Жанр: История
Письма из деревни
...ерет
страдную работу только тогда, когда нет никакой возможности обойтись, когда
нет хлеба, когда приступают к продаже скота за недоимки. Если можно как бы то
ни было достать денег, хотя за большие проценты, мужик предпочитает занять,
лишь бы только не обязываться летнею работою, в особенности постоянною, на
целое лето, какова, например, обработка земли кругами в помещичьих имениях,
состоящая в том, что крестьянин, за известную плату, обязывается в течение лета,
со своими лошадьми и орудиями, произвести у помещика полную обработку
земли в трех полях, подобно тому, как это делалось при крепостном праве.
Совершенно иное дело зимняя работа. На зимнюю работу мужик
нанимается охотно и дешево, и если нет выгодной работы, то берет и такую, при
которой только хлеб на навоз перегоняет, то есть зарабатывает лишь столько,
чтобы себя и лошадь прокормить. Вся суть дела для мужика заключается в
выгодном зимнем заработке, потому что зимний заработок дает ему возможность
работать летом на себя, не обязываться летними страдными работами на других.
Хозяину-земледельцу, имеющему свое хозяйство, выгоднее зимою работать за
четвертак в день, чем в страду за три рубля. Между тем помещичьи хозяйства
зимою-то именно и не дают работы, или дают очень мало, а требуют летней
работы. Интересы крестьян и помещиков, при существующих порядках,
совершенно противоположны. Освободиться от летних работ на помещика -
постоянная мечта мужика; заставить мужика работать летом у себя - постоянная
мечта помещика.
Существование помещичьих хозяйств, таких, какие мы теперь встречаем,
возможно только при существовании подневольных так или иначе - будут ли то
крепостные по "Положению", или крепостные по экономическим причинам, -
обязанных работать на помещичьих полях, потому что нет хлеба, нет выгона, нет
денег.
"Крестьяне наши, - говорит А.Ростовцев из Орловской губернии, -
разделяются на две категории. Более зажиточные, которые имеют 3-4 лошади и
такое же число взрослых работников во дворе и вообще исправное хозяйство,
всеми силами стараются приобрести себе землю или покупкою, или арендою и
потому на сторонние работы не нанимаются ни за какие деньги. Беднейшие же
крестьяне, у которых всего одна и по большей части плохонькая лошадка и
хозяйство неисправное, нанимаются на полевые работы с большею охотою". Про
эту охоту прибавлю я от себя: "неволя велит и сопливого любить".
"Нанимаются крестьяне, - говорит далее Ростовцев, - обыкновенно с осени,
в сентябре и октябре, и берут все деньги вперед почти за год. Но "у зимы рот
велик", говорит пословица, поэтому зимою обыкновенно бывают разные случаи.
Бывает очень часто, что бедный крестьянин, нанявшись у одного землевладельца
и взявши вперед деньги под отработки, среди зимы отправляется к другому
землевладельцу, нанимается также у него, потом нанимается и к третьему. Когда
придет время работать, его сразу вызывают к трем лицам. Он является к одному,
сработает половину работы, потом бросает - к другому, у другого тоже только
начнет работать и побежит к третьему и в конце концов бросает всех и бежит
убирать свой несчастный хлебишко, который к этому времени наполовину уже
осыпался".
Существование помещичьих хозяйств обусловливается именно
существованием таких подневольных, бедных крестьян, у которых не хлеб, а
хлебишко, да и тот осыпается, пока мужик исполняет работы, на которые
обязался зимой, у которой "рот велик". Зажиточные крестьяне не нанимаются ни
за какие деньги. Следовательно, чтобы было кому работать в помещичьих
хозяйствах, нужно, чтобы были нуждающиеся, бедные. Порядок ли это? Иные
думают, что в этом-то и порядок. Один немец - настоящий немец из
Мекленбурга - управитель соседнего имения, говорил мне как-то: "У вас в
России совсем хозяйничать нельзя , потому что у вас нет порядка, у вас каждый
мужик сам хозяйничает - как же тут хозяйничать барину. Хозяйничать в России
будет возможно только тогда, когда крестьяне выкупят земли и поделят их,
потому что тогда богатые скупят земли, а бедные будут безземельными
батраками. Тогда у вас будет порядок и можно будет хозяйничать, а до тех пор
нет". Да, если постоят такие цены на хлеб, как нынче - от 13 до 15 рублей за
четверть, - то порядок, про который говорит немец, может установиться и ранее.
