Жанр: История
Баудолино
...ий опыт, многие, не являющиеся евнухами, пользуются
властью, дабы выразить то, что в ином случае не смогли бы сделать. Может быть, более
всеохватна страсть повелевать, чем совокупляться.
- И еще многое смущало меня. Суди сам: евнухи в Пндапетциме составляли касту,
воспроизводившуюся по избранию, поскольку сама природа не предоставляла другого пути.
Праксей сказал, что поколение за поколением старейшины выбирают миловидных молодых
и приводят их к своему собственному состоянию, делая сперва рабами, а потом
наследниками. Где они брали этих молодых, привлекательных и соразмерных, если во всей
округе Пндапетцима обитали только всякие чуда-юда?
- Вне всяких сомнений, евнухи происходили из иностранной державы. Так бывает и в
армиях и в общественных правлениях: власть имущие часто не принадлежат к тому
сообществу, которым правят, и, следовательно, не испытывают ни снисхождения, ни участия
к подданным. Может, так захотел Пресвитер, с целью обуздывать этот народ,
разнохарактерный и склочный.
- И посылать на смерть без угрызений. Потому что из слов Праксея я сделал еще два
вывода. Пндапетцим стоял на границе царства Пресвитера. За ним было только ущелье, оно
вело в Пресвитерову провинцию, а на скале, нависавшей над ущельем, были
расквартированы нубийские охранники, готовые скинуть лавину камней на голову тем, кто
сунется в запретный проход. Ущелье выводило в нескончаемое болото, где нельзя было не
увязнуть. Грязи и пески находились там в постоянном зыбучем течении. Утянув ногу до
колена, они уже не отпускали никого, и путника засасывало с головой, как под воду. Через
болото был только один надежный ход, он позволял успешно пройти трясину, но ведом был
только евнухам, одни евнухи знали приметы. То есть Пндапетцим был вратами, обороной,
замком на дороге в царство.
- Поскольку вы были первыми посетителями за невесть сколько столетий, эта оборона,
думаю, не была обременительна.
- Да нет, наоборот. Праксей оповестил меня... крайне туманно, как будто имя
угрожавших находилось под запретом... но все же потом вполголоса решился мне рассказать,
что вся провинция пребывала в страхе перед воинственным народом, перед белыми гуннами,
которые в любую минуту могли устроить набег. Если б они пошли войной на Пндапетцим,
евнухи послали б исхиаподов, блегмов и прочих чудищ на верную гибель, чтоб хоть немного
задержать армию. Тем временем они провели бы Диакона через ущелье и повалили столько
глыб, чтобы проход сделался невозможен, а сами упрятались бы в Царство. В случае неудачи
плана, во избежание поимки, поскольку гунны могли бы принудить кого-то из них, скажем,
под пыткой, выдать секрет единственного пути к Пресвитеру, их обучили в плен не даваться,
а принять яд, который у каждого евнуха имелся в повешенном на шею кульке, хранимом под
платьем. Ужасно... Но Праксей был уверен, что они на самом деле обязательно спасутся, в
любом случае, поскольку за них лягут костьми нубийцы. Это же везенье, приговаривал
Праксей, иметь в роли телохранителей околокелейников!
- Я слышал о них. Много веков назад на африканском побережье образовались такие
еретики... донатисты... утверждавшие, что церковь должна быть сообществом святых, но,
увы, ее блюстители развратны. Поэтому-де ни один священник не достоин совершать
таинства. Они вели постоянную войну с остальными христианами. Самыми решительными
донатистами были циркумкелионы, люди дикие, чернокожие. Они бродили по полям и
долинам в поисках мученичества, кидались с круч на всех прохожих с воплями "Бог свят",
угрожая оным дубинками, требуя, чтоб те умерщвляли их, даруя тем самым жертвенную
честь. Так как прохожие в ужасе отказывались, циркумкелионы сперва их грабили, а потом
раздробляли им головы. Но я думал, что эти изуверы перевелись к нашему времени.
