Жанр: История
Золотая орда 1-3.
...ть его в ставке Орды советником.
Это было еще одно поражение, крушение последних надежд на могущество и
славу. Злоба, отчаяние захлестнули Саука.
Все кипело в нем и бурлило, в каждом слове и поступке других чингизидов чудилась
насмешка, но он, умея владеть собой,
сделал вид, что вполне доволен новым назначением. Только к орусутам он не мог
скрыть своей ненависти и потому при
каждом удобном случае советовал ханам уничтожать их.
И сейчас, глядя на непокорный орусутский город, Саук вдруг отчетливо
вспомнил приезд новгородских послов в Орду, к
хану Сартаку. Проклятые гяуры убили отца, они же преследовали и его самого. Ведь
именно тогда он едва не выпил
предложенную рыжебородым Святославом чашу отравленного вина. Если бы Саук знал,
что вино отравлено, он бы никогда
не прикоснулся к нему. Но во всем был виноват орусут, его глаза. С какой
ненавистью смотрел старый воин на монголов! В
его поступке был вызов, и, загоревшись ответной ненавистью, Саук превозмог
страх, который никогда не покидал его, и взял
чашу.
Сегодня все по-другому. Страха нет. За его спиной готовые подчиниться
любому его жесту, каждому слову пять тысяч
отважных воинов с глазами, горящими от скорой битвы и предстоящей добычи. Пусть
на старости лет, но пришло время,
когда в его власти совершить кровавую тризну по погибшему в орусутских землях
отцу. Он растопчет непокорные города,
превратит их в прах, и они уже больше никогда не смогут подняться из пепла,
чтобы перечить Золотой Орде.
Саук вдруг подумал, что было бы хорошо, если бы когда-нибудь в его руки
попал рыжебородый орусут Святослав. Он
заставил бы его сказать, почему тот так ненавидит монголов. Он припомнил бы ему
ту чашу с отравленным вином...
Запыхавшись от быстрого бега, гремя кривой саблей, к шатру приблизился
большой и тучный Каблан-нойон.
Саук сказал:
- Отправляя нас в поход, великий Берке-хан велел нам, прежде чем разрушить
город, спросить у орусутов, чего они хотят.
Возьми сотню воинов и отправляйся к ним. Если сочтешь, что желания их не
совпадают с нашими, зови орусутов, чтобы они
вышли сражаться с нами за крепостные стены. Не согласятся - пригрози, что сожжем
город, а самих предадим страшной
смерти.
- Слушаюсь и повинуюсь...
Каблан-нойон заторопился к своим воинам.
Вернулся он только в полдень.
- Я исполнил то, что повелели вы...
- Говори. Я слушаю.
- Завтра в это время орусуты выйдут из города.
На миг Сауку сделалось страшно. Где-то в душе он хотел и боялся этого
сражения, потому что живы были в памяти
горькие уроки, полученные им в молодости.
- Они не пожелали выказать нам свою покорность?
- Нет.- Каблан-нойон наклонил свою большую и тяжелую голову.- Я не смог
узнать, где находится князь. Приближенные
же к нему люди схвачены и посажены в яму. Бунтует чернь. Руководят всем поп по
имени Ростислав, а советником у него
старик Святослав из Новгорода. Говорят, что они братья. Восставшие заковали
Китака в цепи, Изосима, принявшего нашу
веру, казнили. Горожане сказали: "Если вам нужен Китак, то возьмите его, но ни
податей, ни налогов мы давать вам больше
не станем".
- Что говорили еще?
- Требовали, чтобы мы никогда не присылали к ним бесерменов.
- И что ты сказал им?
- Я ответил, что этому не бывать. Велел освободить Китака, прекратить
бунт... Если же они не сделают этого, то мы
предадим их смерти.
- Что ответили они тебе?
- Чем так жить - лучше умереть.- Каблан-нойон помолчал.- Я думаю, что они
не остановятся ни перед чем...
- Врагов много?
- Нет. Только горожане и те, кто пришел из ближних деревень. Вооружены чем
попало...
- Что ты предложишь? Как нам следует поступить?