И теперь, как при крепостном праве, основа помещичьих хозяйств не
изменилась. Конечно, помещичьи хозяйства, в наших местах, по крайней мере,
упали, сократились в размерах, но суть, основа, система остается все та же, как и
до 1861 года.
Прежде, при крепостном праве, помещичьи поля обрабатывались
крестьянами, которые выезжали на эти поля со своими орудиями и лошадьми,
точно так же обрабатываются помещичьи поля и теперь теми же крестьянами с
их лошадьми и орудиями, с тою только разницею, что работают не крепостные, а
еще с зимы задолженные.
Точно так же, как и прежде, и теперь землевладелец не только не работает
сам, не умеет работать, но и не распоряжается даже работой, потому что большей
частью ничего по хозяйству не смыслит, хозяйством не интересуется, своего
хозяйства не знает. Землевладелец или вовсе не живет в деревне, или если и
живет, то занимается своим барским делом, службой или еще чем, пройдется
разве по полям - вот и все его хозяйство. Какой же он хозяин, когда он ни около
скота, ни около земли, ни около работы ничего не понимает, а понимает только
то, чему с малолетства учился, - службу. За барином следует другой барин,
подбарин, приказчик, который обыкновенно тоже работать не умеет и работы не
понимает, около земли и скота понимает немногим больше барина, умеет только
мерсикать ножкой и потрафлять барину, служить, подслуживаться. Затем, если
имение покрупнее, идет еще целый ряд подбаринов - конторщики, ключники,
экономки и прочий мерсикающий ножкой люд, одевающийся в пиджаки и
носящий панью и шильоны, - люд ни в хозяйстве, ни в работе ничего не
понимающий, работать не умеющий и не желающий, и работу, и мужика
презирающий. Наконец, уже идет настоящий хозяин, староста-мужик, без
которого хозяйство вовсе не могло бы идти. Староста-мужик умеет работать,
работу понимает, знает хозяйство, понимает и около земли, и около скота, но,
главное, староста знает, что нужно мужику, знает, когда мужик повычхался,
знает, как обойтись с мужиком, как его забротать, как на него надеть хомут,
как его ввести в оглобли. Административный штат поместья только ест, пьет,
едет и погоняет, а везет, работает мужик, и, чтобы запрячь этого мужика, нужно
чтобы у него не было денег, хлеба, чтобы он был беден, бедствовал. Зажиточный
мужик старается арендовать землю и работать на ней на себя, на свой страх, на
работу же у помещика не нанимается ни за какие деньги. Землевладельцев же,
которые, подобно американцам-фермерам, работали бы со своим семейством, я
между людьми интеллигентного класса еще не знаю. Говорят, что есть такие, но
я не видал.
Не знаю и таких землевладельцев из интеллигентных, которые, имея
батраков, работали бы сами наряду с батраками, у которых бы батраки, подобно
тому, как у американских фермеров, жили бы, ели и пили вместе с хозяевами.
Не знаю и таких хозяйств, в которых бы все работы производились
батраками с помощью машин, а сам хозяин-землевладелец, умеющий работать,
понимающий работу и хозяйство, всем распоряжался, смотрел за работой и
хозяйством, подобно тому, как в больших американских хозяйствах.
Ничего подобного у нас нет. И прежде всего, главное, землевладелец есть
барин, работать не умеет, с батраками ничего общего не имеет, и они для него не
люди, а только работающие машины.
Батрацкое хозяйство считается невыгодным, да оно, при существующих
системах и порядках хозяйства, и невозможно, потому что если и возможно
батраками обработать землю, то никак нельзя управиться в страдное время - в
жнитво и в покос. Поэтому хозяйство ведется так: или вся земля сдается на
обработку соседним крестьянам-хозяевам - сдача кругами, снизками, - которые
обрабатывают ее своими лошадьми и орудиями, и тогда в имении нет ни
инвентаря, ни рабочего скота, или часть работ, именно земляные работы,
производятся батраками с экономическим инвентарем и рабочим скотом, а
другая часть работ, страдные работы, покос, жнитво, производятся крестьянами
за взятые по нужде зимой деньги и хлеб.
