Жанр: История
Золотая орда 1-3.
...залим, надежды на счастливый исход не осталось. Надо было действовать.
Поэтому она и пришла к хану.
Глаза Улжатай сделались властными и требовательными.
- Я ни о чем не хотела тебе говорить, чтобы не замутить источник нашей с
тобой радости... Скажи мне, разве я когданибудь
или в чем-нибудь обманывала тебя?
Менгу-Темир выжидательно молчал.
Улжатай вдруг невесело улыбнулась:
- Наверное, правильно говорят кипчаки, что нет мужчины, который бы не
смотрел похотливо на красивую женщину и не
пил бы кумыс...
Хан насторожился. Неужели и Катай относится к тем, кто не может пройти мимо
красивой женщины? Он уже стар. Ему
ли думать об этом? А если он по злобе оговорил Улжатай и Абаша?
- С тех пор как я стала твоей женой, я не смела даже подумать о том, чтобы
бросить тень на твое имя... Я еще раз хочу
спросить, о великий хан, было ли такое, чтобы я сказала неправду?
Менгу-Темир подумал, что женщина права. Он ни в чем не мог ее упрекнуть. И
все-таки он снова не ответил на вопрос
Улжатай, а продолжал рассматривать ее лицо сузившимися глазами.
- Тогда знай. Вчера твой визирь, этот червь, сказал мне, чтобы я пригрела
его и разделила с ним постель. А если я
откажусь или скажу тебе о его домогательстве, то...- Улжатай вдруг улыбнулась,
приоткрылись алые полные губы, влажно
блеснули белые, жемчужные зубы.- Я не испугалась. Я знала, что ничто не может
замутить твою веру в меня. И угрозам
визиря я не поверила. Никто не смеет сказать плохо о жене хана, даже если она в
чем-то и виновата. Тайна хана и тайна
ханум священны. Разве не достоин жалости и снисхождения тот, кто бросает тень на
Золотую Орду?
Улжатай на миг замолчала, потом вдруг вскинула голову, и лицо ее осветила
юная счастливая улыбка.
- Я рассказала тебе об этом, о великий хан, чтобы ты еще раз убедился, что
у меня нет от тебя тайн. Забудем об этом
разговоре...- Она приблизилась к Менгу-Темиру, и он почувствовал на лице ее
горячее дыхание и услышал шепот: - Я
соскучилась по тебе!.. Ты так давно не приходил!.. Не забывай меня, мой
повелитель!..
Не дожидаясь ответа, Улжатай метнулась к выходу и исчезла так же быстро,
как и появилась в юрте.
Когда настала ночь, Менгу-Темир отправился в юрту младшей жены.
Она была горяча, руки ее нежны, а тело казалось упругим и шелковистым,
словно итильская волна.
Хан подумал, что и он истосковался по любимой младшей жене.
Тайна ханум - ханская тайна. А тайна хана - тайна Золотой Орды...
На рассвете, когда усталый от любви и ласк Менгу-Темир заснул, вместо Абаша
в своей юрте был удавлен визирь Катай.
С этого дня больше никто из приближенных не имел плохих мыслей об Улжатай и
ничьи глаза не видели, а уши не
слышали ничего такого, что бы нужно было сообщать хану. Прежний мир и порядок
воцарились в ставке Золотой Орды.
Улжатай не упускала теперь возможности лишний раз увидеть Менгу-Темира, и
хан, незаметно следя за ней глазами,
каждый раз, замирая сердцем, думал о том, какая она красивая, и желание обладать
ею, чувствовать ее тело просыпалось в
нем, туманило голову.
Видно, не знал мудрый Катай, что сильнее любой мудрости на свете - женские
чары.
Однажды Улжатай пришла к хану, когда он был один. Так бывало редко, и
Менгу-Темир понял, что младшая жена ему
что-то хочет сказать.
Белые тонкие руки Улжатай протянули хану чашу с кумысом.
- Ты хочешь мне что-то сказать? - спросил Менгу-Темир.
- Да,- женщина улыбнулась.- Приехали сваты из отцовского аула. Они просят,
чтобы наша дочь Курт-Фуджи стала
младшей женой моего брата Таутая.
