Жанр: История
Письма из деревни
...ивших в надел ту землю, которой они владели
при крепостном праве, у которых, следовательно, не было отрезков, несколько
иное, пожалуй, лучшее, но и тут есть своего рода загвоздки.
Такие, пользовавшиеся при крепостном праве меньшим количеством земли,
обыкновенно были крестьяне помещиков средней руки, и деревни их примыкали
своими полями к господским запашкам. Есть, конечно, деревни, у которых земля
особенно хороша, имеются заливные луга, отличные огороды и пр., вследствие
чего помещик мог оставлять в пользовании крестьян меньше земли, но есть
деревни, в которых ничего этого нет, а земли в пользовании крестьян при
крепостном праве было все-таки мало. Такие деревни - обратите на это внимание
- своими землями всегда прилегают к господским землям. В крепостное время
крестьяне таких деревень, сверх своей земли, пользовались еще и господскими
землями. Крестьянам во время работ отводились за яровым господские лужки для
прокормления лошадей, во время вывозки навоза тоже отводились лужки, в покос
мужицкие лошади кормились на выкошенных лугах, да, кроме того, каждый
пригонник мог, хотя и под страхом наказания, увезти охапочку сенца для своих
коней. После уборки лугов и полей крестьянские лошади и скот ходили по
господским лугам и пустошам. Наконец, в случае крайности, помещик давал
корму для лошадей или помогал в работе на господских полях своими лошадьми,
особенно при бороньбе и возке.
В настоящее время установился такой порядок: чтобы пополнить
недостаток в лугах, крестьяне берут у помещиков покосы с части, чтобы
пополнить недостаток выгонов и приволья, берут на обработку кружки за
известную плату, но с тем, чтобы пользоваться правом выгона. Положение
несколько лучшее, чем в тех деревнях, которые должны работать господскую
землю за отрезки, потому что все-таки получаются кое-какие деньги за работу, да
и нажать помещик так сильно не может, так как если поля смежны, стало быть и
господская скотина тоже может зайти на крестьянскую землю. Но все же и тут
лучшую часть времени приходится употреблять для работ на чужом поле.
Как ни кинь, все клин. Ясно, что у мужика земли мало.
И добро бы помещичьи хозяйства процветали! Можно бы тогда указать на
высокое развитие земледелия, скотоводства, на богатство, на государственную
пользу. А то и того нет. Крестьяне затеснены, помещикам от этого пользы
никакой, земледелие в упадке и состоит в переливании из пустого в порожнее,
паны ушли на службы. Государство бедно. Кому же, спрашивается, польза?
Вон, говорят, какой-то лорд подсмеивается, что скоро в Петербурге пара
перчаток будет стоить сто рублей. И что же? И правда! Только одно и утешает,
что мы - лорд-то этого и понять не может - если будут перчатки дороги, простонапросто
не будем носить перчаток. Да и многие ли теперь их носят?
Я уже не раз говорил в моих статьях, что наши помещичьи хозяйства
пришли в совершеннейший упадок, что все хозяйства сократили свои запашки,
запустили свои земли и большей частью обрабатывают лишь то количество
земли, какое могут обработать за отрезки или при сдаче земли на обработку
кружками. Это очень характеристично. Это показывает, как существенно
отличается наше хозяйство от западноевропейского, где у народа вовсе нет
земли. Отчего же наша агрономия может существовать не иначе, как на казенный
счет? Отчего же наши агрономы могут только служить? Отчего же они не могут
создать своей самостоятельной агрономической науки?
А оттого, что им для этого прежде всего нужно сделаться мужиками,
потому что все хозяйство в мужицких руках.
