Жанр: История
Баудолино
...й, что по размеру
были крупнее, чем голуби, они вошли в поселок меж крутых гор, у подножия которых
раз-легалась долина с немногочисленной растительностью, будто окутанная легким
туманом. Туман загустевал по мере их хода и постепенно стал непроницаемой тучей, а
горизонт и вовсе превратился в черную полоску, что было особенно заметно по сравнению с
кровавым закатом.
Тамошний люд отнесся к странникам сердобольно, но на знакомство с их гортанным
языком у Баудолино ушел не один день. Все это время их принимали как гостей и
пользовали дичиной - местной горной зайчатиной, во множестве добывавшейся на склонах.
Сумев понять здешних жителей, они узнали, что у подножия горы начинается обширная
провинция Абхазия, и знаменита она следующим: представляет собой безбрежный лес, в
котором царит самая беспроглядная мгла, и не такая, как ночью, когда по меньшей мере
звезды с неба моргают. Нет, здесь царствует именно полный мрак, какой объемлет человека
в глуби пещеры и с закрытыми глазами. Эта бессветная провинция населена абхазцами,
которые прекрасно себя чувствуют, как, тоже к примеру, слепцы в тех местах, которые им
знакомы с детства. Похоже, эти абхазцы вовсю используют слух и обоняние, но каковы они,
никому доподлинно не известно, поелику кто же станет туда подаваться к ним?
Друзья спросили, существует ли другая дорога в страну Востока, а те сказали, что да,
достаточно обойти по кругу Абхазию с темным лесом, однако это, как свидетельствуют
древние повести, потребует десять и более лет пути. Ведь темный лес простирается на сто
двенадцать тысяч салам-ков... Никто не смог понять, каков длиной один саламок, но ясно
было, что больше мили, больше стадия, больше фар-санга.
Они уж пали духом, когда Порчелли, самый малобесед-ливый из компании, напомнил
Баудолино, что у них во Фраскете народ приучен ходить в туманах, хоть режь ножом. А это
похуже, чем совершенная тьма, потому что в сером мареве из-за обмана усталому глазу все
время мерещатся небывалые в мире диковины, и следовательно, даже имея возможность
идти вперед, бредущий останавливается, и путает дорогу, и может провалиться в канаву. - А
как мы делаем в родных краях, - говорил он. - Мы следуем побудке, позыву, вроде летучие
мыши, которых слепее не бывает! Наши туманы не пробивает никакой запах, ноздри забиты
водой и паром, единственное, что удается унюхать, - дух своего тела. Так что, - подытожил
Порчелли, - тем, кто привычен к нашим туманам, тутошний мрак - просто дневная прогулка.
Другие александрийцы его поддержали, поэтому Баудолино и пятеро земляков встали
во главе колонны, а прочие привязались к их коням и следовали сзади, уповая на везенье.
В начале путь был веселый и хороший, казалось, продолжаются родимые туманы,
однако через час-другой стало уже совсем ничего не видно. Ведущие настораживали уши,
улавливая, не хрустнет ли сучок, а если сучок не хрустел, приходили к выводу, что под
ногами травяная поляна. В деревне их напутствовали словами, что эти земли всегда
продуваются сильным ветром от юга на север, поэтому Баудолино то и дело наслюнивал
палец, держал его торчком, этим способом определяя, откуда дует ветер, и правил путь на
восток.
Они узнавали о наступлении ночи по охлаждению воздуха и раскладывали бивак.
Бессмысленное решение, бурчал Поэт, ибо в сплошной ночи можно ложиться на покой даже
днем. Но Ардзруни на это возразил, что когда наступает прохлада, то не слышны и клики
зверей, а потом они снова раздаются, и в особенности явно начинают петь птицы в
преддверии первого тепла. Это знак, что все живые обитатели Абхазии соразмеряют день с
чередованьем тепла и холода, как если бы дело шло о коловращении солнца и луны.