Менгу-Темир прищурился. Таутай, самый старший из братьев Улжатай, стал
после смерти своего отца Бука-Темира
эмиром ойратского рода.
Поглаживая жидкую, уже тронутую сединой бороду, хан сказал:
- Это хорошо, когда приезжают сваты. Коль будет овца без кошкара, корова
без быка, кобыла без жеребца, а верблюдица
без буры, то откуда возьмутся ягненок и теленок, жеребенок и верблюжонок? Если
монгольская девушка не выйдет замуж, то
откуда возьмутся новые воины? Хорошие мысли бродят в голове Таутай-эмира. Но
только из него не получится ни кошкара,
ни быка, ни жеребца, ни буры. Слишком он стар, чтобы от него мог родиться
монгол. И поэтому я не отдам ему в жены КуртФуджи.
Она станет женой султана Корман Союрготмыша.
- Говорят, что султан болен,- осторожно возразила Улжатай.
- Пусть. Я найду Курт-Фуджи другого мужа.- Менгу-Темир вдруг засмеялся.- А
как ты посмотришь на то, если я отдам ее
какому-нибудь орусутскому князю, а у орусутов возьму жен для моих сыновей?
Улжатай с удивлением смотрела на Менгу-Темира. Трудно было понять: шутил
хан или высказал нечаянно какую-то свою
затаенную мысль.
Не знал тогда Менгу-Темир, что судьба по-своему распорядится жизнью его
дочери. Она не станет женою орусутского
князя, а будет отдана султану Корман Союрготмышу. Через год султан умрет, и
Курт-Фуджи возьмет в жены Сабылмыш -
сын одного из братьев Улжатай. Через три года смерть настигнет и его. И тогда
совершится то, что было предначертано
Небом,- дочь хана Золотой Орды станет женой шестидесятилетнего Таутая, сватам
которого отказал в свое время МенгуТемир.
Курт-Фуджи родит старику трех мальчиков, трех монголов. Правда, людская
молва станет утверждать, что Таутаю
помогли стать отцом молодые воины из его аула.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
VI
Время и смерть не щадили простых воинов, но и потомки великого Чингиз-хана
были подвластны бегу времени, и смерть
забирала их так же, как когда-то взяла к себе Потрясателя вселенной. Могучим и
ветвистым было древо рода Чингиз-хана -
сотни его правнуков и праправнуков правили покоренными землями и народами.
К тому времени, когда ханом Золотой Орды сделался Менгу-Темир, единственным
правнуком Джучи, оставшимся в
живых, был Ногай.
Начиная с великого похода в год мыши (1240) на Западную Европу под
предводительством Бату Ногай участвовал вовсех
войнах, и ни разу его тумены не знали поражения.
Во всем и всегда он придерживался заветов Чингиз-хана, и это помогало ему,
подобно деду, держать в повиновении
разноязыкое войско и превращать его в непобедимую силу.
Ногай сохранил все так, как было при Потрясателе вселенной. Десятник
подчинялся начальнику сотни, сотник - главе
тысячи, тот, в свою очередь,- главе тумена. Над туменами стояли три нойона, а
над ними лашкаркаши - главный
предводитель крыла.
Чингиз-хан учил: "Если во время сражения хотя бы один из десятка побежит с
поля битвы, то все, кто входит в эту
десятку, должны быть казнены. Если же вся сотня проявит храбрость, а подчиненная
его главе десятка будет уличена в
трусости, то следует казнить всю сотню.
Если один из десяти будет окружен врагами, а остальные девять не попытаются
выручить его и не придут на помощь, все
они достойны смерти. Если же подобное произойдет с десяткой, а остальные
девяносто воинов не сделают все, чтобы спасти
десятку от беды, все они должны быть преданы смерти".
Так завещал в своей Яссе Чингиз-хан.
Еще более жестокими были его законы по отношению к тем, кому под начало
отдавал он воинов. Если простой воин
отвечал головой за свою трусость или за то, что не пришел на помощь товарищу, то
те, кто стоял над десятками, сотнями,
тысячами, за неумение распорядиться и показать пример должны были быть казнены
вместе со своими семьями.
Везде и всюду единственным наказанием была смерть. Воины Чингиз-хана были
рождены для того, чтобы убивать других.