У нас можно по пальцам перечесть имения, в которых ведется обширное
батрачное хозяйство с хорошей обработкой земли, с искусственными лугами,
хорошим скотоводством, имения, в которых земли не упускают
непроизводительно. Все такие имения на перечет, и счесть их нетрудно: одно,
два, три... не обчелся ли? Существование таких хозяйств совершенно дело случая
и если определить чистую доходность таких имений, то часто она будет нуль, а
иногда и отрицательная величина, так как хозяйство ведется просто для
удовольствия - для "охоты". Все подобные хозяйства следует отбросить и
принимать в соображение только те, которые составляют массу и которые
характеризуют помещичье хозяйство настоящего времени.
Прошло уже семнадцать лет после "Положения", а помещичье хозяйство
нисколько не подвинулось, напротив того, с каждым годом оно более и более
падает, производительность имений более и более уменьшается, земли все более
и более дичают. Ни выкупные свидетельства, ни проведение железных дорог, ни
вздорожание лесов, за которые владельцы последнее время выбрали огромные
деньги, ни возможность получать из банков деньги под залог имений, ни столь
выгодное для земледельцев падение кредитного рубля - ничто не помогло
помещичьим хозяйствам стать на ноги. Деньги прошли для хозяйства бесследно.
А главное, до сих пор для помещичьих хозяйств нет основ, нет почвы - это, так
сказать, флюгарки.
Землевладельцы в своих имениях не живут и сами хозяйством не
занимаются, все находятся на службе, денег в хозяйство не дают, - что урвал, то
и съел, - ни в одном хозяйстве нет оборотного капитала. Усадьбы, в которых
никто не живет, разрушились, хозяйственные постройки еле держатся, все лежит
в запустении. За исключением некоторых особенно хороших имений, в которых
имеются обширные заливные луга, имений, на которые находятся арендаторы,
дающие владельцам самые ничтожные суммы, все другие находятся под
управлением приказчиков, старост, разных вышедших на линию людей,
презирающих необразованного мужика, людей, жены которых стремятся иметь
прислуг, ходить как барыни, водить детей, как панинят, и учить их мерсикать
ножкой. За отсутствием служащих владельцев, эти ничего в хозяйстве не
понимающие услуживающие приказчики суть настоящие хозяева имений. На
них-то и работают затесненные землей мужики!
Большая часть земли пустует под плохим лесом, зарослями, лозняком в
виде пустырей, на которых нет ни хлеба, ни травы, ни лесу, а так растет мерзость
всякая. Какие есть покосишки сдаются в части, а земли пахотной обрабатывается
столько, сколько можно заставить обработать соседних крестьян за отрезы или за
деньги, с правом пользоваться выгонами. Все эти хозяйства, как выражаются
мужики, только и держатся на затеснении крестьян. Обработка земли
производится крайне дурно, кое-как, лишь бы отделаться, хозяйственного
порядка нет, скотоводство в самом плачевном состоянии, скот навозной породы
мерзнет в плохих хлевах и кормится впроголодь, урожаи хлеба плохие.
Производительность имений самая ничтожная и вовсе не окупает того труда,
который употребляется на обработку земли. Доход получается самый
ничтожный. Из этого дохода нужно уплатить повинности, истратить кое-что на
ремонт построек, уплатить приказчику и другим служащим. За исключением
всех этих расходов, владельцу остается ужасно мало, да еще хорошо, если чтонибудь
останется, а то большей частью ничего не остается. Иногда же на
Письмо восьмое
Как вытряхнуло нас из колеи, так и сидим, разинув рты, и все чего-то ждем.
Никак не можем опять зарыться в навоз, прийти в то блаженное состояние, когда
все наши мысли были сосредоточены на дровах, хлебе, скоте, когда ни до чего
другого нам дела не было.
Я пиcал вам, как и в наше захолуcтье cтали врываться струи иного воздуха и
полегоньку нас пошевеливать. Платки с изображениями предводителей и героев
сербского восстания, барыни с трехцветными галстуками, бело-сине-красные
карандаши. А вот и бессрочных забирают, лошадей требуют, кружки с красными
крестами, книжки с красными крестами, побирающиеся по миру солдатки.
