Жанр: История
Золотая орда 1-3.
...ие думы овладели Кайду. Предстояло держать ответ перед Абаком. Как
сказать ему, что дочь прижила ребенка от
пришельца из Китая? В подобных случаях потомки Чингиз-хана обычно не мучились в
поисках решения. Кутлун-Шага
должны была умереть. А мертвых не отдают в жены, и Абаку ничего не надо
объяснять. Имя хана, его род не узнает позора.
Смерть всегда помогала чингизидам решать самые трудные дела. И сейчас выход был
один.
Мысль о возможной смерти дочери заставила содрогнуться Кайду.
Нет! Это не должно произойти. Недаром среди всех потомков Джагатая и Угедэя
он считается самым умным и хитрым.
Время поможет ему, подскажет, как следует поступить, а пока...
- Хорошо,- сказал Кайду.- Я сделаю так, как хочешь ты...
Кутлун-Шага обняла отца:
- Я знала, что ты скажешь мне эти слова.
- Разве я мог поступить иначе, моя Ангиар, мой Дар Неба? - со вздохом
ответил он.
- Не надо печали, отец,- лицо Кутлун-Шаги светилось радостью.- Я
приготовила тебе чудесный подарок.
Кайду выжидательно посмотрел на дочь.
- Ты помнишь, как Берке-хан приказал убить десять тысяч рабов, когда они
выразили непокорность?
- Да.
- И знаешь, что причиной смуты был мастер-строитель из Рума?
Кайду кивнул.
- Вместе с ромеем из Сарай-Берке бежала тогда кипчакская девушка по имени
Кундуз.
Кайду наморщил лоб.
- И об этом слышал. Говорят, она была красавица?
- Да. Она хороша лицом и телом. Но самое красивое у нее - это волосы. Я
никогда не видела таких... Сейчас ты увидишь
это сам.
Кутлун-Шага хлопнула в ладоши. В юрту вошла служанка.
- Приведи длинноволосую женщину и ее сына.
Та молча поклонилась и, пятясь, вышла.
Кутлун-Шага повернулась к отцу:
- У женщин и цветов время отнимает красоту. Молодость Кудуз прошла, но
волосы остались прежними. Наверное, из-за
них мужчины всегда любили ее. Ревнуя кипчачку к Кулагу, Тогуз-хатун отрезала ей
косы, но они выросли вновь. И с Беркеханом,
наверное, произошло то же, когда она попала к нему. Но он не смог
насладиться ее прелестями. В первую же ночь
кипчачку выкрали беглые рабы. Помнишь, Берке велел сжечь Черный лес на берегу
Итиля, где скрывался отряд беглецов?
Кундуз была там, но ей удалось спастись вместе с сыном.
- Но как она попала к тебе?
- Мои воины нашли ее в караване, который шел из Золотой Орды в Алмалык. Про
остальное спроси у нее сам. Я берегла
ее для тебя...
Кутлун-Шага говорила все верно, но только не знала она, что семилетний
Акберген не был сыном Кундуз. Мальчик был
рожден Акжамал и Салимгиреем, но они в ту страшную ночь пожара на берегу Итиля
приняли смерть от воинов ТудайМенгу.
И не в Алмалык пробиралась Кундуз, а в Бухару. После того как не стало
Коломона, мир словно лишился красок.
Женщины, которым удалось спастись вместе с ней, вскоре разбрелись по необъятной
Дешт-и-Кипчак искать свою судьбу.
Кундуз же осталась жить в маленьком бедняцком ауле на берегу Жаика. Она называла
Акбергена своим сыном, ходила в
рваной одежде, помогала людям ухаживать за скотом, доила кобыл. Ее считали
полоумной, не прогоняли, давали еду.
Но так долго продолжаться не могло. Узнавший свободу не променяет ее
никогда на такую жизнь. Долгими зимними
ночами, лежа в дырявой бедняцкой юрте, приютившей ее, Кундуз вспоминала прошлую
жизнь, думала о будущем. Надо
было, чтобы подрос, окреп, научился сидеть в седле Акберген. Да и уходить в эти
годы было некуда.
В степи было спокойно. Лишь иногда доходили слухи, что где-то появился
отряд разбойников-барымтачей. Они грабили
всех подряд, угоняли скот и у богатых, и у бедняков. Таких Кундуз презирала.