Если же они не делали этого или делали плохо, то умирали сами.
Завершив поход в орусутские земли и в Западную Европу, многие монголы осели
в низовьях рек Северного Кавказа,
Итиля и Тана.
Свое войско глава улуса всегда набирал среди тех, кто жил на подвластных
ему землях. Ногаю повезло - в его улусе было
много монголов. Они помнили времена Чингиз-хана и учили своих детей и внуков
тому, к чему привыкли сами, что казалось
им естественным и необходимым.
Во время крымского похода погиб родной брат одной из жен Ногая - сын эмира
хадаркинского рода Макур Курана. Ногай
присоединил его войско к своему. Хадаркинцы были настоящими монголами,
отличались храбростью и умением
повиноваться.
Имея сильное войско, Ногай чувствовал себя независимым и умел дать понять
это другим чингизидам. Три его сына
управляли сплоченными железной дисциплиной туменами и были готовы выполнить
любой приказ отца.
Ногай никогда не называл себя ханом, но все вопросы, касающиеся управления
принадлежащего ему улуса, решал сам, не
прося ни совета, ни помощи в Золотой Орде.
Особенно независимо повел он себя при Менгу-Темире. Новый хан никак не
выказал своего недовольства, а скорее
наоборот, сделал вид, что ничего не происходит, поскольку улус Ногая по-прежнему
считался частью Золотой Орды.
Другим был занят в это время Менгу-Темир. По его приказу в одном дневном
переходе от устья Яика вверх по течению
строился новый город Сарайчик. Здесь, в самом сердце Орды, вдали от границ, где
постоянно вспыхивали междоусобицы,
хан решил наладить чеканку своих денег.
И еще была причина, по которой Менгу-Темир не хотел ссориться с Ногаем. В
Мавераннахре и Хорасане набрал силы
Кайду и уже позволил себе забирать часть причитающихся Золотой Орде денег,
получаемых от принадлежащих ей
ремесленников - рабов.
Случись это при Бату или даже при Берке-хане, Золотая Орда, не стерпев
подобной обиды, двинула бы свои тумены на
того, кто осмелился поступать подобным образом. Но Менгу-Темир боялся Кайду.
Опасение быть разбитым и потерять даже
то, что имела Орда, останавливало хана.
Предательски умертвив Барака, Кайду укрепил союз со своим бывшим врагом -
ильханом Ирана Абаком и создал на
подвластных ему землях новое сильное ханство. Желая еще больше оградить себя от
неожиданностей с юга, он пообещал
отдать в жены свою знаменитую дочь Кутлун-Шаги за внука Абака - Газана.
Менгу-Темир понимал, что если он двинет свои тумены на Кайду, то не
останется в стороне и Абак. Ильхан непременно
воспользуется этим и через Азербайджан и Кавказ ударит Золотой Орде в спину.
Опасаясь Кайду, Менгу-Темир тем не менее пристально и с тревогой следил за
Ногаем.
Не проходило ни одной зимы, чтобы Ногай не устраивал больших облавных охот,
в которых участвовало все его войско.
Длились они по три-четыре месяца и охватывали большие пространства.
Со времен Чингиз-хана такие охоты означали подготовку к походу, к
предстоящим битвам. На охоте проверялась
выносливость воинов, их способность терпеливо переносить лишения: спать на земле
в дождь и снег, долгое время
обходиться без еды, быть зоркими и внимательными, во всем подчиняться своим
начальникам.
Иногда Менгу-Темиру начинало казаться, что Ногай задумал отделиться от
Золотой Орды и объявить себя
самостоятельным ханом. Но ведь Ногай всегда был суровым и последовательным
сторонником заветов Чингиз-хана, и едва
ли он посягнет на единство.
Если это так, то чего же хочет Ногай? Неужели он наметил себе цель выше,
неужели пожелал сам сделаться ханом
Золотой Орды?
От этих мыслей Менгу-Темир мрачнел и подолгу не находил себе места.
Да, никто из чингизидов еще не бежал от звания хана и не отказывался от
трона, если для этого появлялась хотя бы
небольшая возможность. Но Менгу-Темир ошибался, думая, что и Ногай преследует
эту же цель.