Посмотрели бы вы на нас, какие мы тогда были, как высоко мы тогда
подняли головы. Нам казалось, что и мы нужны, что и мы чего-нибудь да стоим.
Войны мы не боялись, страхов никаких не разводили. Мы были уверены в
своей силе, были уверены, что победим. "Неужто ж наша сила не возьмет? Как,
денег нет? Не хватит денег - царь велит еще наделать. Какой там турок? И
Кастиполь возьмем, и турецкую землю заберем - полно турку бунтовать! И
англичанке в хвост ударим!"
Петербург, чиновник - тот боялся. Чего, чего там ни говорили: и солдаты-то
наши распущены, молоды, выправки настоящей не имеют, и оружия-то у нас
настоящего нет, и денег нет, и Европа-то вся против нас.
В начале ноября я как-то поехал на станцию. Так себе поехал: понюхать,
узнать, что новенького, на проходящих солдат посмотреть. Приятно побыть в
народе, когда чувствуешь себя в некотором роде единицей и ничего не боишься.
Семь лет перед тем просидел я в деревне, чувствуя себя нулем, сознавая, что я
ровно ничего не стою, что мне так только из милости дозволяется жить. И вдруг
показалось, что и я на что-нибудь годен, что и я что-нибудь да стою.
Итак, еду на станцию. Мороз знатный, снегу много, гуськом ездили.
Подъезжаем. Подле станции костры, множество саней, запряженных мохнатыми
мужицкими лошаденками, толпы баб, дожидающихся того или другого поезда,
чтобы в последний раз взглянуть на сына, мужа, сунуть ему рублик, какуюнибудь
рубаху.
На станции грязно, пахнет махоркой и особым солдатским духом, который
слышится даже на улице, когда проходит рота солдат. Кроме обыкновенного
"господского" буфета, в стороне особый стол с большими графинами простой
водки, грудами булок, сельдей-ратников, каких-то заплесневелых колбасок,
негодных для "господского" буфета, и прочей невзрачной солдатской закуски.
Тут я встретил станового, который суетился насчет какой-то мобилизации,
и соседа-помещика, только что возвратившегося из-за границы. Я тотчас же
почувствовал, что "не боюсь", не ощущаю того безотчетного страха, который
ощущал перед начальником прежде, той нервной дрожи, которая заставляла
прежде как-то ежиться. Да и становой точно не тот, не ходит козырем, а как-то
пришипился, точно сам боится. Оно и понятно, тут офицеры, военные, молодцы
все, на войну едут, что им какой-нибудь становой или господин помощник
исправника! А ведь это, согласитесь, имеет влияние, когда видишь, что целая
куча людей не боится того, кого ты боялся.
Разговорились с соседом-помещиком. Его, только что возвратившегося изза
границы, видимо, поразила происшедшая во всем перемена. Разумеется,
разговор тотчас же зашел о войне. Помещик, находившийся еще под влиянием
заграничных и петербургских впечатлений, высказывал сомнение в успехе. Я же
нисколько не сомневался, говорил с энтузиазмом, доказывал, что, когда люди
сражаются за идею, они всегда побеждают, что тут дело не в более или менее
усовершенствованном оружии, что и набранная от сохи мужицкая рать,
вооруженная топорами, одержит верх. Становой, хотя и не горячился так, как я,
но, как начальство, тоже меня поддерживал. Сосед приводил обыкновенное
доказательство о молодости солдат, а я сыпал примерами из французских войск
прошедшего столетия...
- А Дунай?
- Дунай. Этакие-то не перейдут! - указал я на ввалившуюся в комнату
толпу здоровых, молодых солдат, которые, промерзнув в холодных вагонах,
забежали погреться и, потопывая ногами, окружили солдатский стол с водкой. -
Этакие-то не перейдут! Вы посмотрите только на них! И Дунай перейдем, и
Балканы, и турецкую землю заберем, и Константинополь возьмем. Может, и
побьют нас вначале, но в конце концов все заберем.