Жадно прислушивалась она к новостям, которые порой приносили
останавливающиеся на отдых в ауле дервиши.
Шли мимо караваны из далеких земель, но везде было тихо. Дрались между
собой только ханы, делили, отнимали друг у
друга земли. Акберген подрос и уже помогал Кундуз - пас весною ягнят.
Но однажды она услышала то, что так долго ждала. Шепотом, боясь доносов,
караванщики рассказали, что в Бухаре вновь
неспокойно. Появился улем Тамдам и зовет народ прогнать монголов.
Хорошо знала это имя Кундуз. Она помнила, как по ночам, подбросив в костер
сучьев, рассказывал Салимгирей о
бесстрашном Махмуде Тараби, о своем товарище Тамдаме, поднимавших ремесленников
Бухары против монгольских
владык и баскаков. Знала она и о том, как спас Салимгирей Тамдама.
Больше не было сил оставаться в ауле. И Кундуз упросила одного из
караванбаши, направляющегося в Бухару, взять ее с
собой.
Путь был не близкий. Начинался он в Дешт-и-Кипчак, шел через Монгольские
горы, огибал Арал, и дальше тропа вела к
Бухаре. Миновать долину Чу караван не мог.
Еще недавно эти земли принадлежали Золотой Орде, но сегодня ими правил
Кайду. Он знал, что Менгу-Темир не
смирится с потерей и рано или поздно придет сюда с войском. Опасаясь лазутчиков,
Кайду велел проверять все проходящие
караваны.
Караванбаши было известно, что в Бухаре неспокойно, и он решил схитрить и
сказал, что идет в Алмалык.
Кутлун-Шага никогда не видела Кундуз и все же легко догадалась, кто она
такая. Снова, в который раз были виноваты
косы. Кундуз постоянно отрезала их, но волосы росли быстро и были, как прежде,
прекрасными и густыми. Чтобы косы не
мешали в пути, она обернула их вокруг талии.
Кутлун-Шага была не только воином, но и женщиной, и потому глаза ее сразу
же остановились на Кундуз.
Если человек имеет что-то особое - доблесть или богатство, ум или
необычайной красоты волосы,- слух об этом быстро
расходится по всей степи среди кочевников.
Сидя на черном иноходце, разглядывая тех, кто толпился перед ней в ожидании
решения своей участи, Кутлун-Шага
внимательно рассматривала Кундуз. Лицо женщины хранило следы былой красоты, а
главное - косы... Они-то и подсказали
правительнице улуса, кто эта женщина...
- Развяжи косы...- властно сказала она.
Кундуз молчала.
Тогда Кутлун-Шага приказала одному из нукеров:
- Сделай это ты.
Невысокий кривоногий нукер скатился с седла и подбежал к женщине.
Едва он протянул к ней руки, как стоящий рядом Акберген кинулся на монгола.
Тот легко отбросил его в сторону.
Мальчик упал, но тут же вскочил на ноги. Рукояткой камчи нукер наотмашь ударил
его несколько раз по голове и лицу.
Кровь залила глаза Акбергена.
Метнулась к нему Кундуз, опустилась на колени, закрыла телом. А потом,
глядя снизу вверх на сидящую на коне КутлунШагу,
крикнула:
- Останови своего пса! Я сама сделаю то, что ты хочешь!
Рывком Кундуз развязала тугие жгуты кос, и они, подобно двум черным змеям,
упали на пыльную землю.
- Значит, это ты и есть та Кундуз?
- Да. Но в чем виноваты я и мой сын? Почему ты велишь поступать со мной как
с рабыней? Или все оттого, что у меня
длинные косы?
Кутлун-Шага усмехнулась. Она знала все, что рассказывала степная молва.
- Если бы ты была виновата только в этом...- И обращаясь к нукерам, велела:
- Женщину с ребенком заберите в Орду и
поручите надежным людям...- Кутлун-Шага недобрым взглядом посмотрела на
караванбаши.- Кто вы такие и куда держите
пусть?
- Я купец,- вкрадчиво сказал тот.- У меня есть разрешение заниматься
торговлей. Об этом знает отец ваш Кайду...
- Чем подтвердишь свои слова?
Караванбаши торопливо полез за пазуху и достал шелковый платок. Руки его
дрожали от волнения, и он, с трудом
развязав тугой узел, достал серебряную пластинку - пайцзу.