Ногай был не только мудрым и удачливым предводителем войска, он еще и умел
смотреть далеко вперед. Ногай хорошо
понимал, что убрать с трона Менгу-Темира будет нелегко. Слишком многие стояли за
его спиной и, бесспорно, оказали бы
ему поддержку. Поднять руку на хана, избранного курултаем, значит нарушить
святая святых Яссы Чингиз-хана. Не только
враги, но и друзья поднимутся на того, кто решится задумать подобное.
Нет, не ханское звание прельщало Ногая. Он хотел всегда оставаться сильным,
чтобы не только правое крыло
прислушивалось к сказанному им слову, но и вся Золотая Орда. И кто бы ни сидел
на троне, принимая решение, должен был
вспомнить о нем и у первого спросить совета или согласия. На это, как считал
Ногай, у него было полное право. Кто больше,
чем он, сделал для возвеличивания Золотой Орды, для умножения ее богатств? Кроме
того, он самый старший из Джучиева
потомства, а значит, каждое его слово - это золотое слово.
Разве может кто-либо из потомков Чингиз-хана сесть на трон Орды без его
согласия и благословения? По мнению Ногая,
такое не должно было произойти.
Но Ногай знал, что одних пожеланий слишком мало, чтобы повелевать ханами.
Только сильное войско и поддержка
большинства из потомков Джучи даст ему возможность, не будучи ханом, править
Золотой Ордой.
Для этого он постоянно заботился о войске и привлекал на свою сторону тех,
кто мог бы оказаться ему полезен. Ногай не
стеснялся в средствах. Одних обманывал, другим льстил, третьих пугал, четвертых
подкупал своей щедростью.
Потомки Джучи часто бывали гостями его улуса.
В год коровы (1277) Ногай пригласил к себе Тудай-Менгу, с которым ходил в
поход против ильхана Кулагу в земли
Азербайджана.
Не близок был путь в его улус. Надо было переправиться через великие реки
Тан и Узи, прежде чем выйти к благодатной
долине реки Кехреб, что несла свои воды через земли молдаван, на которых
находилась ставка Ногая. Но разве имеет
значение, короток или длинен путь, для монгольского воина, родившегося в седле?
Лето в тот год выдалось знойное, дожди почти не выпадали, и потому травы на
землях, через которые проходил караван
Тудай-Менгу, пожелтели раньше срока.
Долина Кехреба встретила гостей прохладой и зелеными лугами. Вокруг стояли
невысокие горы, покрытые лесами, и
весенние воды во время разлива Узи успевали так напоить землю, что ей не страшно
было самое жаркое солнце.
Благодатные земли принадлежали Ногаю, земли, не знающие зимы. Лишь в
декабре здесь ненадолго выпадал снег и сразу
же плавился от дыхания теплых ветров. Хорошо и привольно было здесь и людям, и
скоту.
Ногай, получив в управление улус, как истинный кочевник не стал строить
города. И зимой, и летом монголы жили в
юртах, поставленных в том строгом порядке, какой определял обычай предков.
За два дня до того, как Тудай-Менгу должен был прибыть в ставку, Ногай
выслал навстречу дорогому гостю, внуку
великого Бату-хана, отряд во главе со своей младшей женой кипчачкой Гибадатбегим.
Отряд состоял из девушек и юношей
на быстроногих, богато украшенных скакунах.
Тудай-Менгу поразил Ногая. Не таким привык он видеть этого горячего, всегда
веселого воина, быстрого на острое слово
и готового поддержать любую шутку.
Сейчас перед ним был совсем другой человек. Пожалуй, внешне он ничем не
отличался от того, каким знал его Ногай, но
в беспокойно бегающих глазах Тудай-Менгу появился нездоровый, тусклый свет, щеки
запали, а руки беспрестанно
двигались, словно что-то искали.
Ногай догадался - с Тудай-Менгу что-то случилось, но расспрашивать не стал,
а велел проводить гостей в поставленные
для них юрты на отдых.
Тудай-Менгу производил впечатление потерявшего разум человека. И только
Кебек-тайши, сопровождавший его, открыл
Ногаю страшную тайну.
Средней женой Тудай-Менгу была дочь алшин-татарского эмира Туре Кутлука,
родственница страшей жены Бату-хана,
знаменитой Баракши-хатун.