- Ну, положим, - согласился сосед, - что турок разобьем, но уж
Константинополь не возьмем - того Европа никогда не дозволит. Вы прочитали
бы только, что пишут, что говорят за границей.
- И Европу расколотим! И в Европе мужик будет за нас. Кто пишет против
нас? Английские, немецкие, венгерские, турецкие баре. Вот кто пишет, а мужик
и в Европе за нас будет.
Спорили, горячились, даже об заклад побились, становой и разнимал.
Все с нетерпением ждали войны. Перешли через Дунай; перешли через
Балканы; под Плевной застряли - заминка вышла, - но и тут никто не
сомневался, не падал духом. Опять перешли через Балканы. Кастиполь...
Кастиполя не взяли.
Недоумение какое-то было. Появились раненые воины. Пошло ликование.
Недоумевают, но все чего-то ждут, на что-то надеются. После войны будет
лучше. Теперь за внутренние дела возьмемся, проговорили газеты.
Бог внял серой мужицкой молитве, увидел праведные серые мужицкие
труды: урожай хлеба был на редкость, травы отличные, лен, конопелька,
картошка - все уродилось. Цены на хлеб понизились на три рубля, скот сильно
вздорожал. Все возликовали; мужик вздохнул свободнее. Хлеба и картошки
вволю, по всем деревням свадьбы, чуть не все вековухи замуж повышли... Как
вдруг на мужика, ни с того ни с сего, напустили новых начальников - и пошли
разные "строгости".
Еще летом разнесся слух, что в помощь к прежним начальникам будут
заведены еще новые начальники. Многие радовались этому, в особенности
сидящие на своих унылых усадьбах слезливые барыньки, вечно боящиеся
разбойников, поджигателей, грабителей, о которых и не слышно в наших
палестинах. Барыни думали, что новые начальники, верхами на конях, будут
разъезжать по своим участкам и за всем зрить, наподобие петербургских
городовых или, еще того лучше, знаменитых лондонских полисменов. Поезжай
тогда без опаски, куда хочешь: ни метелей, ни волков, ни разбойников тебе
бояться нечего. Застигнет тебя метель - объезжающий участок урядник выведет
на дорогу; напали на тебя волки, прилетит урядник - и всех волков своей шашкой
изрубит. Об разбойниках и говорить нечего - всех разбойников, воров,
конокрадов урядник переловит и в клоповник, куда волостных старшин за
недоимки сажают, засадит. Не менее барынь радовались новым начальникам те
помещики, которые вечно судятся с крестьянами. В самом деле, есть такие
несчастные, которые все только судятся, так что им и хозяйством заниматься
некогда. Все судятся - и в волости, и у мирового, и у начальников разных. То
работники не живут, как ни сделают крепко условие, смотришь, поживет
неделю-другую - и убежал; то крестьяне работ не исполняют, возьмутся,
например, луг убрать, скосят, все как следует, копны поставят, а там, смотришь,
копны стоят да стоят, и снег уже выпал, а копны все на лугу стоят, то потравы, то
порубы, на поденщину никто не ходит, ягод и грибов никто продавать не носит, в
пастухи никто не нанимается, скот в поле некому выгнать. Ездит барин по судам,
а толку все нет, навоз чуть не до августа остается не вывезенным, у людей все
сжато и свезено, а у него еще не начинали жать. Большую надежду возлагали
такие господа на новых начальников: он скрутит мужика в бараний рог, он
заставит лентяев работать, он и работников, которые не живут, потому что их
плохо рассчитывают, удержит, он потравы и порубы уничтожит, он и на
поденщину ходить заставит, он ягоды и грибы продавать прикажет, он воровство
всякое уничтожит, потому что первая забота его будет - охранять собственность.