- Зачем откладывать то, что мы можем сделать сейчас? Надо начать штурм
города. Иначе кто знает - не идет ли им
помощь от других городов? Сегодняшние орусуты - не вчерашние. Я видел это. Тот,
кто разделся, не испугается и
обязательно войдет в воду. У орусутов нет страха, и потому не стоит тянуть
время.
- Пусть будет так,- важно согласился Саук.- Ты угадал мои мысли.
Гортанные крики пронеслись над лагерем монголов. Забегали, засуетились
люди. Тревожно и пронзительно ржали кони.
- Вперед! - приказал Саук.- Да поможет нам дух - аруах великого Чингизхана!
Штурм был яростным и недолгим. Когда огненно-красная луна поднялась над
черными орусутскими лесами, город пылал,
словно огромный костер. Но и в ночи, посветлевшей от багрового пламени, до
самого рассвета звенело железо об железо,
тонко взвизгивали стрелы, ржали кони и яростные голоса сражающихся уносились к
далеким звездам.
Жители города, видя, что им не устоять против монголов, убили Китака и
других заложников. Она дрались до конца, без
страха за свою жизнь, ибо знали, что смерть теперь для них единственная
возможность перестать быть рабами.
На рассвете всех, кого удалось схватить, монголы согнали на главную площадь
города. Вокруг на месте изб дымились
черные груды бревен и смрадный дым пожарища поднимался к белесому утреннему
небу.
Израненные, окровавленные люди стояли, тесно прижавшись друг к другу, и
ничего, кроме дикой, нечеловеческой
усталости, не увидел на их лицах Саук.
Он сидел на коне и пытался разглядеть у орусутов хотя бы какое-то
проявление страха, но его не было, и это бесило
монгола.
Взгляд Саука остановился на лицах двух высоких рыжебородых стариков.
Непокрытые седые головы, кряжистые,
сильные фигуры, позы, в которых они стояли, говорили, что это не рядовые
горожане.
Саук всмотрелся. Один из стариков показался ему знакомым, и, тронув повод
коны, он подъехал к нему. Концом камчи
приподнял подбородок пленника.
Нет, ошибиться Саук не мог. Это был Святослав, о котором он вспомнил
накануне битвы. Улыбка тронула его бледные
старческие губы:
- Видишь, орусут, мы снова встретились...
Все в кровоподтеках, опухшее лицо старого воина не дрогнуло.
- Вижу. Значит, судьба...
Саук не выдержал ненавидящего, тяжелого взгляда Святослава и отвел глаза.
- Сейчас ты будешь смотреть на дело рук своих. Ты возмутил орусутов. Они
заплатят за это жизнью. Так будет всегда и со
всеми, кто посмеет выступить против монголов.
Святослав ничего не ответил. Саук резко повернул коня и отъехал на прежнее
место, чтобы вершить месть.
Дюжие воины выволакивали из толпы пленников - первого, кто попадал под
руку. Казнь назначал сам Саук.
- Зарубить,- бросал он.
Сидящий на коне палач - уже немолодой, но могучего сложения монгол -
выхватывал из ножен кривую саблю и, привстав
на стременах, с оттяжкой рассекал пленника от плеча до пояса.
Каблан-нойон после каждого ловкого удара щурил глаза и довольно цокал
языком, выражая тем самым свое одобрение.
Иногда, для разнообразия, Саук приказывал:
- Убить по-монгольски.
В этом случае роль палачей выполняли другие воины. Они хватали
приговоренного, валили ничком на землю и загибали
ему пятки к затылку. Короткий вскрик, хруст переломленного позвоночника - и
безжизненное тело волокли в сторону.
- Зарубить...
- Убить по-монгольски...
Короткие, спокойные приказы Саука падали на обреченных людей.
Саук ликовал. Вот она, достойная месть за отца, за собственную неудавшуюся
жизнь. Проклятые орусуты! Раньше он
только видел, как вершили казнь монгольские ханы, сегодня он делал это сам.
Пусть трепещут! Пусть те, кого он нарочно
оставит в живых, расскажут другим о его мести и передадут потомкам имя "Саук".
