Кавказ, где в отдаленных районах Дагестана и Каспия
можно было раздобыть еду.)[[91 - С.Пидхдйни, т. 2, с.469-470.]]
По некоторым подсчетам, к середине 1932 года три миллиона крестьян покинули
деревню и толпились на станциях, устремляясь в более благополучные районы[[92 -
"Социалистический вестник", №14, 23 июля 1932.]]. 0дин из иностранных
коммунистов вспоминает такую сцену:
"Грязные толпы заполняют станции; кучи мужчин, женщин и детей дожидаются Бог
знает каких поездов. Их разгоняют, но они возвращаются уже без денег или
билетов. Садятся в любой поезд, если им это удается, и едут в нем, пока их не
высадят. Они молчаливы и пассивны. Куда они едут? Просто ищут хлеб, картофель,
работу на заводах, где рабочих кормят чуть получше. Хлеб - великий двигатель
этих толп".[[93 - Виктор Серж. Воспоминания революционера. Лондон, 1963,
с.64.]]
И тем не менее, до самой весны, когда голод достиг своей высшей точки,
большинство все еще пыталось продержаться на всевозможных суррогатах, надеясь
дотянуть до следующего урожая и на то, что правительство как-то поможет - чего
так никогда и не произошло.
А пока они продавали все, что имели, в обмен на хлеб.
Как мы видели, крестьянину совсем не легко было легально переехать в город, даже
в пределах Украины. Однако на этой стадии голода запрет соблюдался уже не так
тщательно (действительно, трудно было навязать этот запрет даже в более позднюю
и отчаянную пору голода). Многим удалось добраться до Киева и других больших
городов. Жены высоких чиновников, у которых были большие пайки, продавали
излишки на киевском базаре, беря у крестьян по дешевке их немудреные ценности.
Богато расшитая скатерть шла за буханку хлеба в четыре фунта, хороший ковер - за
несколько буханок. А "красиво вышитые кофты из шерсти или полотна... обменивались
на одну или две буханки хлеба".[[94 - С.Пидаайни, т. 2, с.77.]]
Однако государство предусмотрело и другие, гораздо более систематические пути
выкачивания из семьи крестьянина ее ценностей. Даже в малых райцентрах или
больших селах имелись магазины торгсина ("торговля с иностранцами"), которыми
крестьянам позволяли пользоваться. В них торговали только на валюту или на
драгоценные металлы и камни; и купить можно было любые товары, в том числе
продукты питания.
У многих крестьян имелись отдельные золотые украшения или монеты, за которые они
могли купить немного хлеба (хотя ходить в торгсины было опасно: ГПУ, в
противовес самому смыслу существования таких магазинов, часто пыталось изъять
потом ценности, которые посетители торгсина не успели там потратить). Создание
торгсинов диктовалось стремлением советского правительства изыскать все
возможные ресурсы для использования их на мировом рынке. В торгсинах золотые
кресты или серьги шли за несколько килограммов муки или жира.[[95 - Ф.ПигидоПравобережный,
с.38.]] За серебряный рубль некий учитель получал "50 граммов
сахара или кусок мыла и 200 граммов риса".[[96 - С.Пидхдйни, т. 2, с.84.]]
В одном из сел Житомирской области местные помещики и другие богатые жители были
католиками. На католическом кладбище до революции их хоронили с кольцами или
другими драгоценностями. В 1932-1933 гг. жители этой деревни тайно вскрыли
могилы и на добытые украшения покупали еду в торгсинах. Относительная смертность
здесь была ниже, чем во всей округе.[[97 - С.Пидхайни, т. 1, с.209.]]
С наступлением зимы дела шли все хуже и хуже. 20-го ноября 1932 года
постановлением Совнаркома Украины была приостановлена оплата зерном трудодней
колхозным крестьянам до выполнения ими нормы госпоставок.
6 декабря 1932 года вышел еще один декрет Укрсовнаркома и ЦК компартии Украины,
в котором шесть сел (по два в каждой из трех областей: Днепропетровской,
Харьковской и Одесской) были объявлены "саботирующими поставки зерна". На них
налагались следующие санкции:
"Приостановить немедленно поставку продуктов, прекратить местную кооперативную и
государственную торговлю. Изъять все имеющиеся товары из государственных и
кооперативных магазинов.
Запретить продажу сельхозпродуктов всем колхозам, их членам и единоличникам.
Прекратить выплату авансов, наложить запрет на все кредиты и иные финансовые
обязательства.
Проверить и вычистить все иностранные и враждебные элементы из аппарата
кооперативов и государственных предприятий, что должны осуществить органы
рабоче-крестьянской инспекции.
Проверить и провести чистку в поименованных выше селах всех контрреволюционных
элементов..."[[98 - "Висти", 8 декабря 1932; "Пролетарская правда" от 10 декабря
1932; Воропай, с.13.]]
Последовали еще и другие указы, и те украинские села, которые не могли выполнить
норму, были буквально блокированы от проникновения в них продуктов из
городов.[[99 - Уильям Генри Чемберлен. Железный век России. Бостон, 1934, с.86.
(Далее У.Чемберлен...")]]
15 декабря 1932 года был опубликован список районов, "в которые поставка
коммерческих продуктов запрещалась до тех пор, пока они не достигнут
решительного улучшения в выполнении коллективных планов по зерну". Таких районов
было 88 (из 358 во всей Украине) - в Днепропетровской, Донецкой, Черниговской,
Одесской и Харьковской областях. Жителей этих "блокированных" районов массами
депортировали на север.[[100 - Р.Медведев. К суду истории. Бостон, 1934, с.86.]]
Несмотря на все усилия партии, к концу 1932 года было поставлено только 4,7
миллиона тонн зерна, то есть только 71,8 плана.
В официальном "Списке крестьян с высоким установленным налогом в натуре и
выполнением зернопоставок на 1 января 1933 года" в Криницком районе значились 11
сел и 70 имен. Из них только 9 выполнили установленную нор
...Закладка в соц.сетях