Долгие дни они не замечали людского соседства. Когда закончились припасы, стали
нащупывать на ветвях деревьев плоды, тратили время, наконец находили и поглощали, моля,
чтобы плод не оказался отравой. Зачастую как раз пряный запах нового растительного дива
побуждал Баудо-лино, обладавшего самым чутким нюхом, выбирать дорогу то вперед, то
направо, то налево. Время шло, они все больше приучались доверять ушам и носу. Алерамо
Скаккабароцци, тот, что с кличкой, постоянно вострил стрелы и как только в окрестностях
раздавалось кудахтанье какой-нибудь не слишком проворной птицы, натягивал лук. Не так
уж редко после этого они, отыскав по крику и по плеску умирающих крыльев подбитую
добычу, щипали диких кур и пекли их на тут же наломанном хворосте. Самое странное, что
потерев камни, они получали огонь и зажигали пламя, должным образом красное, но от
пламени не исходило света; у них самих, кружком обступивших костер, ни единым бликом
не освещались лица. Пламя будто бы отсекалось на том уровне, где, насаженная на ветку,
торчала жарящаяся тушка.
Воду они находили без труда, преклоняя слух к журчанию потоков. Двигались вперед
медленно, а однажды обнаружили, что на четвертый день пути оказались в той же точке, из
которой незадолго перед тем вышли: возле пруда оказался у них под руками мусор от
собственного кострища.
Наконец дали себя знать абхазцы. Путники стали слышать едва различаемые голоса,
клекотанье, все это происходило около них, голоса были взволнованные, хотя почти
беззвучные. Похоже, коренные обитатели леса показывали друг другу на невиданных
посетителей, то есть, правильнее сказать, на неслыханных. Тут Поэт для чего-то испустил
дикий крик, и все голоса разом стихли; трепетание травы и листвы указало, что абхазцы в
ужасе ретировались. Потом опять подошли и зашушукались с новой силой, ошарашенные
удивительным вторжением.
Тем временем Поэта что-то зацепила, чья-то лапа, какая-то волосатая, часть тела. Он
хватанул не глядя, кого - же зная, в ответ раздался леденящий возглас. Поэт ослабил
хватку, голоса обитателей отдалились, они, должно- быть, расступились и попятились,
создавая почтительное расстояние.
Несколько дней протекло в этом духе. Ничего нового. Путники шли себе, а абхазцы
кружили поодаль. Может, они были и не те, что в первый раз. Может, одни жители извещали
других о присутствии в роще посторонних. Как-то ночью (да ночью ли?) вдалеке раздалось
что-то вроде боя барабанов или стука по полому стволу дерева. Эти мягкие дроби заполняли
собой все наличное пространство, покрывали многие мили. Путники воняли, что таким
способом абхазцы передают сообщения на расстоянии: оповещают друг друга обо всем, что
делается, в их лесу.
Постепенно они привыкли к своим невидимым сопровождающим., И все больше
притерпевались к темноте, до такой степени, что Абдув, прежде мучившийся от солнечных
лучей, заявил, что теперь, ему полегчало, и что лихорадки больше нет, и он даже опять
вспомнил свои песни. Как-то вечером (да вечером ли?) они грелись у огня и Абдул
отторочил от седла гитару и запел:
Я верой в будущность согрет,
Ведь встречусь я с любовью дальней,
Но после блага жду я бед,
Ведь благо - это призрак дальний.
Стать пилигримом буду рад,
Чтоб на меня был брошен взгляд.
Печаль и радость тех бесед
Храню в разлуке с дамой дальней,
Хотя и нет таких примет,
Что я отправлюсь в край тот дальний.
Меж нами тысячи лежат
Шагов, дорог, иных преград.
Вдруг обнаружилось, что беспрестанно перешептывавшиеся в непроницаемой тьме
абхазцы, все как один, молчат.