Между тем, как я уже говорил выше, для мужика-земледельца, имеющего
свое хозяйство, дорого именно это страдное время, которое ему необходимо для
работы на себя, в своем хозяйстве. Известно, что даже в тех местностях, где
крестьяне занимаются отхожими или кустарными промыслами, как бы ни были
выгодны эти промыслы, все-таки большинство крестьян на страдное время
возвращается домой и работает в своем хозяйстве. Это совершенно понятно тому,
кто знает, что теряет мужик, не работая летом в своем хозяйстве и не посвящая
ему все свое время. Если мужик бросает летом выгодные сторонние заработки,
чтобы работать в покос и жнитво дома, в своем хозяйстве, то понятно, что только
крайняя нужда может побудить его работать летом на помещика.
Итак, с одной стороны, для мужика разоренье, если он должен летом
работать на другого; с другой стороны, помещик не может вести свое хозяйство
без летней работы мужика-хозяина. Поэтому между помещиком и соседними
крестьянами-хозяевами идет постоянная борьба. Помещик хочет забротать
крестьянина, надеть на него хомут, ввести его в оглобли, а мужик не дается,
выбивается, старается не попасть в хомут. Все помышления помещика, его
приказчика, старосты направлены к тому, чтобы сдать мужикам на обработку
землю за выгоны, за отрезки, за деньги; все помышления мужика, как бы
обойтись без того, чтобы брать у помещика круги и вообще страдные работы. Тут
вопрос вовсе не в величине заработанной платы, а в том, что мужик, имеющий
свое хозяйство, вовсе не хочет работать в чужом хозяйстве. И вот там, где мужик
успевает отбиться от работ на господской земле, там, где он летом работает на
себя, там крестьяне богатеют, поправляются. Напротив, там, где помещик
забротал крестьян, надел на них хомут, там благосостояние крестьян ниже, там
бедность, пьянство. Самое первое, самое важное средство, самая крепкая оброть,
чтобы ввести крестьян в оглобли, - это отрезки и выгоны.
Уже в прежних моих статьях я говорил, что крестьяне повсеместно более
всего нуждаются в выгонах. Там, где крестьяне в крепостное время владели
большим количеством земли, излишек земли, по "Положению", от них отрезан, и
эти "отрезки" поступили во владение помещиков; там же, где крестьяне не
имели лишней земли, так что владеют тем, чем пользовались до 1861 года, они,
при крепостном праве, пользовались еще господскими выгонами и не только у
своего помещика, но и у соседнего, так как тогда было просто, и по снятии
хлебов, скоту было ходить всюду вольно, тем более, что все смежные поля были
обыкновенно под одинаковыми хлебами. В настоящее же время никто даром на
свою землю, даже по снятии трав и хлебов, не пускает. Необходимость выгонов
- теперь самое важное для крестьян. Если у крестьян есть достаточно своего
хлеба, хватает хлеба до нови, если у них к тому же есть зимний заработок, то
ничто, кроме нужды в выгонах, не может их заставить взять на обработку
помещичью землю. Никакими деньгами крестьян-хозяев, занимающихся землею,
соблазнить нельзя. Покос крестьяне могут снять за деньги или с части и в
отдаленности от деревни; дров, лесу тоже могут купить на стороне; земли
заарендовать тоже могут; только выгон они должны взять непременно подле
деревни, у соседнего помещика. Оттого-то мы и слышим такого рода восхваления
имений: "У меня крестьяне не могут не работать, потому что моя земля подходит
под самую деревню, курицы мужику выпустить некуда", или "У него отличное
имение, отрезки тянутся узкой полосой на четырнадцать верст и обхватывают
семь деревень; ему за отрезки всю землю обрабатывают". Словом, при оценке
имения смотрят не на качество земли, не на угодья, а на то, как расположена
земля по отношению к соседним деревням, подбирает ли она их, необходима ли
она крестьянам, могут или нет они без нее обойтись. Поэтому-то теперь, при
существующей системе хозяйства, иное имение и без лугов, и с плохой землей,
дает большой доход, потому что оно благоприятно для землевладельца
расположено относительно деревень, а главное, обладает "отрезками", без
которых крестьянам нельзя обойтись, которые загораживают их землю от земель
других владельцев, так что не может быть и выгодной для крестьян конкуренции
между владельцами, желающими каждый залучить крестьян на работу к себе.