- Эту пайцзу мне дал в свое время великий хан Угедэй...- заглядывая в глаза
Кутлун-Шаге, сказал он.
Пайцзы появились еще при Чингиз-хане. Они были золотыми, серебряными,
медными, чугунными, деревянными. И
изображения на них были разные: оскаленная голова тигра, спокойно сидящий тигр,
летящий сокол... Каждая пайцза давала
своему владельцу определенные привилегии: или беспрепятственный проход через все
земли, принадлежащие монголам, или
право не платить налог от проданных товаров, или право первым получать сменных
лошадей на ямах, через которые
спешили гонцы...
Разное было значение у пайцз, и каждый монгол обязан был их знать.
- Я знаю,- снова сказал караванбаши,- моя пайцза не золотая, а всего лишь
серебряная, и я готов уплатить за товары,
которые везу через ваш улус.
Выражение лица Кутулн-Шаги стало не таким грозным.
- Хорошо,- сказала она.- Мои нукеры осмотрят твои товары и возьмут то, что
положено взять... И тогда ты сможешь
продолжить свой путь.
Кутлун-Шага круто повернула своего иноходца и поскакала в ставку. Поднимая
облако пыли, последовали за ней
охранявшие ее нукеры.
Через некоторое время два воина погнали по степи Кундуз и Акбергена. Солнце
уже садилось за край земли, но они не
спешили - ставка правительницы улуса была рядом, за близкими невысокими
курганами.
Кундуз знала обычаи и законы степи, и потому ей нетрудно было предсказать
свою судьбу. Ничего хорошего не
предвещал новый день и встреча с Кутлун-Шагой. Можно было надеяться на чудо, но
в чудеса Кундуз давно не верила.
Слишком много было в ее жизни горя и слез, и слишком короткой оказывалась
радость: Кутлун-Шага многое знает и
обмануть ее не удастся.
Кундуз вдруг почувствовала, что устала жить. Ей было безразлично, как
распорядится ее судьбой дочь Кайду. И только то,
что рядом был Акберген, мальчик, которого она давно уже приняла сердцем и
считала своим сыном, заставляло лихорадочно
искать выход.
Унижаться, молить о пощаде бесполезно. Кундуз знала: сердце отпрысков
Чингиз-хана каменеет при виде унижения, а
глаза жаждут увидеть еще больше. И она решила, что уж если нет никакой надежды
помочь себе и Акбергену, то хотя бы
умереть надо достойно.
Утром хмурые, молчаливые нукеры повели Кундуз и Акбергена к белому
двенадцатикрылому шатру. Сердце Кундуз
билось так сильно, что потемнело в глазах и, когда ее втолкнули в прохладный
полумрак шатра, она долго ничего не могла
рассмотреть.
Наконец глаза ее снова начали видеть.
Кутлун-Шага полулежала на почетном месте - торе, застланном белым войлоком,
опершись на большую пуховую
подушку.
- Сядь.
Кто-то сзади дернул Кундуз за руку, и она опустилась на разостланный у
входа, сплетенный из тростника коврик.
Равнодушный взгляд ее скользнул по богатому убранству шатра, по огромным,
красочно расписанным орнаментом
сундукам, стоящим у стен, со стопками разноцветных подушек на них. В шатре было
много женщин и девушек.
Не отводя глаз от лица Кундуз, Кутлун-Шага приказала:
- Дайте им кумыса. Наверное, после вчерашнего жирного куырдака они страдают
от жажды,- в голосе дочери Кайду
послышалась насмешка.
Пожилая, с усталым лицом женщина, взболтав в сабе кумыс, налила деревянным
черпаком две большие чаши - тостаганы
и протянула их Кундуз и Акбергену.
- Спасибо, апа,- тихо сказала Кундуз. Она отпила из чаши глоток и поставила
ее перед собой.
- Вижу, что жажда тебя не мучит,- Кутлун-Шага резко приподнялась и села помужски,
поджав под себя ноги.- Теперь
скажи мне, почему ты убежала от Берке-хана и не захотела стать его женой? Разве
это не великая честь для любой девушки?
Кундуз вскинула голову:
- Мое сердце любило другого человека. Берке-хан разлучил меня с ним. Разве
после этого я смогла бы быть его женой?