- Я уверен, что пндапетцимские нубийцы к ним восходили родом. Лучшее им место,
говорил мне Праксей (как всегда, в духе презрения к подданным), лучшее им место на войне,
и пускай дадут себя уничтожить, а пока противник их убивает, евнухи перегородят проход.
Но слишком много веков протекло в ожидании набега, никто не нападал на провинцию,
нубийцы лезли на стену, не умея существовать мирно; не вправе обирать уродов, которых
были приставлены караулить, они для разрядки гонялись за лесными зверьми и ловили их
голыми руками. Они перебирались даже за Самбатион, в каменистые урочища, обитаемые
химерами и мантихорами, и отдельным счастливцам подфартило скон-чать свою жизнь тем
же образом, что Абдул. Но и того мало! Самые ретивые совершенно одуревали. Праксею уже
доложили, что один из них накануне требовал отрубить ему голову. Или, бывало, еще
другие, неся свою дозорную службу, почему-то кидались в пропасть. В общем, всякий раз
приходилось ломать голову, как обротать этот народ. Единственное, чем евнухи спасали
положение, это призывы к бдительности; каждый день они возвещали новую угрозу,
убеждали, будто белые гунны подошли уже вплотную, и нубийцы выскакивали на равнину, и
шныряли повсюду с острым взором, трепеща от удовольствия при всяком облачке пыли,
подымаемом на далеких овидях, и алкали набега захватчиков. Поколение за поколением, век
за веком. Хотя не все были честно нацелены на самопожертвование. Многие вещали о
будущем мученичестве, рассчитывая получать питание и одежное довольствие. Этих можно
было приваживать только лакомствами и обильными порциями бурка. Как я понял,
желчность евнухов нарастала с каждым днем из-за необходимости править ненавистными
уродами и доверяться защите вечно взвинченной, обжорливой и пьяной стражи.
Час был поздний, Праксей приказал дюжему нубийцу сопроводить гостей в отведенные
для них покои напротив башни, в небольшой каменный термитник, где было вдосталь места
всем. Они вскарабкались по воздушным висячим лесенкам и, вымученные непохожим на
прочие днем, проспали, каждый, до самого утра.
Их разбудил Гавагай, готовый к услугам. Он был извещен нубийцами, что Диакон
готов принять гостей.
Они возвратились в башню и Праксей собственной персоной провел их по внешним
ступеням на самый высокий этаж. Там их ввели в одну из дверей и они очутились в круглом
коридоре, в который выходило много дверей, посаженных тесно рядом, как зубы на деснах.
- Только впоследствии я понял, в чем план постройки, сударь Никита. Описать его
трудно, но попробую. Вообрази этот круглый коридор будто некий обруч, обнимающий
центральную залу. От каждой двери идет коридор в середину. Но эти ведущие внутрь лучи
не прямые. Будь они прямы, из периферийного коридора-обруча можно было бы видеть, что
происходит в серединной зале, а из залы было бы видно, кто идет по радиусу внутрь.
Коридоры же эти загибались под углом и лишь потом приводили в серединное помещение.
Так никто из опоясывающего коридора не мог видеть середину, и тем сохранялась
укромность жизни того, кто обитал в центре.
- Однако и обитателю нельзя было видеть тех, кто к нему входил, до самого появления.
- Именно так. Как раз это меня поразило. Представляешь, сам Диакон, начальник
провинции, проживая в укрыве от нескромных взглядов, в то же время мог быть захвачен
врасплох любым евнухом. Поэтому он был пленник. Надзиратели сторожили его не видя. И
он не имел возможности видеть их.
- Эти твои евнухи оказались хитрее наших. Ну, теперь расскажи мне о Диаконе.
Они вошли. Круглое центральное помещение было пусто, не считая нескольких ларей у
трона. Трон возвышался посередине, из темного дерева, с балдахином. Сидевший на троне
был в темной одежде, под тюрбаном, под покрывалом, завешивавшим лицо, в темных
чулках, в черных перчатках, так что черты его были совершенно закрыты.