Грешный человек, я сомневался, чтобы новым начальникам далось
предупреждать метели, волков, пожары, конокрадов. Что говорить о какихнибудь
деревенских начальниках, когда сама петербургская полиция - и та
предупреждать не может. Вот еще недавно чуть полгорода водой не залило!
Сомневался даже и в том, чтобы урядникам удалось способствовать открыванию
преступлений: что само откроется, то и откроется. По старой привычке прибегать
к книгам, я и в книги заглянул. Тут же кстати "Энциклопедия ума" вышла.
Захотелось вообще ума набраться, а откуда же, думалось мне, его легче
набраться, как не из такой книжки, в которой собраны умные слова, высказанные
умными людьми всех стран и всех времен. Книжица, вижу, небольшая, осилить
не бог знает как трудно, дай-ка, думаю, почитаю. И вот в этой-то "Энциклопедии
ума" начитал я умное изречение одного известного мыслителя, который говорит:
"опытность доказала, что чем менее у народа начальников, тем лучше". Так ли
это? Давно уже живу я в деревне, в таком захолустье, куда начальство в кои-то
веки навертывалось, а между тем никаких преступлений не вижу. О грабежах,
убийствах, преднамеренных поджогах уж и говорить нечего, но даже воровство
за редкость, а если и случится, то такие пустяки, что и сказать нельзя, воровство
это или шалость. Конокрадство, о котором уши протрубили газеты, на редкость.
Если посчитать, что стоят новые начальники, да если притом считать не одно
только жалованье, а всю ту массу невидимых расходов, которые несет мужик от
разных начальнических выдумок и "строгостей", то составится такая сумма, что
и десятой части ее хватит, чтобы откупиться от всех конокрадов и воров. Но мало
того, именно конокрадов-то начальник и не изловит, потому что в настоящие
конокрады идут что ни на есть умнейшие люди, а в новые начальники идут те,
которые ни к какому другому месту прибиться не могут.
Слыша о том, что будут заведены новые начальники, я, признаться сказать,
думал, что они будут не для начальствования, а так себе, для "формальности",
для того, чтобы дать кусок хлеба заслуженным воинам. Мало ли попорчено
людей за эту войну, отчего же не вознаградить их за службу, дав им приличные
званию места?
Пускай себе ездит по участку усатый кавалер, верхом, при мундире -
отлично! Губернатор ли поедет, архиерей ли - впереди становой, по бокам
кареты усатые молодцы при шашках - красиво, а главное форменно. А то теперь
едет архиерей, впереди волостной старшина верхом скачет, ни виду, ни посадки,
мужик в зипуне, только медалишка на шее болтается, на лошади сидеть не умеет,
локтями машет, иной еще на кобыле выедет. То ли дело ловкий кавалерист при
форме.
Вышло, однако, совсем не так. Заслуженным воинам новых мест и
понюхать не дали, в новые начальники поступили благородные, чиновные люди.
Ташкентцы самого низшего разряда. Все, что не находило себе никакого исхода,
все, что не могло пробиться ни к каким местам, все это попало в новые
начальники. И чего же ожидать от этой орды "благородий", которой отдали под
команду мужика? Самого поверхностного знакомства с этим людом достаточно,
чтобы предсказать, как он будет управляться. Сочтите только, что если ему по
полуштофу в день потреблять - а что ему полуштоф? - так и то нужно 72 рубля в
год. Ну, где же тут "благородному" человеку на каких-нибудь 200 рублей жить!
Известно, как многое изменилось после "Положения". Были мировые
посредники, наступили мировые суды. Народ стал отвыкать от порок,
мордобитий, даже в судах стали говорить "вы". Полиция и та много изменилась.