- Но ведь он хан Золотой Орды.
- Сердцу не прикажешь,- упрямо сказала Кундуз.
- Такое сердце надо вырвать и выбросить.
Кундуз усмехнулась. Надо было бы промолчать, но в душе закипал гнев, и она
не смогла справиться с ним.:
- Да, я не любила хана. Но есть женщины, которые любили его. Их сердца не
стали бы есть даже собаки.
Красивое лицо Кутлун-Шаги побледнело, хищно затрепетали ноздри.
- Может быть, ты скажешь мне, кто эти женщины?
- Дочь великого Кайду должна об этом знать лучше меня...
- За такие слова тебе следовало бы выколоть глаза!
Кундуз тихо засмеялась:
- Лучше прикажите отрезать мне косы, как это сделала Тогуз-хатун...
Глаза Кутлун-Шаги сузились, и в них блеснул мстительный огонек.
- Нет. Я не стану портить твои красивые волосы. Завтра приедет мой отец, и
я подарю тебя ему. Если же я отрежу твои
косы...
- Он все равно возьмет меня,- перебила Кундуз.- Нет такого монгола, который
бы отказался даже от старухи...
- Укороти язык! - крикнула вдруг Кутлун-Шага.- Иначе я прикажу пролить твою
кровь! Если бы встретилась ты мне в
степи!..
- Я готова,- дерзко сказала Кундуз.- Пусть дадут мне коня и оружие.
Нукеры, женщины, девушки - все, кто был в шатре, затаили дыхание.
Неслыханную дерзость позволила себе женщинакипчачка
- она вызвала ханскую дочь на поединок. Чем ответит дочь бесстрашного
Кайду - сама воин, не знающий страха?
Кутлун-Шага прикрыла глаза и вдруг тихо спросила:
- Это твой ребенок?
Сердце Кундуз сжалось от недоброго предчувствия, от близкой беды.
- Да.
- У тебя же нет мужа? От кого же ты успела его родить?
- Я говорила... У меня был человек, которого я любила...
Кутлун-Шага вдруг быстро открыла глаза, на щеках ее выступили красные
пятна, заметные даже сквозь бронзовый загар.
- Значит, сын тебе дорог как зеница ока... Или ты сейчас же упадешь мне в
ноги и станешь просить прощения за свою
дерзость, или я прикажу моим нукерам зарезать его у тебя на глазах!
Кто-то тихо охнул, и в шатре наступила звенящая тишина. Кутлун-Шага ждала
ответа.
С поразительной ясностью Кундуз вдруг поняла, что дочь Кайду выполнит свою
угрозу. Сама она не боялась смерти, но
Акберген должен был жить. Тяжкая доля выпала ему с самого первого дня рождения,
но у Кундуз было сердце женщины, и
она хотела и верила, что когда-нибудь к мальчику придет счастье.
- Ты слишком долго думаешь! - шепотом сказала Кутлун-Шага. Она подалась
всем телом вперед, похожая на змею,
готовую к нападению.
Кундуз тихо, в голос, заплакала. Она прижала тело мальчика к своему и вдруг
поняла, что не сможет его защитить ничем,
кроме унижения.
- Пусть бог заставит тебя однажды заплакать так, как плачу я...- сквозь
рыдания сказала Кундуз.
- Кутлун-Шага вскочила с тора.
- В ноги! В ноги! - задыхаясь от ярости, закричала она, подбежав к Кундуз.
- Целуй же сапоги великой Кутлун-Шаги...- шептала едва слышно пожилая
женщина, наливавшая им кумыс.- Целуй!.. И
она простит тебя, твой сын будет жить!..
- Не надо, мама, не надо! - крикнул вдруг Акберген.- Пусть лучше я умру!..
Шепот, похожий на порыв ветра, пронесся среди тех, кто был в шатре.
Кутлун-Шага словно пришла в себя, пелена ярости упала с глаз, и она с
интересом и удивлением посмотрела на мальчика:
- Так вот ты какой... волчонок!
Кайду и Кутлун-Шага ждали, когда нукеры приведут Кундуз и Акбергена.
- Я отдаю ее тебе, отец,- сказала Кутлун-Шага.- Мальчишку же я оставлю
себе...
- Ты у меня мудрая, дочь,- улыбнулся Кайду.- Из такого волчонка может
вырасти хороший воин, если приучить его брать
мясо из рук...