По сторонам трона, примостившись с боков Диакона, находилось еще двое укутанных.
Один из них подносил Диакону чашу с курившимися ароматами, чтобы тот дышал пахучим
дымом. Диакон, видимо, отказывался, но Праксей умоляющими и в то же время
настойчивыми знаками почти принуждал его: верно, снадобье было лекарственным.
- Остановитесь за пять шагов от трона, поклонитесь и ждите, пока он позволит себя
приветствовать, - прошептал Праксей.
- Почему он укутан? - спросил Баудолино.
- Нельзя спрашивать. Так он желает.
Путники сделали, как сказано. Диакон поднял руку и сказал им по-гречески: - С
отрочества я готовился ко дню вашего появления. Мой логофет меня обо всем известил.
Буду рад дать вам приют в преддверии подхода августейшего товарища. Я также получил
ваш несравненный дар. Он не заслужен, тем более что столь святой предмет приносится
личностями, не менее достойными поклонения.
Голос был вымученный, страдальческий, хотя по тембру молодой. Баудолино
рассыпался в нижайших выражениях почтения, чтобы никто не смог впоследствии их
упрекнуть в присвоении чужого достоинства. Но Диакон тонко заметил, что толикое
уничижение безусловно есть признак наивящей святости, и тут уже поделать было нечего.
Затем он пригласил их располагаться на одиннадцати подушках, рассредоточенных
полукругом на пяти шагах от трона. Он велел угостить их бурком со сладкими
затхлова-тыми бубликами и сказал, что горит желанием слышать от тех, кто побывал на
изумительном Западе, подлинный рассказ: есть ли действительно на земле все те диковины,
кои указаны в читанных книгах. Он спросил, есть ли на свете страна Энотрия, где растет
дерево, источающее влагу, которую претворил Иисус в Свою кровь. Правда ли, что там не
едят расплющенного хлеба в полпальца, а хлеб волшебным образом каждое утро подходит и
напухает благодаря крику петуха, и превращается в мягкий пышный плод под золотой
коркой. Верно ли, что там церкви строятся не внутри скал, а снаружи. Что палаты пресвитера
Рима крыты балками и потолками из благовонной древесины со сказочного острова Кипр.
Имеет ли тот палаццо синекаменные двери с рогаткой из рогов гадюки, благодаря которой
никакие яды не могут быть пронесены внутрь дворца? И окна из такого камня, который
пропускает солнечные лучи? Правда ли, что в том городе стоит великая кругловидная
храмина, где в наши дни христиане загрызают львов, а в прежние времена туда ходили
глядеть на два великолепные подобия луны и солнца, размером в настоящие солнце и луну,
которые двигались по своей небесной орбите среди многообразных рукотворных птиц,
щебетавших сладостные напевы? Правда, что под полом, который тоже из прозрачного
камня, плавают сработанные из самоцветов рыбы? Что в ту храмину входят лестницей, где в
цоколь ступени вделан глазок, и через него видны все происходящие на свете вещи, все гады
в глубине морей, рассвет и вечер, те множества, что обитают в Последней Тулэ, и паутина
цвета луны внутри черной пирамиды, и хлопья белого вещества, валящегося с неба в
Знойной Африке в середине августа; и все пустыни вселенского мира, и каждая буква на
каждой странице в каждой книге, закаты розового оттенка над Самбатионом; скиния
универсума, размещенная меж блестящих пластин, в которых она бесконечно отражается;
разливы воды, озера без берегов; быки; грозы; все муравьи, обитающие на земле; сфера,
демонстрирующая кругооборот звезд; скрытое биение собственного сердца, пульсация
внутренностей, и лицо каждого из нас, когда смерть преобразит его.