Прежние дантисты повывелись или присмирели при новых порядках. Ну,
конечно, в случае чего, покричит начальник, посердится, поругается, а чтобы
пороть или в морду - ни-ни. Я очень хорошо помню старое время, до
"Положения", помню еще то время, когда в хороших домах становой с господами
не обедал, а если и обедал, то где-нибудь на кончике стола; помню, когда и
исправник, подъезжая к господскому дому, подвязывал колокольчик. Совсем
другие порядки тогда были. Без водки, порки, мордобитий полицию среди
мужика тогда и представить себе было невозможно. После "Положения" много
изменилось. Исправник стал важным лицом, из города выезжает редко; ни к кому
не лезет - неприлично; с мужиком в непосредственное соприкосновение не
входит. Исправник теперь, по важности, стал вроде того, что прежде был
губернатор; уездные дамы, если он молодой, называют его "notre chef", а
нынешние деревенские бабы даже не знают, какая такая "исправницкая яичница"
бывает. Исправник занимается теперь высшими делами. Предположить, что
исправник сорвет с мужика трояк, это все равно, что предположить, что
губернатор возьмет с кого-нибудь четвертную. В каких-нибудь двадцать лет все
облагородилось, отвыкло от ручной расправы, даже становые не те стали, водки
многие не пьют, в господских домах приняты, с господами обедают, прямо к
парадному подъезду с колокольчиками подъезжают, так что старые слуги,
привыкшие к прежним порядкам, только дивуются: "не те уж господа стали!".
Мужик в последнее время знал только своего волостного, своего старосту,
своего сотского, своего писаря (кстати: говорят, что и волостные писаря тоже
будут чиновниками, будут состоять на коронной службе, по назначению от
начальства). В кои-то веки, бывало, проедет становой или пожарный "агел", или
палатский чиновник - этот больше на мельницы, маслобойки, на торговлю
налегает. Да и проедет начальник только по главным дорогам, от волости до
волости, или по господам, за которыми недоимки есть, а в деревни, лежащие в
стороне, и не заглянет. Теперь же не то, этот всюду шнырит. Он знает, что в
глухой деревне скорее непорядок найдет и штраф сорвет. И что сделал мужик
такое, что на него, ни с того, ни с сего, напустили орду "благородий"? А
напустили-то именно на мужика. Помещику что! Какое он к нему отношение
имеет? Разве заедет насчет установки вешек по дороге напомнить или насчет
поправки какого-нибудь мостика, или повестки какие-нибудь завезет. К
помещику он вежлив, почтителен, дожидается на кухне, не сядет без
приглашения, хотя бы и из "благородных" был. Сорвать тоже с помещика нельзя,
разве кто из милости овсеца лошадке пришлет или лужок плохонький
пожертвует. Притом же тем помещикам, у которых поминутно бывают ссоры с
крестьянами насчет порубов, потрав, неисполнения работ, и он человек нужный.
Все-таки же приедет, накричит на мужиков, страху напустит, а мужик крика
ужасно боится, сейчас робеет и чувствует себя виноватым, подобно тому, как
робеем мы при появлении жандарма.
Словом сказать, помещикам, чиновникам эти новые начальники нипочем,
они даже понять не могут, чего тут бояться.
Совсем другое дело - мужик...
Помещик может учреждать у себя в усадьбе ночные караулы или не
учреждать - никому до этого нет дела, а в деревне, будь она хотя из двух дворов,
приказано быть ночному караулу. Мороз ли, метель ли - караульный не должен
спать, должен всегда быть налицо, стучать в доску, опрашивать проезжающих.
Задремлет человек, отлучится в избу погреться, трубочку покурить... вдруг
налетел "он".