Занавес, закрывающий вход в шатер, отодвинулся, и вбежавший в него нукер
упал на колени, пополз к почетному месту,
где сидели отец и дочь.
- Беда!.. Пленники исчезли! Нукер, который их охранял, лежит в юрте с
перерезанным горлом!
Глаза Кутлун-Шаги расширились.
- В погоню! Догнать беглецов! Живые или мертвые они должны быть у моих ног.
Через два дня отряды, посланные в степь, во все четыре стороны света,
вернулись ни с чем.
Кундуз и Акберген исчезли, словно маленькие камешки, брошенные в глубокий,
черный колодец.
В год овцы (1271), когда умер Барак, города Мавераннахра переживали трудное
время. Разоренные бесконечными
войнами между ханами, измученные поборами и постоянным страхом быть убитыми,
потерять семью, лишиться крова,
жители больших и малых городов роптали.
Когда до ремесленников Бухары и Самарканда дошла весть, что Барак умер и
отныне все его земли перешли во владение
Кайду, они, ожидая новой резни, начали укреплять свои города и готовиться к
отпору.
Но Кайду явил великую милость. Он не стал проливать кровь своих новых
поданных, и это вселило в людей надежду.
Вспыхнувшая было искра отчаяния, которая могла бы воспламенить человеческую
ярость, вдруг потухла. На смену
безысходности пришла пусть небольшая и робкая, но надежда.
Именно в этот момент в Бухаре вновь появился Тамдам. Он и его последователи
говорили людям, что надежды их
напрасны, что не бывает добрых владык, что все останется по-прежнему: и грабежи,
и поборы, и кровь.
Шло время, и все оказалось так, как предсказывал улем Тамдам. Все больше
появлялось его сторонников в Бухаре,
Самарканде, Ходженте и в других городах. Снова забродил Мавераннахр, вновь
поползли слухи по пыльным базарным
площадям, будоража людей.
С большим трудом добрались Кундуз и Акберген до Бухары. Долгим, полным
опасностей был этот путь. И только здесь,
среди друзей Тамдама, почувствовала наконец-то Кундуз себя счастливой.
Захватив долину реки Чу, принадлежащую Золотой Орде, Кайду ждал, чем
ответит Менгу-Темир. Но хан молчал и не
делал никаких попыток вернуть утраченные земли.
Ободренный этим ильхан Абак сделал попытку выйти к Северному Кавказу и
отобрать его у Золотой Орды. Здесь
произошло несколько небольших сражений, не принесших успеха ни одной из сторон.
Только внешним было спокойствие Менгу-Темира. Еще сильнее окреп за это
время Ногай, и именно это тревожило хана
Золотой Орды. Ни у кого не спрашивая позволения, Ногай все чаще вел
самостоятельные переговоры с пограничными ему
государствами и народами.
Больше чем Кайду и Абака, боялся Менгу-Темир усиления влияния Ногая на
другие улусы.
Тревожно было и в орусутских землях. Приходилось часто посылать туда отряды
для усмирения непокорных то в одном,
то в другом месте.
По-прежнему ссорились князья и, желая унизить друг друга, искали помощи у
Золотой Орды, просили войска, чтобы
свести счеты за давние и новые обиды.
Менгу-Темир не отказывал просящим. И когда княживший в Новгороде Василий
Ярославич задумал идти на Литву, дал
ему два тумена войска под предводительством нойонов Турайтемира и Алтына.
Тяжко пришлось не только Литве, но и орусутским землям, через которые шли
монголы. Снова черные тучи дыма
поднялись над городами и погостами, снова крик и плач стояли над вытоптанными
полями.
В год змеи (1281) у Менгу-Темир опухло горло. Поначалу он не придал этому
значения. Но скоро всем стало ясно, что за
ханом Золотой Орды пришла смерть. И случилось то, что должно было случиться.
Осенью, когда над Дешт-и-Кипчак
опустилось тяжелое, похожее на серую кошму небо и начались нескончаемые обложные
дожди, его не стало.
Стараниями Ногая новым ханом Золотой Орды был объявлен Тудай-Менгу. Никто
не посмел перечить старому нойону,
единственному оставшемуся в живых правнуку Джучи, за спиной которого было
сильное войско.