- Кто это нагородил им такой чепухи? - тихо злобствовал Поэт, в то время как
Баудолино осторожно отговаривался, что-де на далеком Западе и впрямь див незнамо и
немерено, молва о них подчас летает по свету, раздувая и увеличивая все, и он, например,
готов поклясться: ни разу не видал в странах, где закатывается солнце, чтобы христиане
загрызали львов. - По крайности не в постные дни недели, - изгалялся Поэт.
Всем стало видно, что встреча воспламенила фантазию юного принца, вековечного
сидельца в круглой келье, и что те, кто живут в месте, где солнце поднимается, не могут не
пленяться чудесами закатного края, в особенности, продолжал бурчать себе под нос Поэт, по
счастью хоть на тевтонском, если торчат в дерьмовой дыре вроде ихнего Пнда-петцима.
Потом Диакон догадался все же, что и гостям угодно узнать хоть что-нибудь, и он
сказал, что, наверно, после стольких веков отсутствия им уж неясно, какой дорогой
возвращаться в державу, откуда они, по преданию, вышли; вдобавок за минувшие столетия
земной трус и другие преображения местности сказались на виде гор и долин. Он объяснил,
что крайне затруднительно преодолеть ущелье и пересечь гать. Предупредил, что начинается
сезон дождей и что не выйдет продолжить путешествие сразу же. - Вдобавок мои евнухи, -
сказал он, - должны сперва отправить гонцов к моему отцу, предупредить о вашем
появлении, и оные должны возвратиться с его согласием на то, чтобы вы пришли. Дорога
неблизкая, все вместе займет не менее года. А вы должны ждать, пока не объявится
потерянный брат. Хочу известить: вам будет оказан прием, соответствующий вашему чину. -
Все это произносилось до того механически, что больше всего напоминало свежезаученный
урок.
Гости справились, а в чем состоит роль Диакона Иоанна и какова его история. Ответ
был таков: во времена оны, всего вероятнее, бытовало нечто иное, но после отхода
Вол-хвоцарей уложение в царстве переменилось. Не следовало думать, будто Пресвитер был
единой персоной и проправил тысячу лет. Нет, речь велась не о человеке, а о сане. По смерти
очередного Пресвитера на его место заступал Диакон. После этого сразу же приближенные
придворные люди обходили все семьи и чудесным знамением определяли дитя, не старшее
трех месяцев, которому надлежало стать наследником и усыновленным детищем Пресвитера.
Семьи отдавали этих детей с радостью, их немедленно отвозили в Пндапетцим, где и
протекали их годы детства и юности, в подготовке, чтобы наследовать своему приемному
родителю и страшиться и уважать и обожать того. Юноша рассказывал все это с печалью,
потому что, продолжал он, удел Диаконов не знать отца, ни кровного, ни его заместителя, и
не зреть его даже на смертном одре, потому что со времени его смерти и до тех пор, когда
наследник вступит в столицу, проходит, как уже было сказано, не менее целого года.
- Я увижу его, - - закончил Диакон, - с упованием, да произойти сему как можно
удаленнее по времени, лишь в нерукотворном образе, напечатленном на погребальную
плащаницу, которой его обернут перед положением в гроб, предварительно умастив тело
мазями и иными сложно действующими веществами, отображающими черты умершего на
волокнах льна. - И потом продолжил: - Вы здесь задержитесь надолго. Прошу вас навещать
меня. Люблю рассказы о поразительных диковинах Запада, люблю и слышать о тысячах битв
и осад, которые, как сказывают, в западной жизни сообщают бытию азарт и смысл. Вижу на
вас оружие, оно и красивей и мощнее, нежели то, что употребляется здесь. - Он не просто
приглашал, а почти молил голосом мальчика, всей душой витающего в повестях
приключенческих книг.
- Вам негоже переутомляться, государь, - подобострастно пропел Праксей. - Час
вечерний, нужен отдых. Пришло время расставаться с гостями. - Диакон опустил голову, и
по тоске, прозвучавшей в его прощании, Баудоли-но и друзья поняли, кто на самом деле
командует здесь.