Орусуты должны смириться, должны
навсегда запомнить, что само Небо готовило им судьбу быть рабами, что за любое
непокорство будут расплачиваться они
жизнью. Велика сила монголов, а сердца их из камня -они не знают ни сострадания,
ни пощады.
Росла гора трупов. Над площадью плыли смрадный запах пожарища и запах
горячей человеческой крови.
Когда очередь дошла до стариков братьев, Каблан-нойон, склонившись к Сауку,
сказал:
- Это зачинщики бунта. Ростислав и Святослав...
- Знаю.- Саук помедлил.- Сколько погибло наших воинов при взятии города?
- Две тысячи...
Саук поморщился:
- Кто из этих стариков младше?
- Ростислав... Ему шестьдесят семь лет...
- Поставьте их рядом.
Воины исполнили приказ Саука. Тот долго всматривался в лица братьев.
- Ты очень любишь своего младшего брата? - спросил он вдруг Святослава.
- Да...
- Хорошо...
Саук задумался. Ему вспомнился случай, который произошел двенадцать лет
назад в Бишбалыке.
Уйгурский эмир Баурчин, христианин по своей вере, повинуясь приказу одной
из жен Угедэя - Огул-Гаймыш, должен был
устроить в землях, населенных уйгурами, большую резню мусульман. Главе
последователей пророка Мухаммеда -
Сейфутдину стало об этом известно. Но что он мог поделать? Только чудо могло
спасти мусульман. И по воле аллаха оно
свершилось.
Баурчин решил съездить в Каракорум, чтобы еще раз услышать подтверждение
приказа от самой Огул-Гаймыш, но в это
время великим ханом был объявлен Менгу. Сейфутдин, зная веротерпимость нового
монгольского владыки, опередил эмира
и упросил хана заступиться за мусульман.
Едва Баурчин прибыл в Каракорум, как был схвачен и брошен в зиндан. Эмир
долго не сознавался в задуманном, пока во
всем не призналась Огул-Гаймыш. Участь его была решена.
Хан Менгу сам вынес смертный приговор Баурчину. Он велел казнить его в
Бишбалыке, которым тот еще недавно
управлял, на глазах у всего народа.
О-о-о! Саук до сих пор не может забыть то, что он тогда видел. Только
монгол, храбрый и беспощадный воин, может
придумать такое.
Баурчина, красивого, стройного, смуглолицего, привели на место казни
закованным в цепи. Глашатай прокричал народу
волю хана Менгу:
- Уйгурского эмира Баурчина за преступный умысел вырезать в Бишбалыке
преданных душой и телом великому хану
Менгу мусульман - казнить. Сделать это, зарезав ножом, должен самый близкий ему
человек. Свершивший казнь да займет
его место.
Два воина поставили Баурчина на возвышение, на котором должна была
произойти казнь. И сейчас же из толпы вышел
молодой черноусый воин, лицом очень похожий на эмира. Это был его родной младший
брат Уркенжем. Глашатай,
прокричавший слова хана, подал ему нож. Палачи свалили Баурчина на помост,
связали ему руки и ноги.
Уркенжем, словно собираясь резать барана, опустился на одно колено рядом с
братом и выжидательно посмотрел на
глашатая. Тот кивнул. Не спеша, спокойно наклонившись к лицу Баурчина, Уркенжем
полоснул его по горлу большим
ножом. Потом он поднялся на ноги, весь обрызганный кровью, и невидящими,
остановившимися глазами снова посмотрел на
глашатая. Тот, взяв из рук слуг красный чапан, символизирующий власть эмира,
накинул его на плечи убийцы, а на голову
надел борик, отороченный мехом куницы.
Привыкшие к жестокости монголов, люди видели подобное впервые. Толпа
потрясенно молчала, и только несколько
неуверенных, робких голосов попытались выкрикнуть: "Пусть растет твоя слава,
эмир!"
Новый эмир сделал палачам знак, чтобы они убрали тело брата, и, сев на
черного иноходца, вся сбруя которого была
украшена серебром, поехал во главе своих нукеров в город.