Начиная с Бату-хана и до смерти Менгу-Темира почти сорок лет стояла
непоколебимо Золотая Орда, и ни разу не
содрогнулась она от внутренней междоусобицы, никто в открытую не желал поднять
руку на хана или выразить ему
непокорность.
Не знал, не ведал мудрый Ногай, повелев поднять на белой кошме Тудай-Менгу,
что отныне иная судьба предопределена
Золотой Орде. До последнего ее дня, сколько будет стоять она, не утихнет борьба
между потомками великого Чингиз-хана за
ее золотой трон. И главным их оружием станут безжалостная резня, тайные убийства
и яд...
Тудай-Менгу сел на трон Золотой Орды в год лошади (1282). Семь дней длился
праздничный той. Рекой лился кумыс, и
каждый, кто присутствовал на тое, ел мяса столько, сколько мог съесть.
Подобно птицам носились над степью родовые кличи монголов и кипчаков,
бешеную дробь выбивали копыта скакунов,
участвовавших в байге...
На восьмой день чингизиды, эмиры и нойоны собрались в шатре, чтобы услышать
первое слово нового хана.
Коротким и невнятным было оно, и каждый мог истолковать его так, как хотел.
Хмурясь, глядя исподлобья на собравшихся, Тудай-Менгу сказал:
- Вы хорошо сделали, что подняли меня на белой кошме. Слишком много
развелось кабанов, но теперь им не будет
пощады.
Больше ничего не открыл собравшимся великий хан, и все разъехались по своим
улусам и аймакам, решив, что под
"кабанами" Тудай-Менгу имеет в виду врагов Золотой Орды и что правление его
будет твердым и тот, кто посягнет на ее
интересы, будет растоптан.
Через полгода хан принял мусульманство и разослал гонцов во все концы Орды
с приказом, чтобы в ставку к нему
собрались эмиры, нойоны и потомки рода Чингиз-хана.
Не приехал только Ногай.
- Станем ли ждать его? - спросил кто-то из нойонов.
Тудай-Менгу был хмур, лицо его осунулось, глаза лихорадочно блестели.
- А разве он еще жив? - губы хана растянулись в подобии улыбки, обнажив
крупные желтые зубы.
Едва ли простил бы ему подобные слова старый Ногай, если бы приехал по зову
Тудай-Менгу.
- Слушайте меня,- приказал он.- Я собрал вас для того, чтобы сказать о том,
что приближается долгожданное время.
Весной следующего года, ко времени, когда свиньи, живущие в камышах, принесут
потомство, каждый из вас должен
прибыть в мою ставку с пятитысячным войском.
- Скажи, великий хан, что ты задумал? Против кого предстоит нам обнажить
свои мечи?
Тудай-Менгу с подозрением посмотрел на спрашивающего.
- Об этом знаю только я,- лицо его окаменело, и никто не решился повторить
вопроса.
Гадали, спорили между собой те, кому предстояло весной исполнить ханский
приказ. Что задумал Тудай-Менгу? Может
быть, опять в поход в орусутские земли?
Предполагать такое мог всякий, потому что в орусутских княжествах
происходило удивительное.
Накануне смерти Менгу-Темира переяславльский князь Дмитрий Александрович,
выпросив у Золотой Орды войско,
вместе со своею дружиной разорил городецкого князя Андрея Александровича.
Князь Андрей, явившись к новому хану, пожаловался Тудай-Менгу на своего
обидчика и, получив от него несколько
тысяч монгольских воинов, в свою очередь пожег города и погосты князя Дмитрия.
Весть о том, что хан оскорбил его, быстро дошла до Ногая. Простить подобное
старый чингизид не мог и потому сразу же
отправился в ставку Золотой Орды.
Хитер был Ногай и не хотел, чтобы кто-то увидел, что в душе его бушует
ярость. Потому, сохраняя бесстрастное
выражение лица, он спросил Тудай-Менгу:
- Зачем ты назначил на весну сбор войска?
- Буду убивать кабанов,- растягивая лицо в улыбке и бессмысленно глядя
перед собой, сказал хан.- Они нечистые твари.
Пророк Мухаммед запретил есть их мясо. Чтобы убивать их, я стал мусульманином...