31. БАУДОЛИНО ЖДЕТ ОТПРАВКИ В ЦАРСТВО ПРЕСВИТЕРА
Баудолино слишком долго проговорил, Никиту мучил голод. Феофилакт усадил его
ужинать, подал черную и красную икру, луковую тюрю из крошеного хлеба с оливковым
маслом, мякотных моллюсков под винной, оливковой, чесночной, коричной и горчичной
подливами. Для Никитиных привычек не густо, но он воздал должное вкусу. Пока женщины,
ужинавшие отдельно, укладывались на ночлег, Никита снова стал расспрашивать Баудолино,
в нетерпении узнать, добрался ли тот все же до царства Пресвитера.
- Тебе угодно подгонять меня, сударь Никита, однако мы провели в Пндапетциме
целых два года, и дни все были похожи... О Зосиме ни малейших известий. Праксей нам
давал понять, что если не подойдет двенадцатый, без многообещанного дара Пресвитеру
бессмысленно было пускаться в путь. К тому же каждая неделя приносила новые
неприятности. Сезон дождей продержался длительнее обычного, болото стало еще
непроходимее, не было слуху о направленных к Пресвитеру гонцах. Может, им не удавалось
найти единственную употребимую тропу через плавни? Потом наступили хорошие погоды,
но тут стала шириться молва, что белые гунны готовят набег, один из нубийцев видел на
севере их фигуры. Так что не было возможности выделить специальных людей нам для
сопровождения. Не одно так другое... Погода опять испортилась... От безделья мы понемногу
обучались языкам жителей провинции и начали понимать, что когда пигмей восклицает
"Гекина дегуль!", это значит, что он доволен. В знак приветствия следовало обменяться с
пигмеем фразой: "Лумус келмин пессо десмар лон эмпозо!" - то есть что мы не собираемся
идти войной ни на него, ни на его сородичей, как равно не собирается и он. Мы обнаружили,
что если великан на вопрос отвечает "Бод-коом!", значит, он не знает что ответить. Мы
изучили, что нубийцы называли коней "нек", видимо, сокращенно от "некбрафпфар", то
есть "верблюд". Блегмы же называли коней "гуигнгнмами", так мы впервые услышали от
них слово, не состоявшее из одних гласных звуков. Видно, они сами изобрели никогда не
употреблявшееся слово для никогда не виденной твари. Исхиаподы при молитве распевали
"Гай коба!" и это было то же самое, что у нас "Отче наш". Огонь они называли "деба",
радугу "дета", собаку "зита". Евнухи на своих мессах так восхваляли Господа: "Хондинбас
Оспамеростас, камедумас карпанемфас, капси-мунас Камеростас перисимбас
простампростамас". Мы стали частью пндампетцимского общества. Блегмы и паноции уже
не казались такими на нас непохожими. Мы утратили робость и обнаглели. Борон с
Ардзруни дни проводили в го-лопрениях о пустоте, Ардзруни даже уговорил Гавагая
познакомить его с одним местным мастеровым и вместе с тем кумекал, как бы соорудить из
древесины, за неимением металла, один из тех хитроумных насосов. В то время как
Ардзруни отдавался невероятным прожектам, Борон с Гийотом скакали по полям, бредили
Братиной и зорко следили за горизонтом, подстерегали Зосиму. Может быть, гадал Бойди, он
пошел по другой дороге, повстречал белых гуннов, неизвестно чего наболтал тем, а они,
дикие идолопоклонники, поднялись за ним в наступление на царство... Порчелли, Куттика и
Алерамо Скаккабароцци, коего прозвище лучше не произносить, вспомнив, чему обучились
на строительстве Александрии, стали уговаривать тамошних жителей, что четыре добрых
стены поавантажнее их голубятен, к чему и сумели склонить великанов, тех самых, что были
приставлены выдалбливать ниши для жительства в утесах. Те стали учиться вымешивать
растворы и формовать сушенные на солнце кирпичи. На окраине города после этого выросло