Да, подобное нельзя забыть. Саук словно бы заново пережил в эти мгновения
когда-то виденное.
- Мы знакомы с тобой,- сказал он Святославу.- Помнишь, как мы сидели за
одним дастарханом, когда еще был жив хан
Сартак? В память об этом я хочу подарить тебе жизнь. Но вина твоя тяжела, и не
наказать тебя нельзя.- Саук помедлил,
впился взглядом в лицо Святослава.- Ты должен задушить собственными руками
младшего брата. Он все равно будет убит.
Если сделаешь, как я тебе сказал, слово мое крепкое, ты останешься жить...
Старый воин опустил голову и долго молчал. Мутная слеза скатилась по его
обветренному, иссеченному годами лицу.
- Пусть будет так,- тихо сказал он.- Прикажи своим воинам развязать мне
руки.
Душа Саука ликовала. Такого еще не видели и не знали орусуты. Пусть
запомнят этот день навсегда. Да разве может быть
в подлунном мире по-иному? Кто решится отдать свою жизнь ради другого, да еще
обреченного? Страх за себя дороже
родной крови. Этому закону следовали даже чингизиды, люди, отмеченные перстом
самого бога.
Страшную месть придумал Саук для Святослава. Никогда люди не простят ему
убийства брата, и все отпущенные ему
Небом годы будет бродить этот когда-то сильный воин изгоем среди своего народа.
Страшнее смерти может быть только позор. Его не смоешь ничем: ни
поступками, ни словами. Так пусть же, выполнив
условие, Святослав живет, но отныне ясный день станет для него темной ночью и
каждый шорох будет гнать его, точно
дикого зверя, в лесные чащи, подальше от людей, дорог и троп. Живой мертвец
начнет бродить по орусутской земле, вселяя
ужас в каждого, кто осмелится хотя бы только подумать о непокорности.
Глаза Саука горели мстительным огнем.
- Развяжите его! - велел он нукерам.
Те поспешно исполнили приказ.
Все так же, не поднимая головы, старый воин стоял перед Сауком, медленно
растирая посиневшие от волосяного аркана
руки.
- Ну, что же ты! - нетерпеливо сказал тот.
Святослав резко вскинул голову. На миг глаза двух стариков - орусута и
монгола - встретились. И вдруг Святослав
метнулся вперед. Мелькнул в воздухе, словно крыло птицы, красный чапан падающего
с коня Саука.
Все произошло так быстро, что ни один воин не успел ни двинуться с места,
ни выхватить саблю. Когда же они бросились
и оторвали, наконец, орусута от Саука, все было кончено. Свершилось страшное.
Монгол неподвижно лежал на сырой,
истерзанной копытами коней земле с раздавленным, измятым кадыком.
- С дороги! Прочь с дороги! - закричал Каблан-нойон, надвигаясь грудью
своего огромного жеребца на Святослава.
Заслоняя в страхе лица руками, отпрянули в сторону нукеры. Яростно
взвизгнула, остро блеснула в лучах утреннего
солнца кривая монгольская сабля...
Великий хан Золотой Орды Берке ликовал. Тумены Ногая, легко преодолевая
сопротивление врага, все больше
продвигались в глубь Азербайджана. За несколько недель расправился с орусутами
Каблан-нойон - сжег непокорные города,
залил их землю кровью. С верховьев реки Или в ставку приехала желанная КутлунШага.
Кому же радоваться, если не хану, когда храбрые воины прославляют его имя
новыми победами?
Хан не должен знать плохого настроения, потому что все радости волею неба
принадлежат ему одному. Пусть льется
кровь, пусть плачут на пепелищах рабы! Что из того? Сердце настоящего монгола
должно ликовать при виде крови и слез!
И совсем не важны потери. Пусть погибли многие из тех, кто добыл для него
победу! К чему думать, что где-то есть на
свете люди, оплакивающие павших? Вместо них придут другие - молодые и сильные, и
они будут служить хану преданно и
верно, и станут повиноваться любому его желанию и приказу.
"Погибших забудут , зато победы останутся в веках" - так говорил великий
Чингиз-хан, не знавший страха и сомнений.