Дослушавши до конца Абдулово пение, они, пошже, вознамерились ответить
подобным. Путники ощутили, что сотни губ (были ли это губы?) насвистывают, умильно
повторяют, как певчие дрозды, нежную мелодию. Таким путем без слов сумели найти общий
язык хозяева и гости. Все следующие ночи они друг друга развлекали без устали: гости им
пели, хозяева вторили будто на флейтах. Однажды Поэт для забавы затянул срамословную
песню, от которой в Париже краснели, приходилось, и кабацкие девки, Баудолино подхватил
куплет. Абхазцы не ответили, наступило долгое молчание, а потом один-два голоса снова
начали выводить мотивы, излюбленные Абдулом, как будто извещая, что вот какие напевы у
них в чести. И этим выражалась, сказал Абдул, утонченность их чувств и понятий и умение
отличать хорошее в музыке от плохого.
В своем новом статусе единственного, кому удавалось "говорить." с абхазцами, Абдун
будто заново родился. Мы в царстве нежности, радовался он, а следовательно, я вплотную
приблизился к своей цели! Осталось немного, идем! Да ладно тебе, отвечал ему Бойди. Куда
нам идти? Не здесь ли самое замечательное на всем свете место, в котором даже если есть
уродства, никто совершенно не обязан их видеть?
Баудолино тоже задумывался о том, что перевидав множество див этого мира, долгими
темными днями наконец он сумел наладить мир в душе. Темнота пробуждала далекую
память, возвращала в период отрочества, к родителю, к матери, к милой обездоленной
Коландрине, Однажды в преддверии ночи (да полно, наступала ли ночъ? Наверно, да, потому
что абхазцы приумолкли) к нему не шел сон, и он пошел шататься между деревьями,
обнимая руками листву и что-то неведомое ища. Под ладони ему иодвернулся нежный
ароматный плод. Баудолино закусил мякоть и внезапно преисполнился нестерпимой истомы,
ие ведая больше, спит ли он или все так же бодрствует.
В той истоме ему увиделась, или, лучше сказать, оказалась с ним рядом, будто
видимая, Коландрина. - Баудолино, Баудолино, - уговаривала она своим полудетским
голосом, - ты не оставляй своих странствий, хоть в лесу, как тебе мерещится, и приятно. Ты
ведь шел искать того попа Иоанна, что лишился чаши? Ты и должен возвратить ему чашу, а
иначе кто назначит герцогом нашего Баудолинетто Коландруччо! Уж пожалуйста, ты сделай
мне, что обещал. Мне здесь-то вообще неплохо, да очень я по тебе загрустила.
- О Коландрина, о Коландрина, - метался в крике Баудолино, вернее, думал, будто
кричит. - Замкни уста, ты призрак, ты обаянье, ты дух душистого плода! Покойники не
выходят оттуда!
- И правда, нам не положено, - отвечала Коландрина, - но я очень просилась. Я
говорила: ну как же так, вы только одну весну дали мне пожить с моим мужем, только самую
чуточку. Ну очень прошу вас, ну есть же у вас тоже сердце. Мне тут неплохо, я вижу и
Матерь Божию и всех блаженных, но больно скучаю без ласок милого Баудолино, от
которых мне очень делалось щекотно. Ну, дали совсем немножко времени. Только разок
поцеловаться. Гляди, Баудолино, не знайся с разными женщинами там у себя по дороге, а то,
неровен час, подцепишь еще скверную хворобу, кто их там разберет. Так что давай, руки в
ноги, выбирайсяка оттуда на свет божий.
Она исчезла. Баудолино почувствовал нежное касанье на щеке. Он отряхнул
наваждение и смог заснуть спокойно. На следующее утро он известил товарищей, что надо
выступать в путь.
Упорно следуя на восток, через много дней они наконец различили промельк молочной
светлоты. Темень тихо переходила в серое плотное продолжительное марево. Товарищи
почувствовали, что кружившие около них абхазцы остановились, и уже издалека донесся
прощальный свист. Абхазцы слали им последний привет с кромки новой долины, от
преддверия света, которого, как можно было понять, они опасались. Казалось, что нежный
присвист заменяет им взмах руки, а по милоте и ласковости звука чувствовалось, что они
еще и улыбались.