Помещик может строиться как он хочет, хоть посреди сенного сарая овин
ставь - никому до этого нет дела; помещик может обсаживать постройки
деревьями или не обсаживать, может иметь кадки с водой или не иметь, может
иметь пожарные инструменты или не иметь. А в деревне не так, строиться
должен по плану, как начальники требуют, не разбирая, есть ли достаточно
земли или нет, удобно это тебе или нет. Хоть под кручей овин ставь, а чтобы
было узаконенное расстояние, хоть за версту по воду ходи. Приказано насадить
по улице березки - сади, хотя бы это было совершенно бесполезно, неудобно и
даже невозможно. Кадки чтоб везде с водой были, сческов чтоб на печах не
сушили, инструмент чтобы у каждого положенный был, чтобы над каждым
домом была дощечка с изображением того инструмента, с которым должен
выходить на пожар хозяин. Налетел он: тут хлевушок для гусей без дозволения
приделан, там амбарушка не на месте стоит, у того березки засохли, у того
пожарной дощечки нет...
Помещик может отворять или не отворять форточку в комнате для
очищения воздуха; может менять или не менять рубаху - кому до этого дело? А
насчет мужика строго приказано было избы "студить", как выражаются мужики,
то есть растворять по нескольку раз в день двери в избах для очищения воздуха,
приказано было для чистоты по два раза в неделю менять рубаху.
У помещика "он" тих, приезжает трезвый, с утра просит починить дорогу,
при этом извиняется, оправдывается тем, что и на него начальство налегает, вотде
недавно сенатор какой-то проезжал четверкой, так на одном мостике у него
лошадь провалилась, гонка от начальства была. На деревне же он лют, ругается -
за версту слышно, ногами топочет, к морде лезет.
Нужно видеть, какой переполох, когда он, раздраженный, влетит
неожиданно в избу, дети с перепугу плачут, забившись в угол, мужик стоит
оторопелый, а он орет, топочет. - Как ты смел! Как ты смел!.. бац! мало кулаком
- шашкой, разумеется, в ножнах. Я как-то рассказывал про такую сцену одному
высшему начальнику. "Неужели шашкой?" - спросил он. - "Да, шашкой?" -
"Обнаженной?". - "Нет". - Начальник успокоился.
С этим новым начальством, особенно если деревня близко от усадьбы, за
детей страшно, у кого есть дети на возрасте, гимназисты, студенты,
приезжающие на летние вакации в деревню. Положительно страшно! Человек
молодой, горячий, непривычный, может не вынести, видя такую неправду, может
заступиться, а к нему могут пристать другие. А он возьмет да и застрелит, или
еще того хуже, ведь он начальство, при исполнении своих обязанностей
находится, тут чем пахнет?
Я как-то писал вам, что у нас теперь заведены "березки" по деревням.
Пришел несколько лет тому назад приказ насадить по деревням вдоль улиц
березки. От пожара, говорят, березки, чтобы, значит, пожаров не было.
Обыкновенно наши деревни построены так: все дворы стоят по одной стороне
улицы, сплошь, двор к двору, как дома в городе, если же где дворы расставлены,
то промежутки между ними завалены ломом, лесом, дровами. Если через
деревню не пролегает столбовая дорога, то улица всегда преузенькая, а через
улицу, на противоположной стороне, против каждого двора, стоят амбарчики,
пуньки и т.п. Какая же может быть польза от того, что по улице, против каждого
двора, насажены в один ряд березки, только затесняющие и без того узкую
улицу? А между тем столько возни с этими березками: насадят весной, к осени
посохнут, а следующей весной опять сажай. На улице грязь по колено, скот
проходит, с возами проезжают. Какая же тут березка приживется и усидит? Так
каждый год и сажают, а то, надумались, заострят комли и втыкают в землю. Мне
случилось слышать очень интересное рассуждение начальника по поводу этих
березок. Начальник соглашался, что сажать березки для предохранения деревень
от пожаров совершенно бесполезно, но находил, что это все-таки необходимо
"для строгости". После того мне стало понятно, когда мужики говорят, что
караулы, березки и т.п. - все это для "строгости" заведено, чтобы, значит,
"строго" было.
Опять-таки скажу, что если уже необходимы для "форменности", для
приличия, новые начальники, т
...Закладка в соц.сетях