Будь иначе, монголы никогда не стали бы самым сильным народом.
Берке жаждал новых побед, и поэтому приезд Кутлун-Шаги и радовал его, и
огорчал. Вспыхнувшее с новой силой чувство
к молодой женщине постоянно боролось в нем с желанием немедленно отправить ее в
улус отца с новым войском, чтобы
помочь тому в борьбе с Алгуем.
Но осмотрительность на этот раз словно покинула Кутлун-Шагу. К тому
времени, когда она прибыла в верховья Или с
войском, которое дал ей хан Берке, было поздно. Многое изменилось здесь, пока
она предавалась любовным утехам.
Потерпевший в свое время поражение от Кайду, тщеславный и горячий Алгуй не
мог с этим смириться. Он собрал новое
войско и под предводительством эмира Бухары и Самарканда Мусабека двинул его на
своего врага.
И снова битва произошла на берегах желтой реки Или. На слабо всхолмленной,
рыжей от яростного солнца равнине
встретились соперники. Местность как будто благоприятствовала действию
кипчакской конницы Кайду, но, поредевшая в
последних сражениях, та уже не представляла прежней грозной силы, а Кутлун-Шага
все не возвращалась с подмогой от хана
Берке.
Отступать было поздно. И, уповая на волю аллаха, Кайду двинул свои тумены
навстречу войску Алгуя...
Битва была недолгой, но жаркой. Кайду с остатками разгромленного войска
пришлось спасаться бегством.
И здесь в спор потомков Чингиз-хана вмешался случай. В один из жарких дней
скоропостижно от разрыва сердца
скончался Алгуй.
Жестокая борьба за власть в Джагатаевом улусе вспыхнула с новой силой.
Недавним победителям было теперь не до
Кайду. Собрав войско и безжалостно расправившись с родственниками, объявил себя
новым ханом сын покойной Эргенехатун
-Мубарекшах.
А в это время, получив долгожданную помощь от Берке, Кайду укрепил войско и
занялся окончательным покорением
Семиречья.
Караван жизни, не зная остановок, шел вперед. И новые тропы, новые
направления выбирал себе непонятный и
загадочный для людей караванбаши по имени Судьба.
В год свиньи, в год распрей и вражды между потомками сыновей Чингиз-хана,
был убит Есен-Тюбе, рожденный от
Мутигена - сына Джагатая. Дети же его - Барак, Момун, Басар - воспитывались все
это время в Китае, у Кубылай-хана.
Самым умным и дерзким среди них был Барак.
Великий хан Кубылай, недовольный тем, что Мубарекшах самовольно, без его
согласия, завладел троном Алгуя, повелел
Бараку отправиться в Джагатаев улус и управлять им совместно с самозваным ханом.
Когда же посланец Кубылая прибыл в
ставку Мубарекшаха и увидел, что новый хан утвердился здесь прочно и никакого
разговора о совместном правлении быть
не может, он поступил мудро - скрыл истинную причину своего приезда и, не давая
воли чувствам, смиренно попросил у
Мубарекшаха в управление бывший аймак своего отца, раскинувшийся на берегу
Сейхуна.
Новый властитель Джагатаева улуса милостиво выполнил просьбу родственника.
Барак же, прибыв в аймак, подобно
мудрому Кайду, стал усиленно собирать вокруг себя верных людей, родных и
близких.
Незаметно, исподволь копил он силы, переманивая на свою сторону влиятельных
нойонов. И когда Мубарекшах,
обеспокоенный действиями Барака, выступил против него, тот встретил хана близ
Ходжента и в упорном сражении одержал
верх. Сам Мубарекшах был пленен. Пробыв ханом меньше года, он потерял власть и
вынужден был уступить трон Бараку.
Все богатства, вся власть в улусе принадлежали теперь Бараку. Как и другие
чингизиды, он не собирался делить ее ни с
кем. И потому уже без страха и должного уважения смотрел в сторону своего
недавнего покровителя.
Кубылай, внимательно следивший за тем, что делает Барак, решил одернуть
зарвавшегося родственника, напомнить, кому
тот обязан своим неожиданным и быстрым взлетом.