В свое время умная и хитрая Баракши-хатун, чтобы еще больше укрепить
родственные связи с потомками Чингиз-хана,
выдала ее за пятнадцатилетнего Тудай-Менгу.
Много лет подряд дочь Туре Кутлука рожала мертвых детей. Вспыльчивый,
горячий в своих поступках, Тудай-Менгу
грозился отправить ее к родителям, и когда он почти решился исполнить свою
угрозу, она родила ему сына, похожего на него
как две капли воды.
Желая, чтобы счастье не обошло его наследника, Тудай-Менгу назвал сына
именем деда - Бату.
Мальчик рос веселым и здоровым. Небо наградило его смелостью и
решительностью. В стрельбе из лука и в играх с
саблями он легко побеждал своих сверстников и всегда и во всем был первым.
Радости Тудай-Менгу не было предела. Мечтая о том, что сын когда-нибудь
повторить подвиги и дела своего прадеда, он
с семилетнего возраста стал брать Бату во все походы, куда бы ни приходилось ему
отправляться. И на этот раз, собираясь в
улус Ногая, он взял сына с собой.
Несчастье случилось после того, как караван Тудай-Менгу переправился на
плотах через многоводный Узи и устроил
дневку.
- Отец,- сказал Бату,- говорят, что здесь водятся кабаны. Я никогда не
видел их и хотел бы посмотреть.
- Стоит ли моему сыну делать это? - возразил Тудай-Менгу.- Ты еще мал,
чтобы участвовать в охоте на этого зверя, а
встречаться с ним на тропе просто так опасно. Кабан силен и легко впадает в
ярость.
- Я хочу, я ничего не боюсь...- сердито хмурясь, упрямо сказал Бату.
За мальчика вступился его атабек - наставник Айджу, высокий смуглый воин -
сын тангутского эмира Лу-Шидургу:
- Пусть посмотрит. Мы будем рядом с ним. Будущий воин не должен знать
страха.
Тудай-Менгу долго колебался. Предчувстсвие беды удерживало его. Он уже
ругал себя за то, что сказал сыну об
опасности встречи с кабанами. Надо было придумать другую причину для отказа.
Теперь же мальчик, приученный к мысли
что монгол никогда не должен знать страха, все равно настоит на своем.
- Хорошо,- недовольно сказал Тудай-Менгу.- Иди.- И, обращаясь к Айджу,
добавил: - Смотрите за Бату. Постарайтесь,
чтобы выгнанные вами звери прошли стороной.
Атабек склонился в поклоне.
Юный Бату и сопровождающие его воины ушли к реке, туда, где поднималась
темная стена густых камышей.
Прошло совсем немного времени, и вдруг дикий, необъяснимый страх охватил
Тудай-Менгу. Он вскочил на коня и погнал
его в ту сторону, куда ушел его сын.
Удивительная тишина стояла над безбрежными зарослями камыша. Зеленые тонкие
стрекозы вились над его пушистыми
метелками, и негромко тренькала какая-то птица. Не было слышно ни Бату, ни
голосов ушедших с ним воинов.
Тудай-Менгу привстал не стременах, пытаясь угадать по движению камыша, где
находятся ушедшие, но вдруг крик,
пронзительный и отчаянный, ударил ему в уши. Он изо всех сил хлестнул камчой
коня...
То, что увидел Тудай-Менгу, когда конь, раздвигая могучей грудью камыши,
вынес его на небольшую поляну, леденило
кровь. На истоптанной, изрытой кабаньими копытами земле лежал со вспоротым
животом Бату, и над ним в угрожающей
позе, со вздыбленной щетиной на загривке и с желтыми клыками, нацеленными на
мальчика, стоял огромный секач.
Услышав треск ломаемых камышей, кабан резко крутнулся на месте и, наклонив
тяжелую голову, бросился на всадника.
Тудай-Менгу оказался проворнее. Перегнувшись в седле, он, тяжело охнув,
ударил секача саблей. Голова зверя откатилась
в сторону, а могучая туша, семеня короткими ногами, еще пробежала несколько
шагов и тяжело рухнула в зарослях.
Обезумев от ярости и горя, кусая в кровь губы, Тудай-Менгу продолжал
кромсать саблей поверженного великана.