Протолкавшись через все пласты тумана, путники вышли на солнце. Ослепленные, они
застыли, а Абдула снова стала бить злая лихорадка. Им-то мнилось, что после абхазского
искуса долгожданная земля расстелется перед ними; но пришлось переменить мнение.
Прямо над их головами реяли птицы с человечьими лицами и выкрикивали: "Чью
землю попираете? Воротитесь! Не могите сквернить землю Блаженных! Вернитесь и
попирайте ту землю, что вам была дана!" Поэт сказал, что это явное ведьмачество,
возможно, призванное охранять владения Пресвитера, и убедил всех не останавливаться.
Через несколько дней пути по каменистой пустыне, где не было ни ростка, они
увидели, как приближаются три фигуры. Первая безусловно представляла собой кота, чья
спина была выгнута, волос вздыблен, глаза напоминали горящие угли. Второй зверь имел
львиную башку и по-львиному рыкал, при том что тело у него было козлиное, а стегна как у
дракона. Наверху козьего тулова торчала еще одна голова, блеющая, рогатая. Чешуйчатое
охвостье топорщилось и вилось, тая ужасную угрозу. У третьего из зверей находилась на
львиных плечах и при хвосте скорпиона почти человеческая голова: глаза голубые, тонкий
точеный нос и раззявленный рот, в котором как вверху, так и внизу обреталось по
тройственному ряду заостренных, как бритвы, зубов.
Больше всего опасений вызвал кот, как известно, сатанинский приспешник,
допускаемый в качестве домашнего жильца лишь одними только колдунами. В частности,
ведомо, что от любого существа есть способ оборониться, но не от кошки, перед ней не
успеешь ты выхватить меч, как она уже выцарапает тебе зенки. Соломон бормотал, что не
следует ждать ничего доброго от творения, не помянутого в Книге всех Книг. Борон сказал,
что имя второго существа - безусловно, химера. Одна она, существуй на свете пустота,
могла бы летать по ней с жужуканьем, высасывая мысли из голов у людей. Третье животное,
гадать и не надо, было опознано как мантихора, почти тот самый зверь половый (беложелт,
левкохр), о коем писал он Беатрисе множество времени тому (сколько лет назад? что делать,
чтоб вспомнить?).
Три чудовища двигались путешественникам навстречу. Кот - на мягких пружинистых
ногах, два другие - полные злонамеренности, нонемного медленнее кота, так как зверю,
слепленному из троих, труднее приспосабливаться к сложным подвижкам и поворотам.
Первым перешел к действию Алерамо Скаккабароцци, неприличное прозвище, никогда
не расстававшийся в этот период с верным луком. Он отправил стрелу коту прямо в центр
лба, тот был сразу убит. Увидя это, химера прыгнула мгновенно вперед. Храбрый Кулика из
Куарньенто гаркнул, что дома усмирял и бешеных буйволов, и пошел на химеру, чтоб
пронзить ее, но она в ответ скакнула прямо-таки ему на плечи и готовилась загрызть его
своей хищной пастью. Тут по счастью подбежали Баудолино с Поэтом и Коландрино и
пошли рубить чудо-юдо мечами, пока оно не ослабило хватку и не грянулось оземь.
Настал черед напасть мантихоре. Против нее стеной встали Борон, Гийот, Бойди и
Порчелли. Соломон с почтительного расстояния кидался в нее камнями, присовокупляя
ругательства на священном языке. Ардзруни держался как можно дальше, темноликий, в
частности и от испуга, а Аб-дул лежал бессильно, сотрясаемый самой неумолимой
лихорадкой. Зверь, похоже, мыслил в этой ситуации с человеческим и в то же время
животным коварством. Трудно было ожидать, что он так ловко отпрянет от атакующих.
Никто из них не смог достать мантихору, а тем временем она ринулась на лежащего
беззащитного Абдула. Тройными рядами зубов она вонзилась больному в лопатку и не
разжимала челюсти даже тогда, когда другие подбежали спасать его. Завывая под ударами
мечей, она все-таки не выпускала укушенного Абдула, из-под клыков обильно текла кровь,
рана разверзалась все страшнее и шире. Наконец, удары четырех остервенелых бойцов
сделали свое, и, теряя жизнь, с неистовым рычанием страшилище испустило дух. Но даже и
у издохшей мантихоры зубы так сильно сжимали истерзанную добычу, что стоило немалых
усилий расцепить их и высвободить Абдула.