Великому хану Северного Китая, куда входила и часть Монголии, для
исполнения его заветной мечты необходимо было
держать в повиновении земли, входящие в Джагатаев улус. Кубылай надеялся со
временем повторить великого Чингиз-хана -
собрать все земли, покоренные монголами, под одну сильную и крепкую руку.
Поэтому-то он и отправил на Барака
шеститысячный отряд отборных монгольских воинов.
Однако новый хан не испугался угрозы и двинулся навстречу с
тридцатитысячным войском. Посланный Кубылаем отряд
не принял вызова и отступил в свои владения. Кубылай решил отложить месть.
События в Китае заставили его на время
отвлечься от того, что происходило на западных границах. А Барак, счастливый от
своего успеха, разрушил город Хотан и
повернул свои тумены в Мавераннахр.
Безмятежной, состоящей из одних удач и радостей виделась ему жизнь. Самой
большой и сильной из ближайших соседей
была Золотая Орда, но хан Берке, казалось, сидел в своих владениях тихо и не
собирался угрожать Джагатаеву улусу. Ни
Кубылай, ни Кулагу, занятые своими делами, больше не предпринимали попыток
вмешаться в дела Барака. Но спокойствие
было только внешним.
Пока в улусе шла борьба за власть, Кайду овладел всем Семиречьем и дошел до
берегов реки Талас, вплотную
приблизившись к подвластным Бараку землям. Это была уже угроза. Окрыленный
легкими победами, новый хан двинулся
навстречу туменам Кайду.
В середине месяца желтоксана "Желтоксан - месяц декабрь." их войска сошлись
на берегу Таласа. Сам Кайду был болен,
и сражением руководил один из его сыновей. Удача отвернула от него свое лицо.
Потеряв большое количество воинов, ему
пришлось отступить. Но и Барак не смог продолжить преследование разбитого врага.
Задули вдруг свирепые студеные
ветры, ударили морозы, и его тумены, привыкшие к благодатным теплым зимам
Мавераннахра и Хорезма, вынуждены были
покинуть Семиречье.
Барак возвращался в свой улус в полной уверенности, что летом он снова
встретится с Кайду и навсегда разделается с
опасным соседом. Но планам его не дано было осуществиться. Золотая Орда,
обеспокоенная тем, что Барак становится с
каждым днем все сильнее и могущественнее, послала в помощь Кайду
пятидесятитысячное войско. Привыкшие к суровым
условиям, на выносливых степных конях, кипчаки и аланы, составляющие основные
силы войска, двинулись в земли
Джагатаева улуса. Вел их опытный военачальник, брат хана Золотой Орды -
Беркенжар.
Ногай почти завершил покорение Азербайджана. Орусутские города, укрытые
снегом, затаились в своих лесах и, казалось,
навсегда отказались от мысли выражать непокорность Орде. И все-таки Берке не
удалось вкусить пьянящую радость победы.
В то время, когда его тумены готовились к битве с Бараком, умерла средняя
жена хана, и он взял молодую жену Акжамал
- красавицу с большими и прекрасными, как у верблюжонка, глазами. Она была
дочерью бая из рода аргын, которому
принадлежали несметные табуны лошадей, бродившие по просторам кипчакских степей.
Берке жил в ожидании добрых
вестей.
Но беда уже кружила над его головой, и хан Золотой Орды не знал, что она
совсем близко.
Коломону было всего десять лет, когда он впервые услышал о монголах. Жил он
тогда в стране армян, где его отец,
знаменитый ромейский мастер, строил один из монастырей.
Страшные слухи забродили над городами и селами. На базарах, открыв от
удивления рты и выпучив глаза, слушали люди
рассказы о диких всадниках, мчащихся на короткогривых конях с той стороны,
откуда восходит солнце.
Слухи были быстрыми и неясными, словно принесенные порывами ветра. Люди
удивлялись им, но никто не верил, что
страшные воины когда-нибудь придут в их земли, рассеченные глубокими ущельями и
долинами.