Он не слышал, как подбежали воины, которые должны были охранять Бату, не
слышал их сбивчивых оправданий в том,
что мальчик убежал от них, чтобы проверить свою храбрость.
Когда же сердце не выдержало и Тудай-Менгу стал задыхаться, он повернул
свое белое, перекошенное болью и отчаянием
лицо к воинам.
Атабек Айджу, увидев глаза своего повелителя, отбросил саблю в сторону и
закрыл лицо ладонями.
Тудай-Менгу не стал ни о чем расспрашивать воинов. Он зарубил их здесь же,
над телом сына, и ни один из них не
подумал защищаться, ни один не закричал и не попросил пощады.
И никто из каравана Тудай-Менгу не посчитал их смерть несправедливой. Что
из того, что мальчик убежал от них, затеяв
игру, а они пошли в другую сторон, разыскивая его?
Пусть в смерти Бату виноват случай - не наткнись он на дремавшего секача,
не испугай его, и зверь никогда бы не напал
первым. Что из того, что тот, кто должен утонуть, сам бежит к воде? Воин,
охраняющий потомка великого Чингиз-хана,
обязан, если это нужно, поднять свою саблю даже против всесильного Неба.
С этого дня разум Тудай-Менгу словно погрузился в глубокий и темный
колодец. Он ни с кем не разговаривал, одиноко
сидел в юрте, и глаза его то затягивала мутная дремотная пелена, то они вдруг
светлели, становились холодными и ясными.
На третий день юного Бату похоронили на высоком речном берегу, и караван
вновь тронулся в путь, в улус Ногая.
Утром, на второй день после приезда Тудай-Менгу, Ногай, узнавший все о
постигшем его несчастье, разделил с ним его
печаль, сказал слова утешения.
Нойон кивнул в ответ, но душа его оставалась немой и не согрелась от
услышанного. Только через неделю пришел он в
себя. Но это уже был другой человек. Умер прежний - веселый и жизнерадостный -
Тудай-Менгу, и родился новый - хмурый
и равнодушный к миру и его радостям.
Он больше слушал Ногая, чем говорил, со всем соглашался и вскоре
засобирался в обратный путь.
Щедро одарив Тудай-Менгу подарками, Ногай, чтобы хоть как-то утешить его,
предложил: "Возьми любую девушку,
которая тебе понравится в моем улусе".
Но Тудай-Менгу покачал головой: "Я сделаю это в следующий раз".
Ногай опечалился. Дела Тудай-Менгу были плохи. Отказываясь, он поступил
так, как не поступил бы ни один монгол.
Вскоре после отъезда Тудай-Менгу к Ногаю из Золотой Орды прискакал со
словами приказа сын хана - Токтай.
Великий хан хотел, чтобы Ногай был готов выступить в поход на Кайду.
Ногай с почетом встретил Токтая, щедро одарил его и прибывших с ним людей.
Почтительно выслушав гонца, он сказал:
- Передай великому хану, что я всегда готов повиноваться его слову. Но еще
со времен Бату право ходить в походы на
Мавераннахр и Хорасан было оставлено эмирам и нойонам тех улусов, которые ближе
всего находятся к этим землям. У
меня же есть другие замыслы. Если великий хан Менгу-Темир решит выступить со
своими туменами против Кайду, то в дело
непременно вмешается ильхан Абак. Ведь Кайду обещал выдать за его внука Газана
свою дочь Кутлун-Шагу. Вот тогда я
стану необходим Золотой Орде. Как только наступит зима и замерзнут реки, я со
своими туменами привычным мне путем,
через Дербент и Ширван, выступлю против Абака и нанесу ему удар в спину. Если
Небо поможет мне и мои воины одержат
победу, разве это не охладит горячую голову Кайду и не заставит его искать мира
с Ордой?
Токтая слова нойона убедили, и он согласился с мудрым Ногаем. На второй
день Токтай отправился в Дешт-и-Кипчак,
чтобы передать отцу все, что он услышал.
- Я не стану женой Газана,- сказал Кутлун-Шага. Губы ее тронула улыбка, а
глаза смотрели на отца бесстрашно и весело.