Пораженный услышанным, Ногай молчал, а Тудай-Менгу продолжал объяснять:
- Я говорю о мерзких тварях, которые живут в камышах Итиля, Тана и Узи...-
Он приблизил свое лицо к лицу Ногая и
спросил заговорщицки: - Как ты думаешь, хватит у Золотой Орды войска, чтобы
перебить их всех до единого?
Бесстрашный Ногай, не раз смотревший смерти в лицо, медленно пятился из
шатра Тудай-Менгу.
- Бату-у-у! Бату-у-у! - вдруг застонал хан, и лицо его исказила гримаса
боли.- Проклятые кабаны!.. Они убили моего
сына!.. О Бату!..
Великий хан Золотой Орды Тудай-Менгу потерял разум. Это было теперь ясно
всем. И сразу же кончился мир среди
потомков великого Чингиз-хана.
Ногай захотел сделть ханом среднего сына Менгу-Темира - Токтая, но другие
чингизиды воспротивились желанию нойона
и приняли сторону сына Тудай-Менгу - Тули-Буги.
Зная, что в открытой борьбе добиться своего будет трудно, Ногай сделал вид,
что подчинился воле большинства. Ему
было все равно, кто станет ханом, но новый хан должен всегда помнить, кому он
обязан своим возвышением, и быть
послушным. Именно таким виделся Ногаю Токтай.
Нет, Ногай не смирился с поражением. Он просто решил дождаться удобного
случая, а средства, которыми он добьется
своего, не имели значения. Нужна будет кровь - она прольется.
Став ханом, Тули-Буги, не забыл, что Ногай ему враг. Тихая, невидимая
постороннему глазу борьба началась между ними.
Нужен был только случай, чтобы тайное стало явным. И он нашелся.
Еще в те времена, когда Тудай-Менгу был в здравом уме, по просьбе Ногая он
назначил в орусутский город Курск
баскаком монгола Ахмета.
Страшнее волка был этот человек. Ни жалости, ни сострадания не знало его
сердце. Он собрал вокруг себя беглых татей
из разных княжеств, барымтачей-кипчаков, убежавших из Золотой Орды. Им он
поручал собирать подати и налоги. И они
служили Ахмету преданно. Не было от этого отряда пощады ни простому смерду, ни
боярину, ни княжескому дружиннику.
Курский князь Олег и липецкий Святослав били челом хану Золотой Орды ТулиБуги
и просили защитить их от
Ахметкиного насилия.
В другое бы время хан не стал слушать князей и велел прогнать их, но баскак
был человеком Ногая, и появилась
возможность показать правнуку Джучи, кто настоящий хозяин Орды.
Тули-Буги дал князьям войско и разрешил перебить воров, собравшихся вокруг
Ахмета.
Дважды князья громили баскака, и тот вынужден был убежать в улус Ногая.
Повод для открытой вражды был дан. Пять тысяч воинов под предводительством
своих сыновей Кете и Жокте послал
Ногай на непокорных князей.
Не вступив в битву, Олег бежал в Орду к Тули-Буги, а Святослав укрылся в
воронежских лесах.
Двадцать дней грабили курскую землю отряды Ногая и многих людей лишили
жизни, а многих увели в полон. Началась
борьба не на жизнь, а на смерть. Небо было милостиво к Ногаю. За два года он
уничтожил всех своих противников. Не стало
братьев Токтая: Алгуя, Мулакая, Тогарши, Кадана, Кудыкана. Только Алгуй и хан
Тули-Буги нашли свою смерть в битве.
Остальные же умерли по-разному: кто случайно упал с коня на охоте, кто, выпив
кумыса, отошел в иной мир от болей в
желудке, а кто был зарезан в собственной постели.
Под радостные крики на белой кошме был поднят ханом Золотой Орды Токтай.
Кайду видел, как приходят в упадок некогда богатые и цветущие города
Мавераннахра. Пустели мастерские,
ремесленники уходили бродить по свету в поисках места, где бы можно было хоть
как-то прокормиться, зарастали бурьяном
поля, высыхали арыки. Пустела земля.
Не человеческие жизни и судьбы волновали Кайду, а то, что все меньше
поступало в его казну доходов. Времена Чингизхана
прошли, и по-иному надо было управлять покоренными народами. Нищее
государство - нищий хан. Кто станет бояться
его, кто будет повиноваться его слову?
Чтобы хоть как-то попр
...Закладка в соц.сетях