Самое выгодное для крестьян - это если отрезки и выгоны они могут
заарендовать на деньги или получить в пользование за какие-нибудь зимние
работы, резку или возку дров, грузку вагонов и т.п., что бывает в тех случаях,
когда имение купит какой-нибудь купец-лесопромышленник, не занимающийся
хозяйством. В таком случае крестьяне тотчас поправляются, богатеют, потому
что, заплатив за необходимые им выгоны или отрезки зимними работами, потом
все лето работают на себя, накашивают много сена, арендуют землю под лен и
хлеба. Корм, который они тогда свозят с чужих угодий, поедается их скотом на
их же дворах, и получается навоз, который идет на удобрение их крестьянских
наделов. Но если помещик сам ведет хозяйство, то ни выгона, ни отрезков за
деньги не отдает и требует, чтобы крестьяне за выгоны и отрезки обрабатывали
ему землю. Все искусство хозяина-помещика состоит в том, чтобы заставить
нуждающихся в отрезках крестьян обрабатывать как можно более земли; все
старания крестьян устремлены на то, чтобы работать как можно менее, а еще
лучше вовсе не работать кругов и платить за отрезки и выгоны деньгами.
Таким образом между помещичьими и крестьянскими хозяйствами идет
постоянная борьба, и, где крестьяне одолевают, там благосостояние их
увеличивается, и помещичьи хозяйства, часто к выгоде помещиков, вытесняются.
Да, к выгоде, потому что, вместо того, чтобы вести не приносящее дохода
хозяйство, помещик тогда сдает свои земли в аренду крестьянам и получает
более, чем он получал, когда вел хозяйство, при котором доход поглощался
Письмо десятое
В последнем моем письме я обещал рассказать об одном "Счастливом
уголке", где крестьяне живут хорошо, где за последние десять лет положение
крестьян много улучшилось, где даже в нынешний бедственный, голодный год,
когда еще до Николы цена ржи поднялась до 14 руб. за четверть, крестьяне не
бедствуют и не будут бедствовать. Большинство этих крестьян просидит на
"своем" хлебе до "нови", а те, у которых "своего" хлеба не хватит, найдут денег
для покупки хлеба, не закабаляя себя на летние работы. Этот "Счастливый
уголок" - несколько деревень около с. Батищева, из которого вот уже десять лет я
пишу вам мои письма.
До cих пор я очень мало говорил о положении здешних крестьян, но вcетаки
из предыдущих моих пиcем вы могли видеть, что положение это было
незавидное. Но вот прошло десять лет, и положение крестьян в "Счастливом
уголке" заметно изменилось к лучшему, а если какие-нибудь особенные
обстоятельства не попрепятствуют, то есть надежда, что оно все будет
улучшаться. Район "Счастливого уголка" не велик - это каких-нибудь восемь,
десять деревень. Не далеко нужно проехать, верст десять, чтобы встретить
деревни, где положение мужика совсем иное, где мужик бедствует, запродается
на летнюю работу с ранней зимы, бросает землю, нанимается в батраки, идет на
заработки.
Я говорил в прошлом письме, что я недостаточно научен, чтобы говорить
вообще о положении крестьян в России и даже о положении их в Смоленской
губернии. Я говорю только о том, что доподлинно знаю, а в настоящем письме
говорю о положении крестьян в "Счастливом уголке"; в каких-нибудь восьми,
десяти деревнях. Эти деревни я знаю хорошо, лично знаю в них всех крестьян, их
семейное и хозяйственное положение.
Но к чему говорить о каких-нибудь восьми, десяти деревнях, которые
составляют каплю в море бедствующего крестьянства? Какой интерес может
представить то обстоятельство, что в каких-нибудь восьми, десяти деревнях
какого-то "Счастливого уголка" положение крестьян за последние десять лет
улучшилось?
Не говоря уже о том, что если бы во многих местах России были
произведены местными людьми, близко и лично знакомыми с крестьянами,
точные исследования их положения, то эти исследования в сумме дали бы
отличный материал для общих выводов, - я думаю, что и частное, единичное
исследование может иметь интерес, если только уяснены причины, от чего
зависит в данном случае то или другое положение крестьян.
Прожив в "Счастливом уголке" десять лет и притом не внешним только
наблюдателем, а лично ведущим свое дело хозяином, который неминуемо
должен был войти в близкие соотношения с окрестными крестьянами, я изучил
их положение в данном месте и не только могу сказать, улучшилось или
ухудшилось это положение за десять лет и в чем именно, но могу также сказать,
отчего это произошло. Весь интерес, по-моему, и заключается в уяснении
причин, влиявших на изменение положения, потому что такие же причины
должны иметь влияние и в других местах.
Говорю прямо, в "Счастливом уголке" положение крестьян за последние
десять лет улучшилось, много улучшилось, неизмеримо улучшилось. Но прежде
всего поговорим о том, что понимать под выражением "улучшилось" и чем
измеряется это улучшение.