После жестокого побоища у Куттики оказался поранен локоть, но Соломон смазал рану
особой мазью и сказал, что не видит поводов к беспокойству. Абдул же еле слышно стонал,
кровь продолжала течь из него.
- Перевязать, - - торопился Баудолино. - Он и так слаб, куда ему терять кровь, - Все
как могли старались остановить кровопотерю, своими одеждами затыкали рваную рану, но,
видно, манти-хора прокусила настолько глубоко тело, что, может быть, зацепила и сердце.
Абдул уже бредил. Бормотал, что принцесса где-то неподалеку, что он не должен
умереть как раз сейчас. Просил поднять его на ноги, приходилось его удерживать, было ясно,
что чудовище впустило в тело Абдула какую-то жуткую отраву.
Уверовав в сработанную собственными руками подделку, Ардзруни вытащил из
переметной сумы Абдуяа голову Предтечи, разбил печать, достал из мощехранительницы
череп и положил его Абдуяу в руки. - Молись, - сказал он, - моли за свое спасение.
- Болван, - презрительно оборвал его Поэт. - Вопервых, он не слышит, а во-вторых, это
неизвестно чья голова, которую ты выкопал из оскверненной могилы.
- Любая реликвия способна поддержать дух умирающего, - парировал Ардзруни.
Близился вечер, Абдул уже потерял способность хоть что-то видеть, он спрашивал, не
возвратились ли они в абхазскую чащу. Осознав, что подступает наивысшая минута,
Баудолино отважился на дело, которое - как всегда, из самолучших помыслов - состояло в
очередном обмане.
- Абдул, - сказал он. - Вот и исполнилось твое самое жгучее желание. Ты прибыл в
место, на которое уповая. Стоило тебе выдержать искус с мантихорой... Видишь? Твоя
прекрасная вдохновительница перед тобой. Она узнала о неразделенной страсти. Из далеких
пределов того благодатного края, где проживает она, заторопилась к тебе, захваченная,
тронутая твоей любовью...
- Нет, - прохрипел Абдул. - Не может этого быть. Сама пришла? Мне даже не
пришлось к ней добираться? Смогу ли пережить подобное счастье? Попросите ее подождать.
А меня поднимите. Прошу вас. Я желаю воздать ей почесть.
- Не волнуйся, друг, не надо, если она решила иначе, отступи перед ее волей. Не
вставай. Приоткрой глаза. Пусть она над тобой наклонится. - И когда Абдул сумел разлепить
веки, Баудолино поднес к его взору, замутненному мученьем, зеркало гимнософистов, и
страдалец смог в нем различить какую-то знакомую фигуру.
- Вижу тебя, госпожа, - произнес он почти без звука. - В первый, в последний раз. Не
гадал, что заслужу такую радость. Но я боюсь, что ты наконец полюбила меня, и от того
истощится моя страсть... О нет, о, прошу, принцесса, это лишнее. Ты наклоняешься за
поцелуем! - Он приставлял к металлу трясущийся рот. - Что же я теперь ощущаю? Горе от
скончания погони или восторг от незаслуженной мной победы?
- Я люблю тебя, Абдул, и это все, - нашел в себе силу прошептать Баудолино в ухо
другу, испускающему дух. Тот улыбнулся. - Да, ты любишь, и это, вероятно, все. Не того ль
я добивался всю жизнь, вытесняя эту мысль из опаски, что все может состояться? Или
именно того я не хотел, опасаясь, что все окажется не так, как уповал? Но теперь я никак не
могу желать иного. Как прекрасна ты, о моя принцесса, и как уста твои алы... - Отпустив
лжечереп Предтечи, отчего тот покатился на гравий, он трясущейся рукой схватил зеркало и,
как мог, протянутыми губами стал тянуться к поверхности, затуманившейся его дыханьем. -
Будем праздновать веселую смерть, смерть печали моей. Госпожа, душа моя, ты была мое
солнце и мой свет, и куда ни шла ты - там весна, а в мае ты становилась луной,
очаровательницей ночи. - Он пришел в себя на секунду и переспросил, потрясенный: - Не
сон ли все это?