пять или шесть новодельных домов. Но в одно замечательное утро все дома захватили
безъязычники, прирожденные бродяги, дармоеды и тунеяды. Они прижились и начали
задираться с великанами, гонять их камнями, хоть и не слишком толково. Бойди все дни
заглядывал в устье прохода: что за погода там стоит? В общем, всякий придумывал, как
занять время. Мы привыкли к отвратительной еде и в довершение всего уже не могли жить
без бурка. Да, мы основательно расслабились, поскольку царство лежало от нас почти в двух
шагах, то есть в каком-то годе пути, при благоприятных условиях... Нам не предстояло
ничего открывать, не надо было искать путь; достаточно было дождаться, пока на этот путь
нас направят евнухи. Мы пребывали, если можно так выразиться, в счастливом томлении и в
благотерпимой праздности. Все мы, кроме Коландрино, были уже в летах; мне перевалило за
пятьдесят, в этом возрасте человек умирает, если давно не умер. Возблагодарим Господа,
надо думать, воздух в том краю был здоровый, все мы помолодели, я стал выглядеть на
десяток лет моложе, чем в день приезда. Мы были крепки телом и мягки духом, позволь уж
мне сострить. Мы так приладились к нравам насельников Пндапетцима, что даже увлеклись
их теологическими разногласицами...
- За кого вы были?
- Да, в сущности, все это началось, потому что Поэт просто с ума сходил, не мог
обходиться без женщины. Подумать только, ведь обходился даже бедняжка Коландрино, но
он был просто ангел во плоти, как и его покойная сестра. Я понял, что мы окончательно
свыклись с видом здешних, когда Поэт начал вздыхать по одной из паноций. Ему нравились
ее ниспадающие уши. Он распалялся от ее белой кожи, находил ее фигуру чувственной, а рот
- красиво очерченным. Подсматривая, как паноций спаривались на лугу, он воображал, до
чего это может быть насладительно. Паноций оборачивали друг друга ушами и
совокуплялись будто в раковине, или будто быв начинкой в тех пирожках из винных
листьев, которыми мы угощались, пересекая Армению. Упоительно это должно быть,
повторял Поэт. Однако, нарвавшись на отпор от той паноций, к которой подкатил с
авансами, он переметнулся на фемину блегмов. В этой фемине, на его взгляд, если
пренебречь отсутствием головы, прельщали тонкая талия и манящая вагина, а кроме того,
необыкновенной представлялась возможность лобзать в губы женщину, в то же время лобзая
ее в живот. Он повадился в это племя и меня стал водить на их сборища. Блег-мы, как все
страхолюды в той провинции, иноплеменцев не пускали на свои духовные собрания, но это
не относилось к нам, о нас никто не предполагал, что мы можем мыслить худо, наоборот,
каждое племя полагало, что мы мыслим точно как они. Единственный, кто мог бы порицать
нашу смычку с блегмами, был, разумеется, Гавагай, но верный исхиапод обожал нас, и все,
что мы делали, было в его глазах самое должное. И по наивности и от любви к нам он
тешился иллюзией, будто мы посещаем блегмов, чтобы втолковывать тем, что Иисус был
приемным детищем Бога.
Церковь блегмов находилась на уровне почвы, построен был только главный вход с
двумя колоннами и тимпаном, остальное дыра в скале. Иерей сзывал паству, поколачивая
молотком по каменной плите, оплетенной бечевками, и благовест был как от треснутого
колокола. Внутри находился один престол с лампадами, в которых было налито такое масло,
которое на нюх казалось животным жиром, из козьего, что ли, молока. В храме не было ни
распятий, ни каких-либо иных образов, потому что, как объяснил им блегм-сопрово-дитель,
будучи убеждены (единственные мыслящие праведно среди многочисленных
инакомыслящих), что Слово не пре-существимо в плоть, блегмы не обожают образы образов.