Отец Коломона по-прежнему строил монастырь, и мальчик целыми днями был
рядом с ним. Его завораживала
удивительная игра красок, которыми расписывал стены отец, и он мог подолгу
смотреть, как ловко и сноровисто работают
каменотесы. Отец учил сына гармонии линий и открывал мальчику все, что тот хотел
знать.
Но однажды таинственные монголы появились в предгорьях Кавказа. И слухи
перестали быть слухами, а сделались
страшной правдой.
Ведомые Субедэем и Джебе-нойоном, монгольские тумены через Хорезм вышли в
Северный Иран. Один за другим
запылали города Хар, Кум, Зенджан, Казвин. Напуганные жестокостью завоевателей,
жители Хамадана откупились от
монголов огромной данью.
Перезимовав близ города Рея, где было достаточно корма для конницы, монголы
с наступлением весны вторглись в
Азербайджан. Здесь они не встретили серьезного сопротивления и повернули своих
коней в Грузию. Грузины и армяне
выставили против пришельцев объединенное двадцатитысячное войско. Руководили им
царь Грузии Лаша и атабек Иване.
Близ города Ани произошла жестокая битва. И здесь монголы прибегли к своему
излюбленному коварному приему.
Джебе с пятитысячным отрядом укрылся в засаде, а главный удар принял на себя
Субедэй. Исход битвы, казалось, был решен
- монголы обратились в бегство. И только когда нарушились боевые порядки грузин
и армян, всадники Субедэя вновь
повернулись к ним лицом, а в тыл ударил отряд Джебе.
Понеся большие потери, Лаша и Иване вынуждены были отступить. Но ни
грузины, ни армяне не были сломлены.
Бог войны Сульдэ еще не отвернулся от монголов, но уже где-то близко
бродила беда. И тогда мудрый Субедэй, словно
предчувствуя ее, велел повернуть свое войско, отягощенное богатой добычей, на
север.
Разрушив Шемаху, монгольские тумены остановились у города Дербента.
Неприступная, построенная на горе крепость
преграждала им путь в кипчакские степи. Воздвигнутый еще в пятом веке, во время
царствования Сасанидов, Дербент
принадлежал теперь Ширван-шахам. Крепость была хорошо укреплена, и ее недаром
называли "Железными воротами".
Мимо нее ни на юг, ни на север не мог пройти ни один человек.
Теснимые с тыла отрядом грузин и армян, монголы оказались в ловушке.
И тогда они отправили своего посла к правителям Дербента. О дружбе и мире
просили Субедэй и Джебе, богатую плату
предлагали за право пройти через железные ворота.
Дербентцы заколебались. Десять самых знатных людей отправились к монголам,
чтобы начать переговоры. По приказу
Субедэя они были схвачены, и один из них на глазах у остальных был зарублен.
Оставшимся в живых приказали показать обходной путь. В противном случае их
всех ждала смерть.
По горным кручам, по едва заметным тропам, избежав полного поражения,
монгольские тумены вышли на земли
Северного Кавказа. Длинным и кровавым был путь войска Субедэя и Джебе, прежде
чем они вернулись в родные
монгольские степи, на берега Онона и Керулена...
Нашествие не коснулось юного Коломона. Их семья укрылась за мощными стенами
города Ани, который не удалось взять
монголам. Но прошло совсем немного лет, и он снова стал свидетелем страшных
событий, снова лилась кровь и черным от
дыма пожарищ становилось солнце.
Коломону в это время было уже восемнадцать лет. На этот раз беда не обошла
его. Отца схватили хорезмийцы, угнали в
рабство, мать умерла.
Коломон остался один, но он уже познал тайны мастерства и умел строить. Так
же, как и отец, он возводил монастыри и
церкви.
Неспокойно было на границах земель грузин и армян. Короткие передышки
сменялись жаркими схватками, и все сильнее
чувствовалось приближение большой грозы. Люди жили в постоянном страхе, тень
близкой беды уже раскинула свои черные
крылья над горами Кавказа.
Вскоре после возвращения из кипчакских степей Субедэя и Джебе в возрасте
семидесяти двух лет скончался великий
Чингиз-хан. Чувс
...Закладка в соц.сетях