- Абдул, - шепнул в ответ Баудолино, памятуя стихи, которые однажды Абдул пропел
ему, - что есть жизнь как не тень убегающего сна?
- О, спасибо, любовь, - отвечал Абдул. Он опять напрягся, и Баудолино держал голову
ему, когда тот трижды лобызал зеркало. Потом откинулся умерший, восковой, при свете
солнца, заходившего за каменные отроги.
Александрийцы вырыли могилу. Баудолино, Поэт, Борон и Гийот, плача о друге, с
которым делили все в жизни с начала самой ранней юности, опустили в могилу бедное тело,
положили на грудь ему инструмент, которому впредь никогда уж не приведется воспевать
далекую принцессу, и накрыли лицо подаренным гимнософистами зеркалом.
Баудолино поднял череп и его раззолоченный футляр и отошел взять суму покойного
друга. В сумке был свиток пергамента с записями песен. Баудолино собирался опустить туда
и череп Предтечи, но потом сказал себе: "Если он отправится в Рай, как я думаю, то эта
штука вряд ли ему там сослужит службу, потому что его примет в объятия настоящий и
целый Предтеча, при черепе и вообще в полном сборе. Как бы то ни было, лучше будет ему в
те места не соваться с подложными мощами, фальшивей которых не бывает. Возьму-ка эту
голову я, и если смогу ее продать, закажу в Абдулову память на эти деньги, вместо
надгробия, настенную доску в какой-нибудь христианской церкви". Он захлопнул голову,
насадил обратно сургучную печать и положил вместе с собственной головой в
чересседельную сумку. На некий миг у него появилось чувство, будто он обокрал мертвеца,
но он тут же убедил себя, что не ворует, а берет в долг и в свое время отдаст. В любом
случае, товарищам он решил ничего не говорить. Все прочее он положил в сумку Абдула и
опустил сумку в могильную яму.
Потом ее засыпали и водрузили сверху, вместо креста, меч умершего друга. Баудолино,
Поэт, Борон и Гийот помолились на коленях, в то время как Соломон с почтительного
расстояния бормотал какие-то напевы, принятые у евреев. Остальные же близко не
подходили. Бойди открыл рот, дабы произнести надгробное слово, но произнес только: - Эх!
- Всяк умрет, как смерть придет, - вздохнул Порчелли.
- Горя много, а смерть одна, - ответил ему Алерамо Скаккабароцци, чье прозвище
лучше не называть.
- На жизнь, на смерть поруки нет, - подвел итог Куттика.
- Все там будем, - заключил Коландрино, который, невзирая на молодость, был
рассудителен на удивленье.
28. БАУДОЛИНО ПЕРЕХОДИТ САМБАТИОН
- Аллилуйя! - вскричал через три дня пути Никита. - Вот она Селиврия, изукрашенная
трофеями. - И впрямь этот городишко с низкими домами и пустынными улицами стоял весь
изукрашенный, потому что, как они узнали, там праздновали день какого-то святого или
архангела. Местное население понацепляло гирлянд даже на одинокий белый столб, мирно
торчавший на околице. Никита пояснил Баудолино, что на вершине столба в незапамятные
времена сподвизался отшельник, и не сошел, пока не умер, и являл миру с верха столба
немалые чуда. Однако люди той закалки, похоже, вымерли, и не по этой ли причине толикие
горести империи?