Если кто-нибудь, не знакомый с мужиком и деревней, вдруг будет
перенесен из Петербурга в избу крестьянина "Счастливого уголка", и не то,
чтобы в избу средственного крестьянина, а даже в избу "богача", то он будет
поражен всей обстановкой и придет в ужас от бедственного положения этого
"богача". Темная, с закоптелыми стенами (потому что светится лучиной) изба.
Тяжелый воздух, потому что печь закрыта рано и в ней стоит варево, серые щи с
салом, и крупник либо картошка. Под нарами у печки теленок, ягнята,
поросенок, от которых идет дух. Дети в грязных рубашонках, босиком, без
штанов, смрадная люлька на зыбке, полное отсутствие какого-либо комфорта,
характеризующего даже самого беднейшего интеллигентного человека. Все это
поразит незнакомого с деревней человека, особенно петербуржца, но не мало
удивит его и то, когда он, зайдя в избу, чтобы нанять лошадей до ближайшего
полустанка, отстоящего всего на шесть верст, услышит от мужика: "Не, не поеду,
вишь, какая ростепель, мокроть на дороге, поспрошай в другом дворе, може кто и
поедет, а я не поеду".
Бедная обстановка мужицкой избы и это нежелание ехать в дурную погоду
за шесть верст обыкновенно очень удивляют людей, не знающих деревни. Судить
по обстановке о положении и состоятельности земельного мужика, даже купца,
живущего по-русски, торгующего русским товаром, никак нельзя, в особенности
если брать мерилом ту обстановку, в какой живут интеллигентные люди.
Конечно, и по обстановке можно судить о зажиточности мужика, но только по
обстановке хозяйственной или, лучше сказать, по обстановке в смысле тех
орудий, которые служат для ведения дела и для расширения его. Как о
зажиточности мужика-кулака, занимающегося ростовщичеством, можно судить
по количеству денег, какое он пускает в оборот, так о зажиточности земельного
крестьянина, занимающегося землей, хозяйством, можно судить по количеству и
качеству имеющихся у него лошадей и скота, по количеству имеющегося в запасе
хлеба, по исправности сбруи, орудий. Но главное, самое верное средство для
определения положения земельных крестьян известной местности - это знать,
насколько крестьяне обязываются чужими работами, например, на помещика, в
летнее время, самое важное для хозяйства. Чтобы правильно судить о положении
мужика, о его благосостоянии, о достаточности или недостаточности его надела,
больше всего необходимо обращать внимание на время, в какое мужик
нанимается на чужую работу. Благосостояние мужика - в земле, в хозяйстве, и
если он должен продавать свою летнюю работу в ущерб своему хозяйству, то это
дурной признак. Человек из интеллигентного класса, не понимающий хозяйства,
может часто судить о деле совершенно ошибочно, не принимая в расчет значения
времени в хозяйстве: в иную пору мужик нанимается на чужую работу за рубль
в день только из бедности, в другую пору и богатый охотно работает за
полтинник в день. Это нужно понимать, и этого очень часто не понимают. От
этого и происходит, что летняя работа, которую может дать помещик, ведущий
свое хозяйство, мужику-хозяину невыгодна, а зимняя работа, которую дает
лесоторговец, мужику, напротив, выгодна. Только человек, не понимающий дела
или недобросовестный, может упрекать мужиков в лености, нерадении, если они
не идут к помещику косить, например, за 75 копеек в день; только человек, не
понимающий дела, может думать, что он - благодетель крестьян, что он их
кормит, дает им заработки, если он их нанимает на летние страдные работы.
Если я говорю, что благосостояние крестьян "Счастливого уголка" за
последние десять лет улучшилось, то потому именно, что вижу уменьшение для
них необходимости обязываться на летние работы у помещиков.
В наших местах крестьянин считается богатым, когда у него хватает своего
хлеба до "нови". Такой крестьянин уже не нуждается в продаже своего летнего
труда помещику, может все лето работать на себя, а следовательно, будет
богатеть, и скоро у него станет хватать хлеба не только до "нови", но и за "новь".
И тогда он не только не будет запродавать свою летнюю работу, но еще будет
покупать работу мужика бедного, каких не в дальнем расстоянии от
"Счастливого уголка" множество. Если у крестьянина хватает своего хлеба до
"нови" и ему не нужно прикупать, то он обеспечен, потому что подати выплатит
продажею пеньки, льна, льняного и конопляного семени, лишней скотины и
зимним заработком; если же к тому есть еще возможность заарендовать земли у
помещика для посева льна или хлеба, то крестьянин богатеет быстро.