- Почему ты так решила, моя Ангиар? - растерянно спросил Кайду. Он редко
называл дочь по имени, данному ей при
рождении, потому что считал, что ей больше подходит другое: Ангиар - Дар Неба.
- Газан младше меня. Да и не хочу я жить в чужой стороне. Ты же знаешь, что
я привыкла быть свободной...
Кайду осуждающе покачал головой.
- К чему мне ехать в Иран, если ты, сделавшись властителем, подарил мне
замечательный улус? Река Чу поит его земли.
Здесь привольно скоту, а подвластные мне кипчаки выращивают сады и сеют хлеб.
- Я подарил тебе богатый улус...- согласился Кайду.- Но надо думать о дне
завтрашнем. Твой брат Урус, чей тумен стоит у
Тарбагатайских гор, на берегу светлого Зайсана, сообщает нам, что все чаще воины
Кубылая приходят из Китая, чтобы
отнимать у подвластных нам родов скот. Это делается неспроста. Кубылай готовится
к войне, и выстоять против него будет
нелегко. Я ведь тоже приехал к тебе не в гости, а для того, чтобы взять из
твоего улуса часть войска и отдать его Урусу...
- Почему ты боишься, отец?! - глаза Кутлун-Шаги блеснули.- Разве мало мы
победили врагов? И если кто-то осмелится
напасть на твои владения, мы снова победим!
Кайду ничего не ответил дочери, долго молчал, потом сказал:
- Не так и далек Иран... Ты ведь знаешь, что земля, на которой родился я,
во много раз дальше. Даже быстрому соколу
потребуется много дней, чтобы долететь до берегов голубого Керулена... Но ведь я
не побоялся уйти в чужие края и сделать
их своими. Кроме того, Газан является внуком ильхана Абака, и, когда тот умрет,
его место займет отец Газана - Аргун. Как
скоро это произойдет - зависит от случая...
- А кто мой отец?! - вызывающе засмеялась Кутлун-Шага.- Разве не он правит
всем Мавераннахром, землями Семиречья,
Хорасаном и Восточным Туркестаном?!
Кайду упорно повторил:
- Именно поэтому ты должна стать женою Газана.
- Именно поэтому я не стану ею,- возразила Кутлун-Шага.- И еще я хотела
тебе сказать...
Кайду вскинул голову и в упор посмотрел на дочь. Она не опустила глаз.
- Я беременна...
Эта новость была для Кайду ударом. Гнев охватил его:
- От кого?
- От эмира Абдекула...
Хан заскрипел зубами. Абдекул - уйгур, недавно прибывший из Северного
Китая. Он был сыном уйгурского идикута,
владел грамотой, умел разговаривать с чужестранцами, и за это Кайду приблизил
его к себе.
Так вот чем отплатил хану этот человек! Шесть месяцев назад сам Кайду
послал его к Кутлун-Шаге, чтобы он провел
перепись людей в ее улусе и упорядочил сбор налогов.
Не знал, не ведал Кайду, чем обернется для него поездка красивого и
статного уйгура.
- Годы уходят, отец...- с грустью сказала Кутлун-Шага.- До каких пор лежать
мне в постели и не знать счастья
материнства? Так уж случилось... Говорят, что Газан принял мусульманскую веру, а
по ее законам я совершила грех: не
сделавшись женой, я зачала ребенка...
Кайду опустил голову и после долгого раздумья сказал:
- А ты думаешь, что твой поступок украсит мою Орду?!
- Отдай меня Абдекулу,- решительно сказала Кутлун-Шага.- И тогда никто не
посмеет злословить.
Кайду знал, что если он даже согласится с тем, о чем его просит дочь,
сплетен и злословия не избежать. Любой удивится
тому, что сильный и могучий Кайду отдал свою единственную дочь за сына
безвестного идикута. Нет. Достойным мужем для
Кутлун-Шаги мог быть только Газан. Род, из которого происходит он, правит ныне
Ираном, Азербайджаном, Ираком и
Румом. И быть может, очень скоро сам Газан станет ильханом.
Кутлун-Шаги назвала Абдекула эмиром. Стоит лишь Кайду пошевелить пальцем, и
от него не остантся даже праха.
Тяжк
...Закладка в соц.сетях