Они направились сразу к жилищу друга, того, на которого рассчитывал Никита, и этот
Феофилакт, пожилой, гостеприимный, душевный, их встретил истинно по-братски. Он
расспросил о бывших с ними злостраданиях, вместе оплакал участь Константинополя,
показал им дом, где комнат доставало на целую армию, сразу же привечал молодым вином и
изобильными порциями салата с сырами и оливками. Хоть и не те разносолы, к которым был
приучен Никита, но все же добрая деревенская трапеза развлекла новоприбывших от тягот
дороги и от печали по дальнему дому.
- Вы пока не выходите, - сказал Феофилакт. - Здесь уже немало беженцев из
Константинополя, а наши со столичными спокон веков не сильно ладят. Теперь вы здесь и
просите подаяния, а раньше задирали нос. Вот что повторяют здешние... Хлеб вам сменяют
по весу на золото.
И если б одно это! Наведываются пилигримы. Они и раньше вели себя нахально. А уж
теперь, когда узнали, что Константинополь отныне их и их воевода скоро станет василевсом!
Они разгуливают в нарядах, снятых с наших начальников. Вытаскивают из церквей митры,
венчают ими лошадей. Поют наши церковные гимны, перекореживая греческий язык и
начиняя его похабщиной, взятой из собственных наречий. Готовят пищу в наших
церковнослужительных сосудах. Рядят своих девок как знатных дам. Конечно, и это
когда-нибудь прекратится. Но до поры до времени лучше вам пересидеть.
Баудолино и Никите иного и не мечталось. В следующие дни Баудолино продолжал
рассказывать под оливами. У них было прохладное вино и оливы, оливы, оливы, заедая
которыми хотелось снова пить вино, и так до бесконечности. Никиту интересовало, достигли
ли путники страны Пресвитера Иоанна.
И да и нет, отвечал Баудолино. В любом случае, прежде чем чего-нибудь достичь,
следовало перейти Самбатион. Именно об этом приключении он немедленно взялся
рассказывать. До чего нежными, пасторальными красками он сумел расцветить сцену ухода
Абдула, то такой же степени эпично и величественно живописал дерзостную переправу. Вот
доказательство, подумал опять Никита, что Баудолино подобен диковинному животному, о
котором ему, Никите, приводилось только слышать рассказы, но Баудолино-то, может, и
видывал эту тварь, зовомую хамелеоном, она похожа на маленькую козу и имеет свойство
переменять окрас в зависимости от места, от черного до светло-зеленого, и лишь только
белого, лишь только цвета невинности она не умеет воспроизвести.
Подавленные кончиной друга, путешественники опять пошли вперед и оказались у
основания горной цепи. Послышался сначала дальний шум, потом трескотня и грохот
приблизились, прояснились: похоже было, кто-то кидается камнями и глыбами с вершин, и в
этом падении за каждым камнем тянется шлейф земли и гальки, обрушиваясь в долину.
Потом они заметили, что пыль, подобная туману или мареву, повисла в воздухе, но только в
отличие от водяного пара, который замутил бы лучи солнца, тамошняя взвесь так мощно
рассеивала лучи, что возникали мириады отражений, как будто лучи раскалывались о
порхающие атомы минералов.
Тогда Рабби Соломон сумел сообразить первым: - Это Самбатион! - прокричал он. -
Мы близки к цели!
Действительно, перед ними протекала каменная река, в чем они убедились,
пробравшись к ее берегу и ошалев от великого гула, не дававшего практически ни одному
понять, что говорят другие. Это было грандиозное движение валунов и грунта,
неостановимое, и в нем переваливались грудами огромных бесформенных жерновов
угловатые плиты, с гранями режущими, как железо, крупные, наподобие надгробий, а между
плитами шелестели гравий, щебенка, дресва, битыши и голыши.
Пролетая с одинаковой скоростью, будто брошенные шквалом, осколки травертина
колотились друг о друга, по ним скользили крупные отпадыши скал, замедляясь в местах,
где они попадали на каменную крошку; в промежутках круглые булыжники,
отполированные, как водой, постоянным скольжением по камням и через камни, подлетали
высоко в воздух, сталкивались между собой с сухими щелчками и засасывались теми же
воронкам
...Закладка в соц.сетях