Затем степень зажиточности уже определяется тем временем, когда
крестьянин начинает покупать хлеб: "до рождества, до масленой, после святой,
только перед "новью". Чем позднее он начинает покупать хлеб, тем
зажиточность его выше, тем скорее он может обойтись теми деньгами, которые
заработает на стороне зимою, осенью, весною, тем менее он обязывается
летними работами у помещика. Чем ранее мужик приест свой хлеб, чем ранее он
вычхается, по выражению старост и приказчиков, тем легче его закабалить на
летнюю страдную работу, тем легче надеть ему на шею хомут, ввести его в
оглобли.
В течение десяти лет, что я занимаюсь хозяйством, я только один раз
продал свою рожь гуртом на винокуренный завод, обыкновенно же всю рожь я
запродаю на месте окрестным крестьянам. Так как рожь моя отличного качества,
хорошо отделана, чиста и тяжеловесна, то крестьяне прежде всего берут рожь у
меня и тогда только едут покупать рожь в город, когда у меня все распродано.
Продавая рожь по мелочам крестьянам в течение десяти лет, я аккуратно
записывал, почем продавал рожь, кому и когда, так что по этим десятилетним
записям я могу судить, когда кто из окрестных крестьян начинал покупать хлеб,
сколько покупал, по какой цене, покупал ли на деньги или брал под работу и под
какую именно: зимнюю или летнюю. Так как ближайшим соседним крестьянам
нет никакого расчета брать хлеб где-либо помимо меня, то мои записи
представляют расходные книги соседних крестьян и дают прекрасный материал
для суждения о положении этих крестьян за последние десять лет, восполняемый
близким, личным знакомством с этими покупателями моего хлеба и вместе с тем
производителями его, так как работы в имении производятся тоже большею
частью соседними крестьянами.
Десять лет тому назад в деревнях описываемого "Счастливого уголка" было
очень мало "богачей", то есть таких крестьян, у которых своего хлеба хватало до
"нови", не более как по одному "богачу" на деревню, да и то даже у богачей
хватало своего хлеба только в урожайные годы, при неурожае же и богачи
прикупали. Нужно еще заметить к тому, что тогдашние богачи все были кулаки,
имевшие деньги или исстари, или добытые каким-нибудь нечистым способом. За
исключением этих богачей-кулаков все остальные крестьяне покупали хлеб, и
притом лишь немногие начинали покупать хлеб только перед "новью",
большинство покупало с великого поста, много таких, что покупали с рождества,
наконец, много было таких, что всю зиму посылали детей в "кусочки". В моих
первых письмах "Из деревни" об этой бесхлебице у местных крестьян и об
"кусочках" рассказано довольно подробно.
В настоящее время дело находится в совершенно другом положении. В
одной из деревень последние два года уже все были богачи, то есть никто хлеба
не покупал, у всех хватало хлеба до "нови", хватит и в нынешнем году. В этой
деревне есть уже несколько таких дворов, которые нынче далеко за "новь"
просидят с прошлогодним, старым хлебом, до сих пор "нови" еще не кушали,
следовательно, могут продать часть нынешнего хлеба или раздавать его под
работы. В других деревнях почти наполовину "богачей", которые просидят со
своим хлебом до "нови", а остальные станут покупать хлеб только перед
"новью" и будут иметь для этого достаточно денег из зимного заработка, так что
не будут вынуждены из-за хлеба закабаляться на летнюю работу. Разумеется, есть
и теперь в этих деревнях несколько бедняков, которые должны покупать хлеб с
рождества - о безземельных я не говорю - и при нынешней дороговизне хлеба
вынуждены будут посылать зимой детей "в кусочки", но и тут все-таки будет
разница против прежних лет в том, что дети эти не пойдут далеко, а будут
побираться в своей деревне и много-много сходят в соседние деревни. Таких
бедных дворов в "Счастливом уголке" стало очень мало, они все наперечет,
подобно тому, как прежде наперечет были дворы богачей. Бедность этих дворов
зависит или от того, что хозяин недоумок, плошак, не хозяйственный человек,
или от каких-нибудь случайных особенных причин, например, от того, что
хозяин-работник - один, а детей маленьких много, мало рабочих рук, много
...Закладка в соц.сетях