По тем же самым причинам они не воспринимают всерьез евхаристию, и их служба
отправляется без причащения Святым Дарам. Нет у них и чтения Евангелия, поскольку оно
повествует о заблуждении.
Баудолино спросил, какое же богослужение они могут тогда совершать, и
сопроводитель ответил, что они купно встают на молитву, после чего все соборно
обсуждают великую загадку лжевоплощения, которую никак не могут уяснить. И точно,
после того как все блегмы на коленях провели полчаса в диковинных вокализах, иерей
открыл те дебаты, которые они звали священным собеседованием.
Один из прихожан поднялся и начал с того, что, может статься, Иисус, приемля
страсть, не был настоящим призраком, ибо это бы означало обманывать апостолов, а был
вместо этого высшею силой, эманируемой Отцом, то есть был Эоном, облекшимся в сущую
человеческую плоть некоего плотника из Галилеи. Другой оратор заметил, что как уже
допускалось некоторыми, Мария, вероятно, произвела на свет человеческое существо, а Сын,
который не мог облечься в плоть человека, прошел сквозь нее как вода протекает сквозь
трубу, а может, и проник в нее через ухо. Тут зазвучал хор возражений, многие вскричали:
"Павликианин! Богомил!" - имея в виду, что сказавший примыкает к еретическому учению,
и действительно, его выгнали вон из храма. Третий оратор дерзнул в том духе, что
пострадавший на кресте вообще был Киренеянином, заступившим на место Христа в
последний момент, но другие его оспорили, что-де дабы заступить на место кого-то, этот
кто-то должен существовать. Нет, ответил дерзкий оратор, этот кто-то замещенный именно и
являлся призраком Иисуса, а призраку невозможно страдать, в то время как без страдания не
было бы искупления. Снова брань и поношения: собрание не желало, чтоб протаскивалась
теория, будто род человеческий искупился каким-то бедолагой из Кирены. Четвертый
выступавший напоминал, что Слово низошло на тело Иисуса в виде голубки во время
крещения в Иордани; но он, несомненно, перепутывал Слово и Дух Святый, к тому же
усво-яющее тело не было призраком. В этом случае все собравшиеся блегмы не имели бы
оснований зваться так, как они зовутся по справедливости: нетленнопризрачниками!
Увлеченный говорением, задал вопрос Поэт: - Но если невоплощенный Сын был
всего-навсего призраком, почему в Гефсиманском саду он отчаивался, а на кресте
жаловался? Что за забота нетленному призраку, если ему загоняют гвозди в руки, которые
всего-навсего видимость? Что, он прикидывался, как гистрион? - Вообще-то Поэт совался с
расспросами, рассчитывая соблазнить, проявивши себя остроумно и любознательно, ту
самую фемину блегмов, на которую положил глаз; но получилось наоборот. Все завопили:
"Анафема, анафема!" - и наши друзья почувствовали, что наступает время покидать
гостеприимный синедрион. Таким образом вышло, что Поэт по причине теологической
незрелости лишился случая утолить свое весьма назревшее вожделение.
Пока Баудолино с прочими христианами предавались подобным изысканиям, Соломон
опрашивал поголовно все население Пндапетцима, ища потерянные колена. Давешняя
обмолвка Гавагая о раввинах обещала привести к цели. Но разноязыкие страшилища, может,
и вправду не знали, а может, считали тему запретной; Соломон оставался несолоно
хлебавши. Наконец один евнух сказал ему, что да, действительно по преданию в царство
Пресвитера явились отряды иудеев, дело было много столетий назад, но потом они решили
снова выступить в дорогу, может быть, опасаясь, что обещанное нашествие белых гуннов
рассеет их и создаст диаспору, так что Богу одному известно, куда эти иудеи ушли. Соломон
решил, что евнух лжет
...Закладка в соц.сетях
